За Калиновым мостом

Рабочий материал к роману "Не роман с камнем". Рассказ участвовал в конкурсе «Чарующая тьма. Мрачные истории для уютных вечеров» на сайте "Пиши за гроши" в декабре 2025г. в числе 410 писателей под темой "Кровь на моих руках".
 
ЗА КАЛИНОВЫМ МОСТОМ
           
Невесть какая по счёту моя ночная смена охранника.
 
Она выслала мне своё селфи: подслеповато прищуренные веки, сквозь щели которых, не различить цвета радужки. Матовый блеск лепестков огромного бутона тюльпана прикрывает малую часть лица. Припухшие губы. Может быть, она только что плакала. 
 
Я едва дождался загрузки снимка: ну как тут не психовать на неустойчивую связь! Мне хорошо слышно, как одно за другим осыпаются, вибрируя где-то во чреве плитки андроида, нескончаемые сообщения -- послание за посланием.
 
"Почему “Скарлетт”, – думаю я, – если, к месту и ни к месту, цитирует “Собаку на сене”? Не уместнее ли было назвать себя Дианой”.  
 
Прокручивая сегодняшнее наше общение, я вспомнил очередной её, незнакомый для меня, никнейм к присланной для прослушивания песенки.
 
Да, я – влюбчив! И счастлив. Несколько вот уже дней, как я не один. Да, пока виртуально. И что? Зато, она постоянно со мной.
 
"Унесённые ветром". – Я усмехнулся. — Занесенный неизвестно каким ветром в гиблые югорские болота тянь-шаньский эндемик, я бы сказал. Нежный, чудесный цветок. Он погибнет в моих грубых руках. Мне нельзя доверять живое."
 
– Ты куда опять подевался? – наигранно возмущается она в трубку. – Я выслала тебе свои фотографии: если их листать быстро, получится живая картинка. 
 
А мне пришлось перезагружать телефон. На это ушло много времени. Других фотографий на почту, почему-то, не загрузилось: открывались пустые страницы. Мне и сегодня жаль те затерявшиеся где-то в сети снимки.
 
Скарлетт температурила и, лёжа в постели, вечер коротала пустой болтовней со мной.
 
Я не верил в серьёзность её намерений. Не знаю почему, я не мог поверить ей тогда. Ушла бы она в Нави, поверь я в неё?
 
На мониторе – в глухом проеме между двумя дальними складами – завихрения, ползущая плотная туманность, крылья Летающего Змея – не весть что. Чья-то спина уходит во тьму и сливается с весенней грязью, остатками навороченного за зиму снега, испарениями оттепели.
 
Дни стали длиться дольше. Солнце прогревает землю так, что этой энергии хватает ей до утра. Все мои прежние дежурства проходили без происшествий. Сегодня нашелся отважный или отчаявшийся тать?
 
Пытаюсь приблизить картинку – за посеревшим сугробом глухая бетонная стена.
 
Часто слушал от бабки в детстве: “Не твоё собачье дело!” Нет, что вы! Бабушка очень любила меня. Наверное, это я был назойлив и любопытен. От чрезмерного любопытства ей, похоже, удалось меня отучить. Как удивлена была преподаватель психологии в школе охраны, когда я на её пример о случае с коробками(это когда на пути “туда” в стопке двенадцать коробок, а на обратном - одиннадцать) и в шутку, и всерьёз ответил, что я бы и вовсе не заметил, что были какие-то там коробки. “А как вы собираетесь работать в охране!?”
 
Щелкнул автомат закипевшего чайника. Отрываюсь от наблюдения на минуту, чтобы навести очередной бокал кофе. Только кофе день и ночь, утром и вечером. Это залипшие от сахара контакты рисуют такую картину?
 
Далеко в Сургуте, в двухстах пятидесяти километрах от меня, спит сейчас моя тянь-шаньская серебристо-охристая лисица. Что привело тебя сюда из Ферганской долины, поющая дева?
 
Два с половиной часа дожидаться сменщика. Самые паскудные часы в этой работе.
         
Кофе бодрит.
 
Незнакомец на экране вновь показал себя. Я могу нажать тревожную кнопку: по регламенту, не положено выпускать её из рук всю смену. От жетона потеет ладонь, на пальце глубокий мозолистый след от кольца: кажется, оно впилось в мою плоть до конца дней.
 
Случается так, что срабатывает сигналка. Без видимых причин. Ты даже не понимаешь как это случается. Тогда через пару минут из тьмы является пара ослепительно ярких, сливающихся воедино, фар дежурки. Метров триста от поворота с магистрали они летят на тебя половину прожитой тобой жизни или возникают перед тобой тут же – мгновенно. Ложная тревога не приносит удовольствия ни тебе, ни группе твоей поддержки и я удерживаю себя от паники.
 
Я снимаю с пальца постылую “тревожку” и демонстративно кладу её прямо перед собой – всю смену пялиться из угла отслеживающий моё бренное тело глаз камеры.
 
Каждые два часа - обход территории. Не дожидаясь установленного времени, перед самым рассветом, иду проверять обстановку. Спит в своей будке за углом сторожки молодая собака. Время такое, что даже она не может разомкнуть глаза.
 
Ярило и Жива пришли в Самотлор. Мне свежо после душного замкнутого пространства моей прогретой до предбанника сторожки. Я одет по-весеннему, но вышел на воздух в самый холодный час. Ничего! Совсем скоро, два могущественных бога, не заморачиваясь о морали, погонят куда подальше дряхлеющую Морену: убирайся в свой тёмный терем,  дуй к себе в мир Нави.
 
Вскоре я добегу до поворота, миную ближние склады; ещё один поворот и через три бокса – слева от себя -- увижу тот злосчастный тупик, где по монитору явил себя Летающий Змей – этот Цербер, стерегущий скорбное царство своей хозяйки, чтоб ни дай бог кто не нарушил ее покой.
 
Двор покрыт свежим инеем или изморозью. Иногда подо мной с треском обламывается наледь. Оборачиваюсь и вижу цепочку своих шагов. Где-то под жестким настом слышно журчание. Капель с крыш. Если кто побывал на территории до меня, обязательно останутся следы.
 
Ощупываю каждый замок, дергаю его - так положено: с ними всё в порядке. 
        
Луч фонаря упирается в бетонную стену, за которой болотистый пустырь. Слышу редкие всплески воды из далека: словно кто-то старается не шуметь веслами. Фонарь выключаю, прислушиваюсь. Кажется, тихо.
 
Нахожу узкую брешь в стене и протискиваюсь на кромку отсыпанного людьми берега.  
 
Мне нравятся местные топонимы: Вампугол, Вармега, Баграс, Кульёган - во всем чудится что-то медвежье. Сам я снимаю каморку на улице Рябиновой, так почему же не могу выйти сейчас на реку Смородину – прямиком на Калинов мост? 
 
“Где оно выросло это чудо?” — Я стараюсь запомнить пришедший в голову поэтический образ Скарлетт и повторяю про себя, как прокручиваю:
“Издали, из чего-то невероятного, необычайного – не золотого яйца, разбитого мышью? — вышло счастье в коротком халате... От подножий Хан-Тенгри... Я под имя твоё проставляю хештеги”. – Ворочусь, не забыть записать.
 
Нижневартовск. Река Смородина. Калинов мост... Чернобог, не иначе.
 
Челн скользит беззвучно, натыкаясь на кочкарник. Когда берег сквозь туман принимает очертания тверди, Чернобог откладывает весло и, приладив себе волчью голову, жутко завывает туда, где в набегающие тучи скрывается луна. Оба прислушиваемся: полнейшая тишина в ответ.
 
Вижу как причалила лодка и сходит на берег человек в капюшоне. Лица не видно. По фигуре, мужичок лет пятидесяти. “Идет в двух шагах мимо сторожа и не видит его”? – думаю я, сжимаясь в тени своей щели. 
 
Чернобог выходит на залитую лунным светом поляну, где ходит женщина в замызганной на вид белой одежде. Женщине далеко за шестьдесят, но лицом моложава, когда-то явно была красавицей.
 
Он движется в её сторону, ничуть не отдаляясь от меня. Женщина – ровно плывёт: замерев на месте, – не сделав и шагу, – она всё приближается ко мне и Чернобогу.
 
Не большой любитель балета, я почему-то вижу в ней танцовщицу. Сухость её тела, отточенность движений, повороты головы – являлся образ стареющей балерины. Женщина была отталкивающе красива.
 
Я смотрю на завораживающее лицо и не могу понять, что ее так состарило: как не вяжется со старостью эти ее стать и природная, исконная, видимо, привлекательность.
 
"Держи меня за руку", – я ловлю себя на мысли, что продолжаю думать о Скарлетт, (быть может, я сравниваю их), в голове звучит её голос: – "Так не бывает, чтобы всё было хорошо!” 
 
“Очень разные мы. Разность притягательна, но слишком всё разом. Кому нужны мои проблемы! Зачем они ей!”
 
Прошлогодняя трава балерине доходит до пояса. Сейчас я хорошо разглядел на ней дорогое легкое мокрое платье. Прилипая местами к телу, оно облегает ее фигуру. Чернобог жестом указал на дымящийся местами подол чаровницы.
-- Эти девки как дети, -- гася тлеющий подол, ухмыляется Мара.
 
Чернобог ничего не ответил и лишь с укором смотрит на собеседницу.
      
-Ты ждешь от меня невозможного! Она же просила его! Она звала его с собой в горы. Ты сам это читал, помнишь? Это он предал ее. Что ты думаешь сказать ему?
 
“Все люди предают!” Я грешу подобной установкой, много раз обжегшись на молоке.

– Я сама была замужем дважды. За одним и тем же человеком. Отцом двух моих дочерей.... – Я   слышал эти слова от Скарлетт сегодня, буквально, пять часов назад. Конечно, сейчас меня рездавили те же слова из уст Мары!
 
Чернобог молчал. Мара повернула голову и пристально глядя в его лицо, по женски надменно, бросила ему:
– Не вали всё в кучу! Она сама ищет меня.
 
Мара, пропустив стебель цветка сквозь пальцы, не срывая, держит бутон в ладони. Склонясь над ним и зажмурив глаза, она вдыхает его аромат, долго и бесшумно втягивая раздувающимися ноздрями воздух – как лошадь:
– Они назвали его «тюльпан Грейга». Правда, чудно, Елисей? Ты помнишь Грейга?
 
Чернобог в ответ неопределенно пожал плечами. Неожиданно, он схватил женщину за голый локоть и злобно произнёс:
– Оставь её в покое, Марфа.
 
“Мара - Марфа, Велес - Елисей”, - кружило в моем мозгу пришедшее понимание.
 
– Пусти, скопец! Я ее не звала, – настойчиво и убежденно повторила женщина, с трудом высвобождая локоть из цепких костлявых пальцев Велеса. – Она сама меня всю жизнь искала.
 
Мара массирует себе сдавленный локоть, во взгляде, брошенном на обидчика, считывается укоризна.
 
– Смотри сам. – Она подошла ближе к мерцающим нитям и провела по ним подрезающим жестом. Целый дождь сверкающих лунным серебром человеческих душ. Её ладонь натыкаясь на луч, не причиняла тому никакого вреда. Он словно пронизывал её плоть насквозь. Теперь Мара взялась за нить левой рукой чуть выше своего лица, повернулась с этой нитью к Елисею и подставила ладонь, но слабый сноп света не пробивал тьму ниже плоти.
- Ты видишь? 
 
Мара повела ладонь кверху, пока не зачерпнула пригоршню дрожащей субстанции. 
 
Сколько раз мне приходилось видеть подобные картины именно так: черный лоск асфальта; то, что только что было автомобилем; отблеск холодного света от горячей, дымящейся еще, неопределенного  в кромешной тьме, цвета глянца крови. Невесомое испарение отлетающего облачка души. Я всегда понимал, что это всего лишь сцена из триллера. Но хорошо знаю и узнаю сейчас машину Скарлетт.
        
— Ты же видишь, она ещё жива, – с уходящей надеждой как бы просил Елисей.
- Она пока – жива, – с иронией уточнила Марфа. – Вот не узнаю тебя иногда, Чернобог. То ты с готовностью возишь эти души снопами, тут артачишься с провинциальной певичкой. Я не ревнива, но собственница как любая другая. Ты все еще винишь меня за измену? А мог никуда не уходить. Не сам ли ты причислил себя к рогоносцам?
 
Она захохотала в ночи каким-то жутким смешком.
 
Потерявший мать щенок в поисках любви и ласки, льнет к чужим людям, семенит за ногами прохожих, в надежде на взаимность. Я влюбчив, а это - несчастье. Наивная и доверчивая собачонка, как я похож на неё!
 
Чернобог с сожалением и болью глядел на ту, что когда-то была ему суженой.
— Я могу понять умом:  ты есть тот самый Тёмный Лик Великой Матери, прекрасная Богиня зимы, смерти и вселенской справедливости. Да, ты символ разрушения того, что уже отжило свое. Такова твоя суть во Вселенной: очистить мир от всего омертвевшего, отжившего, ненужного, лишнего. Могу понять умом и не могу принять это сердцем.
 
Мара словно серпом срезала лунную нить, бросила её к ногам Чернобога и, обнюхав брезгливо, отряхнула ладони.
— Возьми. Инспектор  всё зафиксировал в протоколе.
 
Как я возненавидел эту тварь в ту минуту! “Ты сама скоро сдохнешь! Дерзкие парни спалят твое мерзкое чучело, а румяные девки спляшут, разнося подолами и сверкая босыми пятками то, что останется от тебя пеплом”.
 
Чувствую беззвучную вибрацию в кармане брюк. Какого чёрта! кому не спиться в такую рань?
– Тут кто-то есть?! – обернулся на свой челн Чернобог. 
        
Оба они прислушались:
– Этого не может быть: телефоны забирают на вратах. Показалось. – отвечала она.
– Тебе и мне показалось?
 
Я отступил шаг назад – из бездны мира Нави в бездну мира Яви.
    
Пробравшись между складами на освещенную площадку,   обернулся: глухая бетонная стена серела на фоне чернющего небосвода, усыпанного холодными звёздами.
 
Опять заверещал, заелозил в кармане телефон. Уже на бегу к сторожке я отвечу на вызов и включу громкую связь.
 
Я никогда еще не был так рад услышать ее голос в трубке:
– Ты сейчас где? Уже на обходе?
      
Где-то на склоне Хан-Тенгри в ту минуту свистнул сурок Мензбира и юркнул в свою нору, под куст шлемника – от греха подальше.
 
Что если собачонка в той ситуации была она? Это она искала защиты, крова, тепла, уюта?
 
Я должен был как-то сказать ей это, предупредить. Но не скажу. Меня обделили радостью уметь говорить по душам.
          
Ни всякие отношения можно сохранить, отладить, выстроить.
 
Ровно через год случиться то, что мне показали той ночью там, за Калиновым мостком на речушке Смородиной. Я до сих пор не знаю подробностей происшествия.

Еще через два года на комментарий под одним фото: «was ist pasiert mit irina», увижу короткий ответ ее родной сестры: «verstorben autounfal» и не стану искать перевода с немецкого.

Я и сегодня частенько подношу ладони к носу: всё мне кажется они хранят на себе память той ночи.