Борода

Не повезло служить в части, где ротный был психопат. Молодой, красивый, рьяный, здоровый как лось. У него была забава драться с каптерщиком-армянином. Как все происходило никто не видел - они закрывались в каптерке и только по звукам ударов о стены можно было догадываться, что там происходит. Время от времени он устраивал десятикилометровые забеги с ритуальным захоронением "бычка", если случалось найти окурок в казарме. Еще любил лично избивать нарушителей воинской дисциплины и однажды неудачно сломал челюсть бойцу, но дело замяли. Меня он не трогал, потому что понимал, что я его сразу сдам военному прокурору - без сантиментов, - "ментов сдавать не впадляк", как гласит негласная заповедь.

Благодаря своим связям с начальником гарнизонной гауптвахты, он мог отправить любого борзого солдатика на губу, без каких-либо ограничений по сроку. Так однажды он нашел в строительном вагончике, где переодевалась наша бригада военных строителей, трехлитровую банку чифира, разбил ее об пол и приказал убрать, а когда я отказался, то объявил трое суток гауптвахты, которые регулярно продлевались, перевалив уже за месяц ареста. Таких как я злодеев собралось столько, что мы спали вповалку в шинелях на деревянных нарах, плотно прижавшись друг к другу, потому что иначе бы все не поместились - начальник крыл крышу на гаражах и каждый работник был на счету. Мы сутками варили смолу во дворе и от черного дыма так закоптились, что уже плюнули на внешний вид и равнодушно принимали очередные взыскания за неподшитые воротнички. Тем ни менее, бриться приходилось регулярно, а лезвий на всех не хватало, поэтому правили бороды чем придется. О дезинфекции никто не думал, потому что любое средство на спирту немедленно выпивалось.

Спустя месяц отсидки у меня лицо покрылось волдырями и бриться я перестал. Поскольку щетина у меня жесткая и растительность на лице густая, то вскоре лицо украсила черная борода. Через день меня стали выводить в санчасть, где лечили фурункулез под лампой. В солдатской шинели без погон, слегка подкопченый и с густой бородой, под конвоем, я напоминал дезертира времен первой мировой. Пару раз начальник гауптвахты вскрикивал от удивления, повстречав по дороге в санчасть наш отряд бедолаг: "А это еще, что такое?!", но, получив разъяснение, временно успокаивался до следующей встречи. С каждым днем борода становилась все гуще, шинель чернее, и вскоре он отдал приказ вернуть меня в часть, чтобы не мозолил глаза своим экзотическим видом.

Когда я вернулся к месту прохождения службы, ротный в компании других офицеров части, пришли на меня полюбоваться пока я брился, возвращая себе человеческий вид.
- Что так интересно? - не удержался я от вопроса, прервав их поток насмешек.
- Че такой борзый, тебе мало, еще хочешь посидеть? - разозлился ротный.
Я решил, что спорить себе дороже, но и офицеры, устыдившись, потеряли всякий интерес к представлению. Через пару недель меня неожиданно перевели в другую часть, в куда более лучшие условия, - где-то всплыло мое личное дело, и начальство решило не рисковать, рассудив, что "политических" стоит держать под надзором поближе к управлению.
А в роте, где я служил, вскоре произошел конфликт с кавказцами, закончившийся массовой дракой с поножовшиной, но уже без моего участия. Ротный чуть было не угодил под трибунал с очередным случаем избиения солдата, и его перевели от греха подальше служить за Полярный круг, и о дальнейших подвигах героя история умалчивает.
А вспомнилось это все в связи с тем, что шинель мне и впрямь к лицу, но борода слишком жесткая и густая, а без нее образ не полный.