1929 часть 11

Натали сидела в электричке, увозившей её в Москву, к тому другому Сергею и к будущему, которое казалось спасением — чистым листом. За окном мелькали серые предзимние поля. Она чувствовала не радость, а ледяное, решительное спокойствие. Всё кончено. Всё позади.

Резкий, душераздирающий скрежет металла, удар, хаос, темнота.

Очнулась она уже в больничной палате. Первое, что она увидела, — это лицо Сергея. Её Сергея. Оно было серым от усталости, исчерченным морщинами страха, но в глазах светилось такое безумное, безудержное облегчение, что она не поняла.

— Ты… как я… — её голос был слабым.— Всё хорошо, родная. Всё уже позади. Ты жива. Это главное, — он взял её руку, и его пальцы дрожали.

Потом пришёл врач и объяснил: ретроградная амнезия. Мозг, защищаясь от травмы и шока, стёр несколько последних месяцев. Год? Возможно. Она помнила работу, дом, Сергея. Но всё, что было связано с Аксовым, с падением, с больницей, с московскими знакомствами — растворилось в тумане. Исчезла и память о недавней беременности, о которой она, оказывается, ещё не успела ему сказать. О маленькой, несостоявшейся жизни, потерянной в той аварии.

Для Натали мир сузился до белых стен, боли в теле и его руки, которая не отпускала её. Он был её якорем в этом потоке непонимания. Он кормил её с ложки, читал вслух, молча сидел рядом, когда её мучили головные боли.

Когда её выписали, Сергей повез Натали домой на такси из больницы. Дорога была тихой; она молча смотрела в окно на проплывающие мимо знакомые и незнакомые улицы. Когда машина остановилась у подъезда кирпичного девятиэтажного дома, Натали удивлённо подняла брови.

— А куда мы приехали? — спросила она, выходя и оглядывая фасад.

— Домой, — просто сказал Сергей, беря её небольшую сумку.

— Разве мы здесь живём? — в её голосе звучала лёгкая тревога, смешанная с любопытством.

Сергей понял: она не помнила. Не помнила ни переезда год назад, ни долгих поисков, ни радости от новоселья. Этот дом для неё был чужим.

— Да, дорогая, теперь мы здесь живём, в этом доме, — мягко произнёс он, направляясь к входу.

У Натали загорелись глаза, как у ребёнка, которому показывают что-то волшебное.

— А на каком этаже?

— На пятом, родная, на пятом, — сказал муж, подзывая лифт.

— Это же превосходно! — обрадовалась она, и её искренний восторг пронзил Сергея острой, сладкой болью. Для неё всё было впервые. Для него — горьким напоминанием о том, что утрачено.

Она осторожно вошла в распахнутую им дверь, словно переступая порог не просто квартиры, а новой жизни. Сняла куртку, внимательно оглядывая прихожую, и медленно пошла осматривать жильё, прикасаясь к стенам, шкафам, будто читая пальцами невидимые письмена. Сергей шёл следом, следя за её реакцией, ловя каждый взгляд.

— А мне здесь нравится, — наконец резюмировала она, поворачиваясь к нему с улыбкой. — И как давно мы здесь живём?

— Да уже больше года, — стараясь быть оптимистичным, произнёс Сергей.

Улыбка на её лице замерла, сменилась лёгкой тенью.

— Это получается, что больше года у меня стёрлось из памяти? — печально сказала Натали. — Но мне в больнице сказали, что мозг защищает человека, стирая ему память от самых вредных и травмирующих событий. Но ведь авария не могла длиться больше года… Почему же у меня так много стёрлось?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Сергей подошёл, взял её руки.

— Девочка моя, давай мы сейчас не будем задаваться этими вопросами. Ведь тебе доктор сказал, что память постепенно восстановится. Главное — ты жива, здорова и мы вместе.

Он говорил успокаивающие слова, а сам про себя думал, сжимаясь от внутренней дрожи: «Лучше бы не вспоминала. Лучше бы этот год навсегда остался пустым местом». Воспоминания о тех проблемах, ссорах, отчуждении, что наполняли тот пропавший год, были для него ядом. Её неведение казалось хрупким спасением.

— Ладно, — Натали, словно устав от мысленного напряжения, махнула рукой. — Я воспользуюсь тем, что у нас есть ванна. Очень хочется смыть с себя больничный запах. Ты поможешь мне? А у нас есть пена для ванн?

Он кивнул, благодарный за эту смену темы. Пока вода наполняла ванну, он нашёл баночку с морской солью и пеной, купленную ещё в надежде на такие мирные, обычные моменты.

Помогая ей раздеться, он старался не смотреть, но не смог не увидеть. На её теле, таком хрупком и знакомом, цвели огромные пятна синяков — от грозного малинового и фиолетового до жёлто-зелёных следов заживления. Каждое — немое свидетельство той страшной аварии, от которой её мозг сбежал, стерев год. Сергей сглотнул комок в горле, глаза неожиданно затуманились. Он отвернулся, делая вид, что проверяет температуру воды.

— Всё нормально, залезай, — его голос прозвучал хрипло.

Он помог ей сесть в белую, душистую пену, скрывшую под собой картину ушибов. Взяв мягкую губку, он осторожно, с почти религиозной нежностью, стал водить ею по её спине, плечам, рукам, как будто смывая не только больничную пыль, но и весь тот кошмар. Она закрыла глаза, расслабившись, и тихо вздохнула.

— Как хорошо…

Он молча кивал, смахивая украдкой предательскую влагу с ресниц. После ванны он, словно драгоценность, завернул её в большое мягкое полотенце, подхватил на руки — она показалась ему невесомой — и отнёс в спальню, уложив в свежезастеленную постель.

— Ну, иди же скорее ко мне, — позвала она, когда он вернулся из ванной. — Я по тебе так соскучилась за этот месяц, проведённый в больнице.

«Она думает, что только месяц мы не жили вместе. А не целый год холодности и отчуждения, — пронеслось в голове у Сергея. — Грустить от этого или радоваться?» Он лёг рядом, и она сразу прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею.

— Обними меня покрепче, поцелуй меня послаще, я устала от разлуки, от тоски… — прошептала она, и вдруг задумалась. — Откуда я это знаю, эти строчки? Впрочем, не важно. Я так соскучилась по нашим объятиям, что никак не могу насытиться ими. Как будто не месяц прошёл, а гораздо больше.

Её руки обвили его, цепко и доверчиво. А потом она отодвинулась, чтобы взглянуть ему в лицо, и её брови удивлённо сдвинулись.

— А почему у тебя глаза влажные? Ведь всё хорошо?

Он увидел в её взгляде ту самую Натали — ту, что была до всех бед, до всех обид, ту, что он так боялся потерять навсегда. И его сердце сжалось от приступа такой острой, болезненной нежности, что дыхание перехватило.

— Да, теперь всё хорошо, — прошептал он, притягивая её к себе. — Это от радости, что ты со мной.

И он начал целовать её — осторожно, благоговейно, избегая синяков, касаясь губами висков, уголков губ, закрытых век. Каждый поцелуй был и клятвой, и просьбой о прощении, и молитвой о том, чтобы эта хрупкая реальность — где они снова вместе, где она снова его — не рассыпалась, как мираж. Он держал её, чувствуя, как её дыхание выравнивается и становится глубже, и знал, что будет беречь этот новый, хрупкий мир, возникший из руин памяти, любой ценой. Даже если этой ценой будет молчание о прошлом.

Когда её выписали, они вернулись домой. В их старую, знакомую квартиру, где всё было на своих местах. Она инстинктивно тянулась к нему, ища защиты в этом полусотканном из обрывков мире. А он… он создал для неё идеальную, бережную реальность. Он вынес с глаз долой всё, что могло напомнить о том году: спрятал старые фотографии, сменил её духи, даже переставил мебель. Он стал рассказчиком их жизни, тщательно избегая тёмных глав. Он говорил: «У тебя был тяжёлый период, ты много работала, переутомилась». И она верила. Потому что в его заботе не было фальши — была лишь титаническая, испепеляющая любовь и груз вины, который он нёс в себе молча.

Сны начались через несколько месяцев. Сначала смутные: ощущение позора, запах больничного хлорки, чьи-то гневные глаза (Аксова?). Потом чётче: обрывки стихов, которые она будто бы читала, чувство липкой, грязной измены самой себе. Она просыпалась в холодном поту, а он уже был рядом, качал её, шептал: «Это просто сон. Кошмар. Его нет».

Но однажды она увидела во сне его , Сергея. Не того, нежного сиделки, а другого — с тёмным, искажённым болью лицом, стоящего у окна и смотрящего в дождь с таким выражением, от которого у неё сжалось сердце. И во сне он говорил: «Я всё испортил».

Она рассказала ему об этом сне утром. Он побледнел, но взял себя в руки.— Я тогда очень боялся тебя потерять, — сказал он уклончиво. — Наверное, это оттуда.

Но трещина пошла. Она начала замечать странности. Как он вздрагивает при звуке определённой песни по радио (той, что играла в автобусе в ту злополучную поездку). Как избегает разговоров о работе за тот период.
2

Она проснулась от собственного тихого, прерывистого всхлипа. Щеки были мокрыми, подушка — холодной и влажной у виска. В горле стоял ком, а в груди — тупая, ноющая пустота, будто оттуда вырезали что-то важное. Натали зажмурилась, пытаясь уловить обрывки ускользающего кошмара, и они нахлынули волной леденящего стыда и отчаяния: Аксов с его ядовитой ревностью и стихами-плагиатами, позорный побег в пустые связи, больничная палата с видом на голые ветки, чужие мужчины в убогих квартирах, и безысходное решение — брак с тихим, нелюбимым Сергеем из Москвы, как капитуляция перед жизнью.

Она судорожно всхлипнула снова и открыла глаза. В спальне был мягкий утренний свет, знакомый узор теней от тюля на потолке. Рядом на подушке — вмятина, но место было пусто, теплое. И тут ее слух пробил привычный, уютный звук: из кухни доносился тихий звон посуды и запах свежесваренного кофе. Реальность, простая и незыблемая, медленно вернула ее в себя. Она провела рукой по лицу, смахивая следы сна, которые казались такими же реальными, как эта простыня.

— Сергей? — позвала она, и голос прозвучал сипло от пережитого во сне плача.

Почти сразу в дверном проеме появилась его знакомая, надежная фигура в домашнем халате  и футболке. В руках он держал две чашки.— Я тут, — сказал он мягко. Взгляд его, всегда такой спокойный, стал пристальным и внимательным. — Что случилось? Ты плакала?

Он поставил чашки на тумбочку, сел на край кровати и положил теплую ладонь ей на лоб, будто проверяя температуру. Этот простой жест заставил ее глаза снова наполниться слезами, но теперь это были слезы облегчения.

— Такой жуткий сон, — прошептала она, хватая его руку и прижимая к щеке, нуждаясь в тактильном подтверждении его реальности. — Бесконечный, как дурной сериал. Будто прожила в нем целую другую жизнь. Ужасную.

— Расскажи, — попросил он просто, без суеты, поглаживая ее пальцы большим пальцем.

И она рассказала. Сбивчиво, урывками, как вспоминалось. Про наваждение с начальником, про свою слабость и унижение, про то, как он, Сергей, ушел от нее, а она, вместо того чтобы собраться, пустилась в такой постыдный разгул, что закончила в больнице с позорной болезнью. Про отчаяние, толкавшее ее в объятия первого попавшегося, лишь бы не быть одной. Про решение выйти замуж за нелюбимого человека просто потому, что он был «не хуже других» и давал призрачный шанс на тихую гавань.

— И самое страшное, — голос ее дрогнул, — что во сне это всё казалось единственно возможным. Будто у меня не было выбора. Будто я была какая-то сломанная и могла только падать всё ниже.

Сергей слушал молча, не перебивая. Его лицо было серьезным. Когда она закончила, он тяжело вздохнул.— Знаешь, что мне в этом сне самое страшное? — сказал он наконец. — Не то, что ты там натворила. А то, что я ушел. Что я тебя бросил, когда тебе было плохо. — Он покачал головой. — Во сне я, выходит, был дураком и трусом. В жизни, Наташ, я бы не ушел. Никогда. Даже если бы ты сама пыталась меня вытолкать в такой момент. Я бы сидел в соседней комнате и ждал, пока буря пройдет. Потому что это и есть «в болезни и в здравии». Не только про грипп.

Он взял чашку с кофе и протянул ей.— Выпей. Твое, с молоком, без сахара. Самый что ни на есть настоящий, а не сонный.

Она сделала глоток. Горячая, горьковатая, реальная жидкость обожгла язык и вернула окончательно в здесь и сейчас.

— Почему мне приснилась такая мерзость? — спросила она уже тише, почти успокоившись.— Потому что ты устала, — сказал он практично. — На работе тот аврал, ты переживала за проект. Мозг так перерабатывает стресс — показывает самый худший сценарий, как бы говоря: «Смотри, как могло бы быть, если бы ты сдалась». Но ты не сдалась. Ты здесь. Со мной. И мы справляемся — с авралами, со стрессом, со всем. Вместе.

Он встал и потянул ее за руку.— А теперь вставай. Завтрак почти готов. И сегодня, по плану, мы едем за город. На шашлыки. Никаких больниц, никаких чужих квартир. Только свежий воздух и наша с тобой совершенно реальная, немного скучная и безумно любимая мною жизнь.

Натали встала и прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнял ее крепко, по-хозяйски, и погладил по спине.— Всё, кошмар закончился. Он был только там, — он кивнул на смятую подушку. — А здесь — я. И я никуда не денусь.

И в этот момент Натали поняла самую главную разницу между сном и явью. Во сне она металась в поисках острых чувств, чтобы заглушить пустоту, или тихой гавани, чтобы в ней спрятаться. А наяву у нее уже было и то, и другое — целая жизнь, которая была и тихой гаванью, и самым острым, самым важным чувством одновременно. И звали эту жизнь — Сергей.
3

Сергей лежал в кровати и ждал, когда к нему присоединится Натали. Она вошла в спальню, погасила свет и легла рядом, привычно приобняв его, устроив голову на его плече. Несколько минут они лежали в тишине, слушая ночь за окном.

Потром Сергей вдруг спросил, глядя в потолок:— Натали, а почему ты ни разу не спросила, как я жил без тебя тот год?— А зачем? Я не хочу знать, — медленно, уже почти дремая, ответила она.— Почему? — удивился он, поворачивая к ней голову.

Натали приоткрыла глаза и взглянула в полумрак.— Я боюсь знать. Боюсь, что мне придется  поубивать всех женщин, которые могли быть у тебя, — печально призналась она.

Сергей тихо вздохнул.— Вот ты когда мне всё рассказала про себя, про тот год... тебе же полегчало? — спросил он задумчиво.— Да, — твёрдо ответила она. — Особенно когда я поняла, что ты принимаешь меня такую, какая я есть. Без прикрас, без суда. Это было как... сбросить тяжёлый рюкзак с камнями, который я тащила на спине одна.

Она внимательно посмотрела на него, и в темноте её глаза блестели.— Позволь же и мне облегчить душу, — глухо произнёс Сергей. — Но это не про женщин. Поверь, ты и только ты занимала весь мой ум и сердце. День и ночь. Это было настоящей пыткой.

Натали приподнялась на локте, её лицо стало серьёзным.— Да? А про что тогда?— Про то, что стыдно и мерзко сознавать, но я должен. Меня это гложет всё это время... — голос его дрогнул. Он сел на кровати, отвернувшись. — Это я тогда... заразил тебя. Это из-за меня тебе пришлось лечь в диспансер.

Он выдохнул, будто сбросив со спины валун, который давил на него годами.

Натали застыла.— Как это? Мы же тогда не жили вместе, ты же ушёл, — прошептала она, не веря.— Я тогда достал пузырёк... со штампом этой заразы, — слова давились, выходили с трудом. — И подсыпал тебе в белье. Я дико хотел, чтобы Аксов тебя бросил, думал, тогда ты одумаешься и вернёшься ко мне. Но план сработал только наполовину — ты не захотела возвращаться ко мне, а... пошла ко дну одна.

Натали резко встала с постели и подошла к окну, откинув край занавески. Её силуэт вырисовывался на фоне тусклого света ночного фонаря.— Ах, вот почему он меня тогда приревновал, — тихо сказала она, будто про себя. — Он кричал, отчитывал меня, а я не понимала, откуда эта ярость, чем я её заслужила. Ведь он так и не сказал настоящей причины, хотя наверняка видел, что я в полном непонимании. Меня только бывший сокурсник счёл нужным предупредить. Единственный из всех...

Она замолчала, глядя в чёрное стекло, и казалось, что за ним она видит не двор, а прошлое, сложившееся в новую, страшную мозаику.

Потом она медленно обернулась. В её голосе не было гнева, только странное, отстранённое понимание.— А ведь это... даже хорошо, что ты прервал мои с ним отношения. Я и сама понимала, что они — саморазрушение. Никчёмные, отнимающие все силы и не дающие ничего взамен, кроме пустоты и стыда. Может, это и не был лучший путь, но зато — действенный. Пожалуй, — она сделала паузу, — я даже благодарна тебе за это.

Она увидела, как в полоске света от фонаря мука на лице Сергея сменяется полным, абсолютным недоумением. Он не ожидал ничего, кроме презрения и конца.— Мне... что, давно надо было тебе в этом признаться? — изумился он, и в его голосе прозвучала почти детская растерянность. — Я ведь столько времени из-за этого мучился...— Не знаю, — честно ответила Натали. — Раньше я могла бы этого не принять. Не понять. Всему своё время. А сейчас... сейчас, кажется, это время как раз и пришло.

Она подошла к кровати, где он сидел, ссутулившись, и опустила руки ему на плечи. Её прикосновение было мягким  и тёплым.— Как же хорошо иметь такого умного мужа! — произнесла она, и в её голосе прозвучала не ирония, а странная, горькая нежность.

Сергей не выдержал. Он обхватил её за талию, уткнулся лицом в складки её ночнушки, и его плечи затряслись от беззвучных, тяжёлых рыданий — рыданий облегчения, стыда и невероятной благодарности. Он ждал приговора, а получил прощение, которого не смел просить.

Натали стояла, гладя его по волосам, и смотрела в темноту за окном. В её душе не было больше ни ярости, ни боли от того признания. Была лишь усталая, всеобъемлющая ясность. Они оба были не ангелами. Они оба, в своём отчаянии, переступали границы. Он — подсыпая отраву. Она — разбазаривая себя. И теперь, когда все карты были на столе, они наконец-то могли начать играть в одну игру. Не идеальную, не чистую, но — общую. И в этой общей, выстраданной правде была та самая, хрупкая и прочная основа, на которой только и может держаться настоящая жизнь. Вместе.

4

Когда Сергею пришлось уйти от Натали, казалось, он был зол на весь мир.

Чёрт возьми! Чёрт! Всё идёт прахом. Уйти, чтобы не смотреть на это… на эту её слабость. Или наивность? Не важно. Важно, что этот… этот Аксов, женатый, обременённый, смеет совать свой нос в нашу жизнь. Разрушать то, что было так дорого.

Я не Бог, конечно. Не всесилен. Не смог убедить, не смог стать настолько необходимым, чтобы её глаза даже не смотрели по сторонам. Это гложет больше всего — собственное бессилие. Но если уж я не смог её уберечь, то хотя бы могу сделать так, чтобы и он не чувствовал себя победителем. Чтобы ему тоже было больно. Чтобы он понял, каково это.

Просто навалять — слишком просто и глупо. Будет синяк, скандал, и он, сволочь, ещё больше почувствует себя героем-страдальцем. Нет, нужно что-то тоньше. Удар должен быть по его самодовольству, по этой уютной жизни, где у него есть и семья, и любовница на стороне. Нужно лишить его этого уюта.

Рассказать жене? Прямолинейно, как донос. Жена устроит сцену, он отбреется, они помирятся — и всё останется как было. Слишком примитивно. Нужно, чтобы трещина прошла глубже. Чтобы не просто правда вскрылась, а чтобы его картина мира рухнула.

А если… если его жена сама ему изменит? И он об этом узнает. Вот это будет идеально. Он, такой важный, покоритель женских сердец, окажется просто рогоносцем. Его гордыня будет раздавлена. Он почувствует ту же горечь, что и я сейчас.

Ту самую… пухлую блондинку с речки вспомнил. Его «законную половину». Не в её типаже Натали, совсем. Выглядит… простовато, скучающе. Наверняка дома сидит, чувствует себя непривлекательной. Легкая мишень для мужского внимания, если это внимание будет хоть немного настойчивым.

И кто же сможет это внимание ей уделить?..

Самому?.. Выйти на неё, заговорить, втереться в доверие, сыграть роль влюбленного… Мысль отвратительная и в то же время чертовски заманчивая. Использовать её, как он использовал Наташу. Стать для него тем же, чем он стал для меня — призраком в его собственном доме, тем, кто перечеркнул его право на исключительность.

Но смогу ли я? Целовать эту женщину, притворяться… ради мести? Это же опуститься на его уровень. Стать таким же подлецом. Но разве я сейчас не чувствую себя подлецом, сбежавшим с поля боя? Разве я не горю от злости, которая ищет выхода?

Возможно, в этом и есть справедливость. Не физическая расправа, а зеркальная. Он взял моё — я возьму его. Пусть попробует на вкус эту горечь. Пусть его дом, его крепость, даст трещину изнутри.

Осталось только решиться… и продумать первый шаг. Случайная встреча. Сочувствующий взгляд. Невинный комплимент. Всё начинается с малого. А закончиться это должно его личным адом.

И, глядя на этот будущий ад, может быть, моя собственная боль хоть немного утихнет.

Мысль, как червь, точила изнутри, но уже не просто ядовитая — она обретала форму, обрастала деталями. Сергей понимал: чтобы это сработало, нужно действовать не как озлобленный бывший, а как холодный стратег. Игра должна быть тонкой.

Шаг первый: разведка. Он узнал , что Аксовы живут в новом   районе города . Несколько дней ушло на то, чтобы выяснить рутину. Жена — Ирина — выгуливала собаку (небольшого фокса) каждый вечер, около восьми, в маленьком сквере у дома. Аксов в это время обычно задерживался на работе .

Шаг второй: случайная встреча. Он появился там в тот же час, просто прогуливаясь. Увидел её — в просторной кофте, с задумчивым и немного усталым лицом. Собака тянула поводок.— Прекрасный вечер, — сказал Сергей нейтрально, уступая дорогу на узкой тропинке. Она кивнула, пробормотала «спасибо» и прошла мимо. Ничего. Только первое появление.

На следующий вечер он был там снова. На третий — собака Ирины заинтересовалась его шнурками.— Простите, он такой любопытный, — смущенно сказала она, подтягивая поводок.— Ничего страшного. Я тоже, наверное, выгляжу здесь немного странно, один и каждый день в одно и то же время, — улыбнулся Сергей, делая вид, что признается в небольшой слабости. — После работы голова гудит, нужна прогулка, чтобы прийти в себя. А здесь тихо.— Да… здесь действительно тихо, — согласилась Ирина, и в её голосе прозвучала такая тоскливая нота, что Сергей внутренне ажкнул. Цель поражена. Скука. Одиночество.

Разговор завязался. Непринужденный, о погоде, о том, как собаки помогают сбросить напряжение. Он представился просто Сергеем, без фамилии. Не стал навязываться, просто шел рядом какое-то время. Он заметил, как она впервые за несколько дней встреч внимательно на него посмотрела — не как на часть пейзажа, а как на мужчину.

Шаг третий: создание связи. Он зашел в ту же булочную, куда она заходила за хлебом. «Снова мы тут пересеклись», — улыбнулся он. Предложил донести пакет, раз у них путь один. Она отказалась, но улыбка стала чуть шире.

Он начал считывать её. Неглупая, но придавленная бытом, явно страдающая от недостатка внимания. Её мир, судя по редким фразам, крутился вокруг работы мужа, домашних дел и этой собаки. Никакой искры. Идеальная почва для того, чтобы в неё воткнуть факельчик «интереса».

Как-то раз, когда разговор коснулся книг (он намеренно упомянул популярный роман, который видел у неё в сумке), он мягко пошутил:— Знаете, Ирина, вы, кажется, первый человек за неделю, с кем я могу поговорить о чем-то, кроме отчетов и погоды. Это освежает.Она покраснела. Неловко засмеялась. Но в глазах вспыхнул тот самый огонёк — огонёк значимости. Кто-то увидел в ней не просто «жену Аксова», а человека, с которым интересно.



«Отлично. Идёт как по маслу. Она тянется к простому вниманию, как растение к свету. Её муж, дурак, этого света ей не даёт, он тратит его на чужой огород. Тем лучше для меня. Ещё пара таких „случайных“ встреч, чуть больше личных тем… и можно будет предложить чашку кофе. Не свидание. Просто поболтать».

И сразу же, вслед за этим, внутри поднималась волна гадливости:«Боже, что я делаю? Я разыгрываю спектакль. Я стал актёром в грязной пьесе. Эта женщина ничего мне не сделала. Она просто несчастна. Я использую её несчастье как инструмент. Я становлюсь хуже его. Он хотя бы увлекся по-настоящему, насколько это вообще возможно у таких… А я планирую предательство с холодной головой».

Но мысль о Натали, о её глазах, полных жалости к тому женатику, о собственном унижении — гасила угрызения совести. Злость была лучшим топливом.

Следующая встреча стала переломной. Шел дождь. Он, будто случайно, оказался под тем же козырьком, что и она с собакой.— Опять судьба свела под одним навесом, — сказал он, стряхивая капли с куртки. — Может, это знак, что пора перестать делать вид, что мы просто соседи по прогулке? Мне, честно говоря, с вами интересно. Давайте как-нибудь… без дождя и собак, выпьем кофе? Как два взрослых человека, которым есть о чём поговорить.

Он смотрел на неё прямо, уверенно, но без нажима. Он видел, как в её глазах мелькнула паника, затем проблеск запретного интереса, а потом — та самая скучающая покорность судьбе, которая и была его главным союзником.— Я… не знаю, — сказала она, глядя на мокрый асфальт.— Я тоже не знаю, — мягко парировал Сергей. — Но иногда стоит попробовать то, чего не знаешь. Хотя бы ради того, чтобы вечер запомнился чем-то, кроме прогулки с собакой.

Она не сказала «да». Но она не сказала и «нет». Она сказала: «Мне нужно подумать». И в её взгляде, когда они попрощались, была уже не просто симпатия случайной знакомой. Там был вопрос. Трепет. Смутное ожидание.

Сергей шёл домой, и чувство триумфа смешивалось с омерзением. Первая линия обороны была почти прорвана. Теперь главное — не спешить. Дать ей «подумать», позволить ей самой убедить себя, что это её решение, её порыв к свободе. Он должен был быть не соблазнителем, а просто понимающим другом, который подтолкнет её сделать «шаг к себе». А потом… потом, когда она эмоционально изменит мужу, а физическая измена станет лишь вопросом времени и удобного случая, он сделает так, чтобы Аксов об этом узнал. Не сразу. В самый подходящий момент.

Он уже почти видел это лицо — самодовольное, глупое лицо Аксова, искаженное болью и унижением. Эта картина грела его злобным, темным теплом. И в этом тепле по-прежнему таился лед собственного падения. Но остановиться он уже не мог. Игра была запущена

«Думать» она думала неделю. Сергей видел её в сквере издалека, но не подходил, лишь сдержанно кивал с почтительной дистанции. Он знал — тишина и недосказанность работают на него лучше любых слов. Она должна сама дозреть.

Она созрела. Встретив его у почтовых ящиков (идеальное место для «случайности»), она, краснея и глядя в пол, быстро проговорила:— Сергей… Если ваше предложение насчёт встречи ещё в силе… Муж в эту субботу уезжает на дачу, проверять сруб. Дочку я могу отправить к маме. — Она выпалила это как заговорщица, словно боялась, что слова застрянут в горле.

Сергей сделал паузу, изображая легкое раздумье. Февраль. Мороз. Дача. «Проверять сруб, конечно. Или греться с моей Наташей у печки», — пронзила его едкая мысль.— В субботу… Да, я, кажется, свободен, — сказал он намеренно неопределенно, давая ей почувствовать, что она перехватила инициативу. — Вы позволите зайти часов в пять? Могу захватить того самого Сэлинджера, о котором говорили. «Выше стропила, плотники» — как раз для зимнего вечера.

Её лицо осветилось облегчением и волнением. Кивок был почти детским. Договорились.

Суббота. Пять часов. Сергей шёл к её дому, чувствуя, как с каждым шагом его роль въедается в кожу глубже. Он нёс книгу и бутылку болгарского вина «Кадарка» — достаточно просто, без пафоса, «в гости». Подъезд пахнет щами и запахом табака . Он нажимает на кнопку звонка, слышит за дверью торопливые шаги.

Ирина открыла. В квартире пахло пирогом. Она была в нарядной домашней кофте, волны уложены, на кухне накрыт стол — скромно, но с явным старанием. Домашняя тишина была непривычно густой без присутствия ребёнка.— Проходите… Извините, что навязываю домашнюю атмосферу, но в кафе как-то…— Это идеально, — перебил он её мягко, снимая пальто. — По-человечески.

Они пили чай с яблочным пирогом. Говорили о книгах, о кино, о том, как меняется город. Он осторожно направлял разговор, избегая прямых вопросов о муже, но создавая пространство, где его отсутствие ощущалось как благодать. Он восхищался уютом в доме, отмечал фотографии Аленки на стене («Прелестная девочка, в вас»). Он был идеальным, внимательным, безопасным гостем, который ценит её мир.

Когда стемнело и они переместились на диван, разговор сам собой стал катиться под горку, к личному. Вино делало своё дело, размягчая барьеры. Она рассказывала о своей тоске, о том, как чувствует себя служанкой при этом уюте, как годы растворяются в рутине.— Он хороший человек, — автоматически сказала она про мужа, глядя в окно на темные февральские сугробы. — Но он… отсутствует. Даже когда тут.— Иногда самое тяжелое одиночество — это одиночество вдвоем, — тихо откликнулся Сергей, и в его голосе прозвучала подлинная, не сыгранная горечь. Он думал о себе и Натали в последние месяцы.

Она взглянула на него, и в её глазах стояли слёзы. Не сыгранные. Настоящие.— Да. Именно так.

Он медленно, давая ей каждый миг для отступления, положил свою руку поверх её, лежащей на диване. Она вздрогнула, но не убрала. Её пальцы были холодными. Он почувствовал странное, щемящее сочувствие к этой женщине, к её холодным рукам в её тёплом, пустом доме.

Финал вечера был предопределён. Он не торопился, позволяя напряжению нарастать. Потом был неловкий, нерешительный поцелуй у книжной полки, её шёпот: «Боюсь…». Его ответ: «Я тоже». И это была единственная за весь вечер чистая правда — он боялся. Боялся того, что делает, боялся этой комнаты, этого дивана, где, возможно, спал Аксов. Боялся самого себя.

Они сидели на диване, разговор уже перешёл на личное, на искусство. Сергей, словно вспомнив, с лёгкой улыбкой потянулся к книге стихов, которую принёс.

— Кстати, о сходствах, — сказал он задумчиво, листая страницы. — Вот вам забавный пример. Я как-то в букинисте купил этот томик, а там — закладка. — Он извлёк из книги небольшую чёрно-белую фотокарточку, чуть пожелтевшую по краям, как раз такую, какие раньше в ларьках продавали — портреты артистов.

Он протянул её Ирине. На карточке был молодой человек в театральном гриме, в костюме Чацкого, с пафосным и благородным выражением лица.— Посмотрите. Я тогда поразился. Прямо вылитый молодой я! Тот же взгляд, тот же профиль. Правда же?

Ирина, улыбаясь, взяла карточку, рассмотрела её при свете торшера.— Ой, и правда! Похож. Какой красивый снимок, — согласилась она, радуясь этой доверительной, почти интеллигентной ноте в беседе. Она на секунду задержала фото в руках, а затем протянула обратно.

Но Сергей мягко отстранил её руку.— Оставьте. Как закладку. И как напоминание о том, что искусство и жизнь иногда удивительно перекликаются. — Он смотрел на неё с поддельной, но убедительной нежностью. — Пусть лежит в этой книге. Когда будете читать, вспомните наш разговор.

Это был тонкий и рискованный ход. Отказаться было бы неловко — это просто фото артиста, мелочь. Ирина, смущённо улыбнувшись, положила открытую книгу вместе с фотографией, лежащей на страницах, на журнальный столик. «Потом уберу в шкаф», — вероятно, подумала она.

А Сергей уже мысленно видел другую картину. Аксов, получив анонимный звонок, в бешенстве роется в доме. Он найдёт эту книгу. Раскроет её. И вот она — фотография. Он возьмёт её в руки, присмотрится к лицу. И через секунду его собственное лицо, знакомое Сергею с той самой речки, исказится от ошеломляющего узнавания. Это не просто незнакомый красавец. Это он. Тот самый мужчина, муж Натали, который тогда с усмешкой бросил ему:, "тогда и мне придётся в долгу не оставаться — присмотреть за вашей супругой». И эта фраза прозвучит в его памяти уже не как глупая шутка, а как ледяная угроза, которая только ,материализовалась в виде этой карточки в его собственном доме. Он был здесь. Он оставил свой след. И он знает всё.

Но механизм мести был запущен. Когда он на рассвете, крадучись, выходил из подъезда, февральский колючий ветер ударил его в лицо, словно пытаясь отмыть. Он шёл по хрустящему снегу, и чувство гадливого триумфа смешивалось с отвращением. Первая часть плана выполнена. Физически — да.

Теперь ему нужно было оставить «улику». Не запонку — это слишком криминально, слишком в лоб. Нет, что-то менее явное, но узнаваемое. Он прихватил с тумбочки в прихожей небольшую, ничем не примечательную книжку советских стихов — такую могли купить где угодно. Но он заметил её. И оставил на журнальном столике в гостиной, рядом с диваном. Не на виду, но и не спрятанную. Будто просто забытую после чтения. Если Аксов хоть немного внимателен к дому, он её заметит и спросит. А у неё не будет простого ответа.

Следующий шаг — анонимный звонок. С уличного автомата. Через неделю. Без подробностей. Просто намёк: «Хорошо вам было в прошлую субботу, пока хозяин дачу топил?» Или что-то в этом роде. Пусть червь сомнения начнёт точить его изнутри. Пусть он сам начнёт искать доказательства, сам найдёт эту книгу, сам допросит жену.

Идя по пустынному морозному переулку, Сергей понимал, что перешёл Рубикон. Он был уже не просто обманутым любовником, жаждущим мести. Он стал тем самым подлым существом, которое способно холодно разрушать жизни, прячась за маской понимающего друга. До Аксова месть ещё не дошла, но его собственную душу она уже изгадила насквозь. И остановиться было нельзя. Оставалось лишь дожигать это дело конца .



Несколько недель спустя, в одну из тихих суббот, когда они вдвоем разбирали на балконе старые книги, Натали остановилась, держа в руках потрепанный томик стихов.

— Сергей?— М-м? — он оторвался от коробки с инструментами.— Я тут подумала... — она начала осторожно, ставя книгу на полку. — Мне скоро двадцать восемь . И у нас сейчас так... спокойно и хорошо. Прочно. Как ты смотришь на то, чтобы... попробовать завести ребенка?

В комнате повисла тишина, наполненная только звуком уличных машин  вдалеке. Сергей медленно выпрямился. На его лице не было ни шока, ни отказа — только глубокая, сосредоточенная задумчивость. Он подошел к столу, вытер руки о полотенце.

— Это серьезное решение, Наташ, — сказал он наконец, глядя на нее внимательно, по-взрослому. — Ты уверена? Это не отголосок того сна? Не желание что-то «исправить» или «зацементировать»?

— Нет, — ответила она твердо, сама удивившись этой твердости. — Это пришло как раз после того, как кошмар рассеялся. Не чтобы что-то забыть, а чтобы... добавить. Наполнить наше «спокойно и хорошо» еще и этим смыслом. Общим.

Он кивнул, тяжело опускаясь в кресло.— Ты права, тебе пора. Пора в самом хорошем смысле этого слова. Но мне, Натали... мне почти пятьдесят. У меня уже трое взрослых детей. Я прошел через пеленки, школу, подростковые бунты.

Он помолчал, глядя в окно, будто перелистывая страницы своей прошлой жизни.— Я устал тогда, — признался он тихо. — Устал от бесконечной ответственности, от того, что ты никогда не принадлежишь себе. Сейчас у нас с тобой... тихо. Есть время поговорить, съездить куда-то, просто помолчать. Ребенок — это снова годы без сна, тревог, беготни. В моем возрасте это физически тяжелее. И страшно... страшно не успеть. Не дожить до его взросления, не стать для него надежной опорой.

Натали слушала, сердце ее сжималось, но она понимала каждое его слово. Это был не отказ, а исповедь.

— А еще, — добавил он, глядя ей прямо в глаза, — я боюсь ревности. Не твоей. Его. К моему прошлому, к моим взрослым детям. Он будет приходить в мир, где у его отца уже есть целая жизнь, о которой он ничего не знает. Это сложно.

Он тяжело вздохнул.— Но.И в этом «но» прозвучала вся его любовь к ней.

— Но когда я смотрю на тебя, я вижу не девчонку, которая хочет «игрушку». Я вижу женщину, которая готова быть матерью. Сильной, взрослой. Ты выстояла в таких бурях, где многие сломались. И если ты говоришь, что хочешь этого нашего ребенка... — он замолчал, подбирая слова. — Значит, ты готова и к трудностям, и к моей седине в родительском собрании, и к тому, что иногда мне нужно будет просто присесть отдохнуть.

Он встал и подошел к ней, взял ее лицо в свои большие, теплые ладони.— Ты задаешь мне самый сложный вопрос в моей жизни. Сложнее, чем все инженерные расчеты. Потому что ответ «да» — это не про радость сейчас. Это про ответственность на двадцать лет вперед. Ответ «нет»... это про эгоизм и, возможно, про сожаление до конца дней.

Он прикоснулся лбом к ее лбу.— Поэтому я не скажу ни «да», ни «нет». Я скажу: «Давай попробуем». Не как романтики, а как взрослые люди. С пониманием всех рисков и всей тяжести. Если судьба и медицина будут на нашей стороне — мы встретим этого малыша как самое большое и немножко безумное чудо в нашей жизни. А если нет... у нас уже есть чудо. У нас есть мы. И этого, — он обнял ее, — мне хватит, чтобы быть счастливым.

Натали прижалась к нему, и ей не нужны были другие слова. В его ответе не было страстного восторга юноши, но была титаническая, взвешенная любовь зрелого мужчины, который, зная цену всему, все же был готов отдать свой покой ради ее счастья. И в этой готовности было больше подлинности, чем в тысячах легкомысленных обещаний.

Она поняла, что их ребенок, если он придет в этот мир, будет самым осознанным и желанным. Потому что его появление будет не случайностью, а выбором. Выбором двух людей, прошедших через штормы к тихой пристани и теперь готовых вместе строить новую лодку для нового плавания.



Заканчивался больничный, оставалась всего неделя. Сергей пришел с работы, Натали накормила его ужином, и когда он взялся за просматривание газеты, Натали подошла к нему сзади, обняла за плечи и сообщила:

— Сережа, я хочу уволиться с той работы. Я как подумаю, что мне туда надо опять ходить, притворяться . Я хотела бы начать с чистого листа.

Сергей аккуратно отложил газету, положил свою руку на её ладони, обнимавшие его плечи, и мягко потянул её, чтобы она села рядом.

— Знаешь, я тебя прекрасно понимаю, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я сам об этом думал, но не решался предлагать. После всего, что было, возвращаться в ту атмосферу — это пытка. Не надо себя мучить.

Он помолчал, обдумывая следующее.

— Увольняться, конечно, нужно. Давай только решим, как правильно это сделать. Ты готова уволиться прямо сейчас или хочешь сначала найти что-то другое? Финансово мы потянем — мы же откладывали на машину. Главное — твое спокойствие. Начинать с чистого листа — это здоровая и правильная мысль. Ты заслуживаешь работы, где тебя уважают и ценят.

Натали вздохнула с облегчением, словно с плеч свалилась тяжёлая ноша.



Голос её, звонкий и узнаваемый, пробился сквозь гул коридора. Аксов, проходивший мимо, замедлил шаг. Натали. Уже сдаёт документы. Мысль ударила неприятной тяжестью, но ноги сами повернули к дверям оформительской. Он толкнул дверь, будто случайно.

В комнате пахло чаем и её духами — лёгкими, цветочными. Она стояла у стола, высыпая из яркой коробки конфеты в вазочку. Зина и Нина оживлённо что-то спрашивали. Валя разливала чай.

— …Так я ему и говорю: ты у меня самый надёжный, — смеясь, говорила Натали, обращаясь к девушкам. — Честно, без его поддержки я бы, наверное, и не решилась на такой шаг. Он у меня — мой тихая гавань, понимаете?

Она говорила о муже. Искренне, тепло. Аксову эта искренность кольнула, как укол. Он стоял в дверях, и это ощущение было знакомым и противным: злость, накипающая где-то в груди, и это странное, магнитное притяжение, которое даже за год не выцвело. Она обернулась на скрип двери.

— О! — её глаза на мгновение расширились, потом она машинально, наработанной улыбкой произнесла: — Здравствуйте. Извините, в связи с амнезией не помню вашего имени-отчества, но прошу, угощайтесь конфетами, чайку попьёте.

Она снова пряталась за шутку. Как всегда. Но сегодня это раздражало его пуще обычного.

— Ты что, совсем ничего не помнишь? — спросил он, и в его голосе прозвучала не только насмешка, но и какая-то странная надежда. А вдруг? Вдруг хоть что-то?

Натали рассмеялась, и этот смех, лёгкий и беззаботный, отозвался в нём тихим эхом того самого года.— Как корова языком целый год слизала, — парировала она, беря чашку из рук Вали.

«Слизала». Да. Слизала всё: и тайные  свидания на даче , и долгие разговоры после совещаний, и то напряжение, что висело между ними густым мёдом. И теперь — чистый лист. Удобно.

Он видел, как она потягивает чай, как её пальцы лежат на чашке. Злость перевесила. Ему захотелось кольнуть, нарушить эту её идиллическую картину ухода «хорошей девочки».

— Передавай привет мужу, — сказал он ровным, но чересчур вежливым тоном.

Натали оторвалась от чашки, её брови удивлённо поползли вверх.— А разве вы с ним знакомы?

Вопрос был настолько чистым, таким искренне недоумевающим, что Аксов почувствовал, как язва внутри него вскрылась окончательно. Она правда не понимала. Не понимала, как её слова, её смех, её самоуверенность отзывались эхом в чужих жизнях.

Он сделал паузу, глядя на неё так пристально, что её улыбка начала таять. Потом произнёс медленно, вкладывая в каждое слово скрытый, горький смысл:

— Я — нет. Но он, кажется, знаком с моей женой. Очень хорошо знаком.

Не дожидаясь ответа, он кивнул девушкам и вышел, тихо прикрыв дверь. В коридоре было тихо. Он сжал кулаки, потом резко выдохнул. Глупость. Идти туда было глупостью. Но этот голос… Он все равно бы зашёл. Всегда бы зашёл.



С легким сердцем она вернулась домой и обрадованно доложила  Сергею :

— Все, уволилась, — Натали довольно уселась в кресло. Тебе один наш сотрудник, но я не помню его имени- отчества передал привет от его жены, якобы ты ее знаешь.

— Сережа, смотри, мне и выплаты какие-то сделали. Неожиданно… Давай съездим куда-нибудь! — воскликнула она, и в её глазах вспыхнул давно забытый огонёк. — Может, на море? Чтобы стереть всё это, как ластиком. И начать правда с чистого листа.

Сергей подошёл, взял её руки в свои и улыбнулся.

— Давай. Как раз эти деньги — не зарплата, а скорее компенсация за испорченные нервы. Самый правильный способ их потратить — купить себе новое настроение. Выбирай куда — я с тобой.

" Значит, сработал мой план — раз Аксов решил даже через Натали мне это передать, "— удовлетворенно думал он.

И в воздухе, тяжёлом от невысказанных воспоминаний, наконец запахло свободой и солёным морским ветром.

Ирина ловила каждый шанс, каждый намёк на возможность увидеть его. Она выслеживала, подстраивала маршруты, жила в томительном ожидании случайности, которую сама же создавала. И вот однажды удача — или судьба — улыбнулась ей. Она увидела Сергея, выходящего из элитного фитнес-клуба. Но он был не один. Рядом с ним шла молодая, спортивная девушка. «Похоже, что дочь», — решила Ирина, наблюдая, как Сергей с почти отеческой заботой принял из её рук спортивную сумку. В голове мгновенно созрел план: познакомиться с ней, подружиться и через эту брешь осторожно «подобраться» к самому Сергею.

Она записалась в тот же клуб на то же время. Теперь, встречая девушку в раздевалке и на тренажёрах, Ирина старательно избегала пересекаться с Сергеем, который иногда появлялся в холле. Ей не стоило большого труда заговорить с ней. Они болтали о сложностях упражнений, о крепатуре, о погоде и новых фильмах. Девушку звали Натали. Она была сдержанна и не слишком многословна о себе, но для Ирины это не имело значения. Правда, однажды она осторожно спросила об отце, но получила лишь невразумительный, сухой ответ: «Мы с ним почти не общаемся».

Настал день, когда Ирина, узнав, что Натали никуда не спешит, пригласила её к себе на чай. Она была уверена: Натали ответит взаимностью и пригласит её в гости. Вот там-то она и встретится с Сергеем, которого её душа жаждала увидеть и спросить: почему, почему он оборвал их прогулки, почему сделал вид, что её не существует?

Они сидели на кухне за столом с чашками с цветочным орнаментом . Пился ароматный жасминовый чай, который, как выяснилось, предпочитала Натали и который Ирина специально приобрела для такого случая. Всё шло по плану. И вдруг — звук ключа в замке. Неожиданно, гораздо раньше обычного, вернулся её муж, Володя . Скрыть гостью было невозможно. Сдерживая раздражение, Ирина представила их: «Володя, это моя подруга по фитнесу, Натали».

Но произошло нечто странное. Аксов, переступив порог кухни, застыл как вкопанный. Его лицо стало маской изумления, а глаза, широко раскрывшись, прилипли к Натали. В воздухе повисло гнетущее молчание, которое нарушила сама Натали. Она резко встала, отодвинув стул с неприятным скрипом.— Это твой муж? — бросила она Ирине короткий, как лезвие, вопрос.

И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу. Проходя мимо остолбеневшего Аксова, она не глядела на него, но всё её тело было напряжено. Аксов, опомнившись, нашел в себе силы для язвительности. Его голос прозвучал хрипло и нарочито холодно:— Ну что ж… Передавай  своему примерному мужу, что его изощрённый способ мщения — через жену оппонента — я оценил. Так и знал, что ему одного раза мало.

Ирина, совершенно растерянная, попыталась остановить уходящую:— Натали, подожди! Разве ты замужем? А почему же тебя встречает после тренировок отец?Натали обернулась на пороге. Её глаза блестели от гнева и обиды.— Это не мой отец. Это мой муж. Самый лучший и самый понимающий, в отличие от других! — выкрикнула она с вызовом и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

Натали  вышла из квартиры , слыша, как за стеной в гостиной вспыхнула яростная перепалка. Голос Володи гремел от бешенства:— Что это было? Как она оказалась здесь? Ты что, свела с ней дружбу?! Это ты так мне мстишь?!Но Ирину это не интересовало. В её голове гудело от одной осознанной мысли: Так значит, та женщина, та самая Натали… И он, Сергей… её муж. Он всё рассчитал. Он подошёл ко мне не просто так.

Аксова взбесило это столкновение. Он всеми силами пытался вычеркнуть Натали из памяти, из сердца, куда она врезалась как заноза. Месяца два назад он случайно увидел её в центре города. Она шла по другой стороне площади. Он тогда, словно защищаясь от ослепляющего света, резко приложил ладонь к глазам, делая вид, что солнце мешает, чтобы не видеть ее . Но одного мимолётного взгляда хватило, чтобы кровь ударила в виски, а сердце заколотилось с бешеной силой. После таких всплесков он всегда физически ощущал тупую боль в груди и долго не мог прийти в себя. И вот теперь — она, в его же доме! Только-только отступило, улеглось — и снова этот удар, эта ярость, смешанная с неистребимым, проклятым влечением.

Натали вернулась домой перевозбуждённая, почти трясясь. Сергей сразу заметил её состояние.— Что случилось, родная? — спросил он, беря её за холодные руки.Она, не таясь, выложила всё: о неожиданном приглашении на чай, о знакомой из клуба, и о том, в чьей именно квартире она оказалась.Лицо Сергея помрачнело. В голове молнией сложилась пугающая картина.«Ирина не хочет успокаиваться и продолжает искать встречи с ним.  Случайна ли дружба Ирины с Натали? Это неспроста. Чистый расчёт, новая интрига. Она хочет втереться в доверие, посеять сомнения, может, даже выведать что-то или донести… Может, стоит рассказать Натали всю правду? Что Ирина — не случайная знакомая, а часть моей мести?»Но он тут же отбросил эту мысль. Не хватало мужества снова подвергать опасности их только-только налаженные, хрупкие отношения. Она могла всё понять превратно, решить, что он циник и манипулятор, использовавший и её чувства как орудие. Нет, правда была слишком опасна.

Вечером, уже в спальне, Натали неожиданно предложила, глядя в потолок:— Сережа, давай уедем отсюда. В другой город. Можно снова в Москву. Продадим эту квартиру, купим что-то скромнее.  Не будем пока покупать машину . Потратим эти деньги на жилье. Ты там без работы не останешься. И я что-нибудь найду. Я не хочу больше… встречать его. Ни случайно, ни… намеренно.— Ты опять что-то почувствовала к нему? — испуганно, почти шёпотом спросил Сергей, сердце его сжалось от холода.— Нет, — твёрдо и с облегчением ответила она. — Слава Богу, нет. Но мне невыносимо стыдно. А он… он мне этот стыд и эту слабость постоянно напоминает. Я хочу начать всё с чистого листа. Где никто ничего не знает.Сергей обнял её, чувствуя, как комок в горле рассасывается.— Я не против. Мы уедем. Я всё устрою.Натали благодарно прижалась к нему, ища защиты в его объятиях. А Сергей думал о том, что его план мести обрёл собственную жизнь, превратился в неуправляемую силу, которая теперь угрожает разрушить его собственное, только что обретённое спокойствие. Бегство казалось единственным разумным выходом из лабиринта, который он сам и построил.

Какую полку займёшь — верхнюю или нижнюю? — спросил Сергей, когда они устроились в купе поезда «Москва — Севастополь».— Конечно, верхнюю. Тебе с твоими габаритами трудно будет разместиться наверху, — смеясь, ответила Натали.— Я что, такой толстый? — изобразив обиду, спросил Сергей.— Конечно, нет! Ты просто крупногабаритный, и тебе комфортнее будет расположиться внизу, — по-деловому распорядилась Натали.

Как только они разместились, в купе зашёл попутчик — черноволосый мужчина лет тридцати. Он по-свойски занял вторую верхнюю полку и представился:— Макар. Вы до конца едете, до самого Севастополя? В гости или просто на море? — засыпал он их вопросами.

Сергей вежливо удовлетворил его любопытство. Последним попутчиком была пожилая женщина, но она сразу же ушла в соседнее купе. Макар оказался словоохотливым: он не только спрашивал, но и много рассказывал про себя. Но в основном с ним болтал Сергей. Натали пару раз ответила на его вопросы, но потом сразу же уткнулась в книгу, чтобы он не приставал к ней с расспросами. Сергей даже спросил её:— Отчего ты так не приветлива с попутчиком?— Думаю, у меня так проявляется иммунитет против молодых мужчин, — смеясь, ответила Натали.

Макар ехал в отпуск к своей девушке, которая работала в пансионате. Он предложил и им поехать в этот пансионат, взяв такси, чтобы не ждать рейсового автобуса. Так как особых предпочтений у Натали с Сергеем не было, они решили согласиться. Пансионат находился в посёлке Песчаное. Дорога заняла около часа, и их достаточно быстро заселили, предоставив комнатку на третьем этаже. Вид комнатки оставлял желать лучшего: она давно требовала ремонта, как и душевая. Но они не стали заострять на этом внимание, да и к тому же это жильё обошлось им недорого.

Им предложили дежурный обед, после которого они, немного отдохнув, выбрались на море. Оно находилось почти рядом, в двухстах шагах. Когда они вышли на берег, оба на мгновение замерли, поражённые. Море в этот час было невероятного лазурно-синего цвета, усыпанного миллиардами солнечных бликов, колышущихся на лёгкой ряби. Воздух, густой и влажный, пах солью, йодом и нагретым за день песком . Гулкий, мерный шум прибоя — то громовой раскат, то нежное шипение откатывающейся гальки — сразу наполнил голову, вытесняя остатки дорожной усталости и суеты. Идя по тёплому желтоватому песку, который так нежно обнимал ступни, Натали подставила лицо тёплому ветру. Казалось, этот ветер, несущий в себе запах свободы и далёких странствий, и перенёс их сюда, в это место, которое отсекло её ото всего, что было раньше. Они с Сергеем переглянулись, улыбнулись и, скинув сандалии, почти бегом бросились к самой кромке воды, чтобы окунуться в эту беззаботную курортную жизнь.

За ужином они познакомились со своими соседями по столу. Ими оказались две женщины, сестры — так они были похожи. Та, что постарше, Вера, очень ухаживала за Виолеттой, младше её лет на пять. Вера была из Челябинска, а Виолетта жила где-то в Подмосковье. Из разговоров стало понятно, что Вера вывезла Виолетту на этот курорт, встретившись спустя десять лет. Они были очень дружны и, заботясь друг о друге, всё время проводили вместе. От них Натали узнала, что можно купить процедуры в соседнем санатории. Сергей отказался от процедур, а Натали приобрела себе заманчиво называвшиеся: «жемчужную ванну», кислородный коктейль и ещё парочку. Все процедуры были с утра. Оставив Сергея видеть последний сон, она уже была в соседнем санатории, присев на стул в ожидании своей очереди.

На пустующий рядом стул села молодая женщина, года на три младше Натали, и начала возмущаться, отчего нельзя устраивать процедуры к определённому часу, чтобы не тратить время на ожидание, как за границей.— Вам приходилось бывать в санатории за границей? — поинтересовалась Натали.Словоохотливая Марина уже через десять минут выдала ей всё, что ей пришлось пройти в заграничном санатории, восхищаясь тамошними услугами. На следующий день они опять встретились в очереди на ванны. Слово за слово, Натали уже знала, что сюда её вывез её мужчина, с которым она встречается уже полгода. Он старше её, но она бы и замуж за него пошла, но тот, не имея своих детей, «требует», чтобы она ему родила. Марина же пока не хочет. Натали ей рассказала, что у них с мужем тоже нет детей. Марину это заинтересовало, и, как решила Натали, Марине захотелось «предъявить» их  Кириллу живое доказательство семьи, которая живёт без детей. Поэтому Марина предложила после обеда встретиться на пляже, указав место. Натали согласилась, но не обещала наверняка — надо согласовать с мужем. На что Марина удивилась:— Согласовать? У нас мой Кирилл выполняет все мои невинные капризы, — похвасталась Марина.

Солнце перестало так нещадно жарить, когда Натали и Сергей появились на пляже и подошли к ожидавшей их паре. Марина и Кирилл поедали арбуз.— Присоединяйтесь! — услужливо произнесла Марина, отодвигаясь на лежаке.

Мужчины познакомились, присоединившись к сладкому угощению. Сок, рубиновый и липкий, тек по пальцам и подбородкам, вызывая смех. После арбуза, основательно перепачкавшего их, женщины, смывая сладость с рук, дружно пошли к морю окунуться. Мужчины смотрели им вслед, каждый мысленно оценивая. Рядом с высокой, стройной и подтянутой Натали, чья фигура выдавала любовь к спорту, Марина казалась несколько полноватой, мягкой.— Зато у моей грудь больше, — ища превосходство у своей «самки», отметил Кирилл с самодовольной ухмылкой.

Его взгляд скользнул по спине Натали, и он, заметив пару синевато-желтоватых пятен у новой знакомой, не успевших ещё скрыться под загаром, с притворным или искренним изумлением спросил Сергея:— Ты что, её поколачиваешь?— Чтобы слушалась и не перечила, — невозмутимо и даже чуть устало пояснил Сергей, играя в предложенную игру.— А вот моя меня совсем не слушается, — разоткровенничался Кирилл, понизив голос. — Иногда так и хочется ей вдарить, чтобы образумилась. Прошу её, роди ребенка, а она — «хочу на море»! Вот таким образом зарабатываю на ребёнка, и смех и грех.

К разговору вернулись женщины, брызгая на разгорячённые тела мужчин прохладной морской водой. Марина, чтобы разрядить обстановку, предложила игру в карты, «в дурака». Машинально они разделились по сложившимся парам, но Кирилл тут же предложил «расстроить» этот альянс, объединившись с Натали. Игра пошла азартно, с подколками и смехом. Выигрывать, однако, стали Марина с Сергеем, которые оказались неожиданно  сыгранной парой. Кирилл очень эмоционально огорчался каждому проигрышу, шумно вздыхал и ворчал на «невезучую карту». На что Сергей, сбрасывая последнего «дурака», без особого сочувствия напомнил поговорку:— Не везёт в картах — повезёт в любви.— Вот только на это и приходится надеяться, — проворчал Кирилл, а затем, подмигнув своей временной напарнице Натали, добавил: — Или мы завтра отыграемся?— Нет, мы завтра в другой пропорции будем играть, если вообще будем, — категорично, но с лёгкой улыбкой заявила Натали, собирая карты. — У нас был план съездить на экскурсию.

Дорогой домой, уже вечером, Сергей спросил:— Тебе что, совсем не понравился Кирилл? Ты была как свой человек в чужой команде, совсем его не поддерживала.— Да так, спесь слегка сняла, чтобы не задавался, — лукаво улыбнулась Натали. — И потом, он так по-детски расстраивался, проигрывая. Не мужское это дело — так из-за пустяков ныть.— Он ещё и решил, что это я тебе синяки наставил, чтобы ты была покладистой, — рассмеялся Сергей, вспоминая тот нелепый разговор.— Ну, уж если у него в голове только один вариант их происхождения от твоих тренировок по самообороне — пусть так и думает, — фыркнула Натали. — В следующий раз изображу покорность тебе, а ты подыграй. Пусть завидует твоей власти!

Они смеялись уже вместе, и эта глупая шутка сблизила их ещё больше на фоне неприятного осадка от общения с Кириллом.

На следующий день, позавтракав и наскоро попрощавшись с соседями по столу — сёстрами уже собирались на автобусную прогулку — они выбрали недалёкую, но живописную поездку на мыс Фиолент. Экскурсионный автобус, потрёпанный и шумный, петлял по горным дорогам, открывая то захватывающие дух обрывы, то уютные, утопающие в зелени долины. Гид, женщина с голосом, не умолкавшим ни на минуту, сыпала легендами: о Георгии Победоносце, появившемся здесь терпящим крушение морякам, о древнем монастыре на обрыве.

Но главное ждало впереди. Спустившись по древней каменной лестнице, вырубленной монахами, — все восемьсот ступеней, — они оказались на почти диком пляже у подножия скал. Вода здесь была не просто синей, а пронзительно-бирюзовой, кристально чистой. Скалы, испещрённые причудливыми вымоинами, вздымались золотисто-охристыми стенами. Воздух пах не просто морем, а смесью йода, нагретого камня и чабреца, растущего в расщелинах. Шум прибоя здесь был иным — более мощным, глухим и величественным, отражаясь от каменных стен.

Они долго сидели на нагретых солнцем валунах, молча глядя, как волны разбиваются о глыбы, оставляя пену, похожую на кружево. Эта суровая, первозданная красота, так непохожая на уютный пляж у пансионата, завораживала. Здесь не было места мелким заботам, разговорам о картах или странных попутчиках. Было только море, небо, скалы и они двое — маленькие и безмерно счастливые в этом огромном, вечном мире. Натали прижалась к плечу Сергея, и он обнял её, не говоря ни слова. В этот момент им не нужны были слова. Экскурсия оказалась не просто поездкой к достопримечательности, а настоящим побегом — туда, где всё было просто, ясно и прекрасно. Обратно они поднимались по тем же ступеням, усталые, но наполненные странным чувством очищения, унося с собой в ладонях по шершавому, испещрённому прожилками камешку — крохотную частицу этого дикого и прекрасного места.

На основе полученной суммы от продажи нашей квартиры Сергею были предложены на рассмотрение три варианта:

Большая однокомнатная в сталинском доме недалеко от центра;

Небольшая двухкомнатная в панельном доме в шаговой доступности от метро;

Просторная двухкомнатная на самой окраине Москвы, куда даже до метро нужно было добираться на автобусе.

После недолгих раздумий мы решили остановиться на втором варианте. Главным аргументом стало время — или, вернее, желание не тратить его бесцельно на долгую дорогу. Квартира требовала вложений, и, вложив почти все средства, включая накопления на машину, мы сделали косметический ремонт: обновили обои и покрасили всё, что поддавалось кисти. Результат порадовал: за такие деньги мы получили вполне уютное гнездышко, хоть и пришлось на время отложить мечту о личном транспорте.

Наше новое жилье оказалось в удивительно зеленом районе. Неподалеку раскинулся парк «Кузьминки», ставший нашей вечерней отдушиной. Мы с наслаждением обследовали его тропинки. В тихой глади пруда цвели желтые кувшинки, будто маленькие солнца, а среди них неспешно плавали утки. Иногда встречались и запоздалые отдыхающие, завершавшие свой день купанием. Особенно нам полюбился бульвар, засаженный березами и каштанами, — он был удивительно светлым и просторным.

Бытовая инфраструктура тоже радовала. Рядом с метро высился большой магазин «Будапешт», где можно было найти все основные продукты, а по соседству шумел овощной рынок. Для Натали он стал местом одновременно восторга и легкой грусти. Чего там только не было! Свежайшая зелень, упругие, пахнущие землей овощи, яркие ягоды — всё манило и дразнило. Вот только цены, увы, были не слишком гуманными, и приходилось выбирать с оглядкой на кошелек.

С другой стороны от дома нас ждало еще одно приятное открытие — оказалось, что в пешей доступности есть и другая станция метро. А рядом с ней — большой мебельный магазин. Именно там мы присмотрели себе солидную двуспальную кровать, на которую и ушла львиная доля оставшихся средств. На обустройство маленькой кухни денег хватило уже лишь по минимуму, но мы не унывали.

Самым неожиданным и радостным событием стала находка Натали. По соседству обнаружилось государственное предприятие, куда она, движимая любопытством, решила отнести резюме. К её удивлению, с экономическим образованием её взяли практически без раздумий. Особенно покорила возможность добираться до работы пешком — неспешным шагом всего за двадцать пять минут. Оклад, правда, предложили небольшой, но коллеги — женщина, недавно вышедшая из декрета, предпенсионного возраста мужчина и молодой человек, ровесник Натали — сразу же заверили, что частые премии и всевозможные выплаты делают положение вполне достойным.

Получив служебное удостоверение, дававшее право на льготный проезд в московском транспорте, Натали даже слегка посетовала, что ей оно вроде бы и ни к чему. Однако судьба тут же внесла свои коррективы: буквально через три дня ей предложили пройти двухнедельные курсы повышения квалификации в другом конце города. Вот служебное удостоверение  с бесплатным проездом оказалось бесценным . Учеба имела и еще один приятный бонус — она заканчивалась рано, и уже часа в четыре Натали была дома, полная новых впечатлений.

Сергей тоже не терял времени. Он обратился в тот самый строительный институт, где работал когда-то, и его не просто приняли на прежнее место, но и предложили вести дополнительный предмет, что сулило и профессиональный рост, и увеличение дохода.

Так, шаг за шагом, непростая процедура переезда и устройства на новом месте была успешно завершена. Мы вдохнули полной грудью, оглядели свои скромные, но уже родные стены и поняли — всё начинается заново. И это начало было наполнено запахом свежей краски, ароматом рынка, шелестом каштанов за окном и тихой надеждой на то, что всё сложится как нельзя лучше.

А потом пришли девиностые. Это было смутное, трудное время — и для страны, и для миллионов людей. Натали с Сергеем, как и многие, мужественно переживали его, стараясь удержаться на плаву. Продукты с прилавков исчезали с катастрофической скоростью, а цены на них росли не по дням, а по часам. Однажды на рынке Натали увидела настоящий индийский чай «Три слона» — редкое сокровище в те дни. Сердце её ёкнуло в предвкушении ароматного чаепития, но когда продавщица назвала заоблачную цену, от удивления у Натали глаза готовы были вылезти на лоб. Женщина, поймав её взгляд, уверенно бросила: «Это только для богатеньких». Очереди за самыми обычными товарами могли съесть всё время, остававшееся после работы. И повсюду — талоны, талоны, талоны на всё, что хоть как-то пользовалось спросом. Натали даже выменяла у соседа Бориса талоны на водку на столь нужные продуктовые — жизнь заставляла быть изобретательной.

Большим подспорьем стали недельные продуктовые заказы, которые выдавали и на работе Натали в налоговой, и у Сергея в институте. Судя по номенклатуре этих наборов, инспектора «ценились» куда больше, чем преподаватели вузов — их пайки были ощутимо скуднее.

Однажды Натали отправилась на выездную проверку в одну организацию на своём участке. Это оказался небольшой частный магазинчик. Главный бухгалтер, нервно улыбаясь, принесла две большие картонные коробки. В одной беспорядочно лежали документы — чеки, накладные, а в другой… другая была доверху заполнена дефицитными продуктами: банками с оливками, копчёной колбасой, шоколадом. За «творческий» подход к бухгалтерскому учёту магазину грозил немалый штраф и гнев начальства. Но тяжёлая, туго набитая коробка с деликатесами перевесила голос профессиональной совести. Натали, сделав строгое лицо, заявила, что переносит проверку на год, но за это время учёт должен быть приведён в идеальный порядок. Эта коробка, из которой Натали предусмотрительно изъяла весь алкоголь, помогла им очень «вкусно» встретить тот непростой Новый год.

В их доме, который был в собственности ЖСК, уволилась бухгалтер. Натали, обладая нужными знаниями, взяла на себя ведение расчётов. Вскоре к ней обратились ещё два соседних дома с такой же просьбой. Это была небольшая, но очень ценная прибавка к скудному бюджету. Вечерами, устав после основной работы, она склонялась над домашним компьютером, сводя балансы и начисляя квартплату. Но через пару лет в одном из домов грянул скандал, сменился председатель. Новый руководитель, кипя злобой на старого, решил избавиться и от Натали, забрав бухгалтерию себе. Мало того, он написал донос её руководству в налоговую. А поскольку служащим налоговых органов категорически запрещались подобные подработки, Натали предложили уволиться. Она, не раздумывая, написала заявление и вскоре устроилась главным бухгалтером в одно из новых ООО.

Коллектив там был молодой и шумный. Зарплату выдавали еженедельно — неслыханная стабильность! — да ещё и кормили бесплатными обедами. Был лишь один серьёзный минус: дорога отнимала час двадцать минут в один конец. Летом, когда она только устроилась, это ещё можно было терпеть, но с приходом зимы, когда на работу она уходила в темноте и возвращалась в темноте, путь стал казаться бесконечным. Через год Натали сдалась и нашла новое место — на юго-западе Москвы. Как нарочно, рядом с домом работу с достойной зарплатой найти не удавалось. И снова метро, снова давка в час пик, снова час пути. Хотя после пересадки на относительно свободную ветку иногда удавалось даже присесть и почитать захваченную с собой книгу.

Новый коллектив состоял исключительно из женщин, и каждое утро начиналось с бурного обмена семейными новостями. Казалось, все были в курсе малейших перипетий жизни каждой. Катя жаловалась, что её «бешеный» муж разбил её мобильный, не сумев дозвониться: «А зачем он тебе, если ты не берёшь трубку?!» У Наташи была вечная проблема со взрослой дочкой, встречавшейся с парнем «не от мира сего» — не москвичом и без жилья. Татьяна предъявляла перфекционистские требования к дочери-пятикласснице, заставляя её по пять раз переписывать домашние задания. А начальница отдела занималась поисками пропавшего мужа, обходя с милицией все возможные инстанции. Жизнь кипела, бурлила чужими страстями прямо на рабочем месте.

Зарплата Натали теперь существенно превосходила доход Сергея. Они впервые смогли позволить себе нечто немыслимое — пакетный тур в Турцию. Отдых в пятизвездочном отеле у первой береговой линии казался роскошным сном. Тёплыми южными вечерами, наполненными стрекотом цикад, они качались в гамаке, слушая размеренный шум прибоя под невероятно ярким, усыпанным звёздами небом. Смотрели забавную анимацию, которую ведущие дублировали одновременно на немецком и русском. А потом, вернувшись, Натали щедро делилась фотографиями — в коллективе было негласное правило «отчитываться» об отпуске, и большинство привозило кадры именно из Турции.

Так, через быт, трудности и маленькие радости, переплетая неудачи с неожиданными удачами, текла их жизнь в новое, непредсказуемое время.

Единственной из сотрудниц, у кого не было детей, была Валерия. Однако она с полной самоотдачей «занималась воспитанием» двух школьников-племянников, живших с ней в одной квартире вместе с разведённой сестрой. На бестактные вопросы коллег о том, когда же она заведёт своих, Валерия лишь лукаво улыбалась и отвечала, что ей вполне хватает и этих двух сорванцов.

Начальница отдела, Анна Андреевна, носила в себе давнюю, неисцелимую боль. Много лет назад на её глазах машина сбила двоих её сыновей, которые готовились пойти в первый класс. Весь свой нереализованный материнский инстинкт она перенесла на взрослого племянника, осыпая его щедрыми подарками. Она не задумываясь отписала ему свою старую квартиру, а себе купила шикарную «двушку» в новом доме без какой-либо ипотеки. Если в материальном плане у неё всё было более чем благополучно, то другие стороны жизни сильно хромали: её престарелая мать была прикована к креслу из-за больных ног, а муж, не переживший гибели детей, запил и часто пропадал неизвестно где. В целом же, она была неплохим руководителем, и коллектив, если не испытывал к ней особой любви, то открытого недовольства не высказывал.

Чего нельзя было сказать о её заместительнице, Татьяне. Свою болезненную требовательность она оттачивала не только на дочери-пятикласснице, но и на подчинённых. Однако одна из сотрудниц, Лена, была ей не по зубам. Та не защищалась, а мастерски и тонко контратаковала, каждый раз находя у Татьяны новую «ахиллесову пяту». Натали старалась не вмешиваться в эти ежедневные перепалки. Ближе всех ей была Эльвира — женщина с двумя детьми от разных мужей, которым помогала её же мать. Из-за разницы в подходах к воспитанию между Эльвирой и её матерью постоянно вспыхивали конфликты, но терпеть приходилось: они отчаянно экономили на всём, даже на детском саду, копя на собственное жильё, чтобы наконец съехать от властной тещи, которая, по словам Эльвиры, «совсем заклевала» её нынешнего мужа.

Вечерами, за чаем, Натали делилась с Сергеем этими историями, как будто принося кусочки другого, бурлящего женскими страстями мира в их тихую кухню.

«У нас сегодня целый диспут разгорелся на тему воспитания», — рассказывала она, устраиваясь поудобнее. «И что на этот раз?» — с интересом спрашивал Сергей, откладывая газету.

«У Ирины сын-подросток вознамерился проколоть ухо и вставить туда эту штуку — туннель, кажется называется. На этой почве драма полнейшая: она категорически запрещает, а он настаивает, да ещё и пригрозил, что не поедет в Англию на летние каникулы по программе обмена. А за эту поездку, между прочим, уже внушительная сумма внесена! В семье у них сейчас настоящий сыр-бор».

«А отец как на это смотрит?» — поинтересовался Сергей.

«Держит нейтралитет. Вроде бы и сына понимает, но и ссориться с женой не хочет. Ирина даже своих престарелых родителей подключила — те, конечно, в ужасе. А сегодня она этот вопрос вынесла на наш суд, искала в коллективе поддержки своей запретительной политики. Мы, после того как все платёжки отправили в банк, целый час с жаром обсуждали — разрешать или нет. Пока Анна Андреевна не пришла и не велела прекратить «базар» в отделе. Вообще, мнения разделились».

Сергей посмотрел на Натали с лёгкой улыбкой: «А как бы ты сама отреагировала, если бы наш ребёнок попросил о таком?»

Натали вздохнула, и в её глазах мелькнула тень грусти: «У меня-то и ребёнка никакого нет… Но, думаю, я была бы на стороне мальчика. Сейчас у них это в моде — самовыражаться через такие вещи. Главное, чтобы не навредил здоровью. А запретами, как известно, только разжигаешь интерес».

В её словах звучала не только логика, но и тихая, невысказанная ностальгия по тем материнским заботам и тревогам, которые наполняли жизнь её коллег, делая её одновременно такой сложной и такой полной.

Натали вернулась из кинотеатра, куда ходила с приятельницей, так как Сергей отказался смотреть подобную " фантастику".  На кухне ее ожидал приготовленный им ужин , а на тумбочке в спальне белел конверт. Сергея же в квартире не было , и Натали открыла конверт.

Натали,

Пишу тебе, потому что сказать это вслух — значит увидеть твои глаза, а у меня не хватит сил не отступить. Не хватит сил поступить правильно.

Я видел. Видел, как твой взгляд становится нежным и тут же — печальным, когда мы проходим мимо детской площадки. Видел, как ты с улыбкой слушаешь истории коллег об их малышах, а потом на секунду твоё лицо становится каменным, будто вспоминаешь что-то далёкое и недоступное. Я помню тот наш разговор, после которого ты замолчала. Навсегда. Ты перестала говорить об этом не потому, что передумала, а потому что любишь меня. Потому что видела все те стены, что выросли перед нами: твоё здоровье, которое нужно было восстанавливать годами, те трудные времена, когда надо было просто выживать, а не мечтать… И теперь — мои годы, которые уже не станут другими.

Именно потому, что я люблю тебя больше жизни, я не могу больше быть той самой стеной. Я не могу быть причиной, по которой в твоих глазах гаснет этот тихий свет — свет той Натали, которая могла бы стать матерью. Я слишком долго наблюдал за твоей тоской, и с каждым днём мне становилось яснее: моя любовь к тебе должна выражаться не в том, чтобы держать тебя рядом любой ценой, а в том, чтобы дать тебе шанс.

Ты заслуживаешь не просто тихого, спокойного заката жизни со мной. Ты заслуживаешь суматохи, смеха, первых слов, школьных линеек и всего того, о чём мы когда-то могли лишь помечтать. Ты заслуживаешь будущего, которое я, как ни горько это признавать, дать тебе уже не могу.

Поэтому я ухожу. Не от любви — от неё уйти невозможно. Я ухожу от твоего настоящего, чтобы оно не мешало твоему будущему. Чтобы освободить для него место. Я отпускаю тебя не потому, что разлюбил, а потому что люблю слишком сильно, чтобы быть эгоистом до конца.

Не ищи меня. Не пытайся вернуть. Это самое трудное решение в моей жизни, но я верю, что оно — единственно верное для тебя. Пожалуйста, не трать силы на боль и гнев. Просто живи. И однажды, я верю, ты найдёшь того, с кем сможешь посадить то дерево, которое мы с тобой не смогли посадить в промёрзшую землю.

Ты — самое светлое, что было в моей жизни. Моя любовь к тебе останется со мной навсегда. А теперь — иди и будь счастлива. По-настоящему. Со всем, о чём ты так молчаливо мечтаешь.

Твой Сергей.

P.S. Ключи от квартиры лежат на столе. Всё оформлено так, что у тебя не будет проблем. Обещай, что позаботишься о себе.

Натали не видящими глазами осмотрелась, как бы ища подтверждения, что его действительно нет. Вышла на балкон и что есть мочи крикнула в темноту :" Сережаааа...


 Крикну , а в ответ - тишина. Снова я осталась одна.
 Сильная женщина плачет у окна...


Придя на работу в первый же день после ухода Сергея, Натали едва успела переступить порог, как её огорошили новостью: Артема арестовали. Он был подставным генеральным директором одной из многочисленных фирм в их разветвлённой структуре. Фирм этих было множество, и все они были тесно связаны друг с другом хитросплетением договоров и транзакций.

Натали работала главным бухгалтером сразу в двух компаниях, одна из которых была зарегистрирована в офшорной зоне — там вполне законно оптимизировали налоговую нагрузку. Вообще, все их предприятия исправно начисляли и платили налоги, особенно с фонда заработной платы. Неучтённую прибыль руководство получало иным способом, искусно обходя законодательные нормы. Однако после плановой проверки дотошный инспектор обнаружил лазейку в документах одной из фирм, которую вела Татьяна, а номинальным директором числился всё тот же Артем.

Сама Татьяна теперь ходила, постоянно оглядываясь, — арест Артема, ничего не знавшего о реальных операциях «своей» фирмы и лишь подписывавшего бумаги, поверг её в настоящий ужас. А вот Татьяна была в курсе всего. В срочном порядке всю бухгалтерию расформировали, и сотрудников раскидало по разным адресам.

Четверых бухгалтеров, включая Натали, «поселили» в однокомнатной квартире в новом доме, срочно укомплектованной компьютерами. За платежками в банк приезжал штатный водитель, пожилой и невероятно вежливый Ленечка. Татьяна же с ещё тремя сотрудницами обосновалась в доме, где когда-то снимали «Иронию судьбы». Они были сами себе хозяева, но работа никем не отменялась. Впрочем, иногда даже удавалось посмотреть телевизор на крохотной кухне, где они же и готовили обеды, принося продукты из дома. Пару раз Натали оставалась там на ночь, не в силах вернуться в свою пустующую квартиру, где из каждого угла на неё смотрело отсутствие Сергея. Но это был не лучший способ забыть его, и вскоре она снова стала тратить по часу на дорогу, постепенно свыкаясь со своим новым, одиноким положением.

Целый год они проработали в таком режиме, пока Артема не выпустили (ходили слухи — не без внушительной взятки). Вся бухгалтерия вернулась в родные пенаты, но на этом неприятности не закончились. Казалось, они только набирали обороты.

В одной из фирм, где главбухом была Ольга, проверка выявила неправильное оформление документов, что грозило штрафом более миллиона рублей. Ольга так перенервничала, что с приступом попала в больницу. Выйдя через две недели, она рассказала, что ей пришлось заплатить за срочные процедуры, чтобы не ждать в общей очереди, потратив почти половину своих сбережений.

Вскоре очередь налоговой проверки дошла и до Натали. Это была уже не первая её проверка, и особого страха она не испытывала. Собрав несколько увесистых коробок с документами, она отправила их по указанному адресу инспектору, специально прилетевшему в Москву для аудита местных фирм. Каково же было её удивление, когда, явившись за документами две недели спустя, она обнаружила, что коробки стояли нетронутыми. Инспектор откровенно предложила назвать два-три незначительных нарушения, которые она якобы нашла, и подписать Акт проверки. Натали пришлось на ходу придумать пару формальных претензий на оговорённую с начальством небольшую сумму. Но и за это «послабление» потребовали тысячу долларов. Возмутившись, Натали всё же доложила о вымогательстве своей руководительнице, Анне Андреевне. Та, посовещавшись с высшим руководством, деньги выделила — видимо, были напуганы предыдущими историями и решили не обострять отношения.

Ещё Натали пришлось слетать на Алтай, где была зарегистрирована одна из её фирм. В качестве компаньонки  с ней отправилась Анна Андреевна. Из-за технических неполадок самолёт высадил их в Барнауле, предложив либо ждать несколько часов следующий рейс, либо добираться до места назначения самостоятельно. Анна Андреевна выбрала автомобиль. Семь часов тряски по ухабистым дорогам стали для Натали бесконечной пыткой. Она так устала, что, прикрыв глаза, даже не смотрела в окно. Заселившись в гостиницу и основательно подкрепившись в ресторане, они рухнули спать. Рано утром уже были в налоговой. Вид инспектора если не удивил, то рассмешил точно: он восседал в полной форменной одежде, и даже фуражка лежала на столе, как символ непоколебимой власти. Когда Натали сама работала в инспекции, им тоже выдавали форму, но её никто и никогда не носил — разве что кожаные перчатки пользовались спросом. Этот же инспектор демонстрировал кичливую важность. Решив свой вопрос минут за двадцать, Натали и Анна Андреевна поспешили в аэропорт. Если не считать той ужасной дороги, командировка прошла успешно.

Вскоре в организации сменилось высшее руководство. Новый босс принялся менять всех начальников отделов, назначая своих проверенных людей. Уволили и Анну Андреевну; она сокрушалась, что в её возрасте найти работу с сопоставимой зарплатой будет почти невозможно. Её место заняла Татьяна. Руководство решило закрыть одну из фирм, которую вела Натали, и она занялась её официальной ликвидацией.

Настало время отпуска. Лететь в Турцию, к морю, Натали не захотела — боялась, что воспоминания об отпусках с Сергеем отравят ей весь отдых. Вместо этого она купила путёвку в санаторий в Карловых Варах. И была приятно удивлена: здесь не было изнуряющих очередей по врачам, как в советских санаториях. Небольшой турбовинтовой самолёт доставил её на место. Номер в гостинице оказался шикарным, не уступала ему и кормёжка — шведский стол предлагал такое изобилие, что съесть всё было просто невозможно. Натали порой даже пропускала ужин. Процедуры, которые можно было выбирать по желанию, тоже были на высоте: кроме массажа, она попробовала иглоукалывание и прогревание горячими камнями. Каждый приходил в строго назначенное время, без толкотни и суеты.

Из экскурсий она выбрала Прагу с прогулкой по загадочному Карлову мосту. Трёхразовое питьё целебной воды занимало большую часть дня, так как её санаторий находился в отдалении от главной Колоннады, но Натали умышленно не пользовалась транспортом, наслаждаясь длительными пешими прогулками. Однажды во время такой прогулки она познакомилась с женщиной, тоже отдыхавшей в одиночестве, и они приятно провели весь день, болтая обо всём на свете.

Отдохнувшая и умиротворённая, Натали вернулась на работу. И с удивлением обнаружила, что ей выплатили не всю зарплату. Подойдя за разъяснениями к Татьяне, она услышала, что теперь оклад будет меньше — фирма на стадии закрытия, и прежних оборотов нет.«А почему меня не поставили в известность?» — спросила Натали.Татьяна что-то невразумительно промямлила в ответ.Натали вернулась к своему столу, несколько минут сидела, глядя в окно на серый городской пейзаж, а затем принялась механически выбрасывать старые бумажки, очищая ящики. Приведя рабочее место в идеальный порядок, она повернулась к коллеге Эльвире.«Что случилось? Ты какая-то бледная», — спросила та.«Я увольняюсь», — тихо, но чётко ответила Натали.Она собрала свою сумку и вышла из офиса, не дожидаясь бесплатного обеда.

Вернувшись домой, Натали в раздумьях прилегла на диван — заниматься ничем не хотелось. Мысль о поиске новой работы повергала её в ещё большее уныние. И тогда она решила продлить своё затишье, сбежав от реальности куда-нибудь ещё. Перелистывая газету с объявлениями, она остановила выбор на отдыхе в Прибалтике, в санатории «Эгле». Путевка была недорогой, а самое главное — с одноместным размещением. В турфирме ей быстро оформили визу, и уже через несколько дней она укачивалась в ритме ночного поезда Москва–Вильнюс.

Санаторный комплекс оказался небольшим, но компактным и удивительно аккуратным. Номер, в который её поселили, был крошечным, но чистым и ухоженным, будто сошедшим со страницы старого европейского журнала. Питание было более чем скромным, но за дополнительную плату можно было не бояться голода. Выбрав все десять положенных процедур, Натали с утра до обеда была занята. Она даже рискнула попробовать грязевое обертывание — ощущение было странным, но терпимым, хотя отмываться от тёплой, плотной грязи пришлось долго. Особенно ей понравились процедуры для укрепления дёсен: уже через несколько сеансов кровоточивость, мучившая её годами, исчезла.

Весь курортный комплекс был построен с продуманной удобностью: пройдя по чистому подземному переходу, она оказывалась в бальнеолечебнице; рядом бил источник с питьевой минеральной водой. А ещё рядом раскинулся терренкур — тенистый лечебный парк. Стоял сентябрь, и листья, хоть и одетые в золото и багрянец, были здоровыми, плотными, не тронутыми московской копотью и болезнями. Под деревьями алели шляпки красных сыроежек, будто специально расставленные для красоты. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и редкими голосами, обволакивала и умиротворяла.

На процедурах Натали познакомилась с Леной, почти своей ровесницей, тоже из Москвы. Одиночество сразу отступило, и весь отдых они провели вместе, исследуя окрестности и отправляясь на предложенные экскурсии. Одна из таких поездок особенно удивила Натали: их привезли в странное место — своего рода музей советской эпохи под открытым небом. Там стояли бесчисленные памятники Ленину — разных размеров и в разных позах; рядом с одним из них, улыбаясь, сфотографировалась и Натали. В небольшой библиотеке хранилась целая коллекция советского наследия: от агитационных плакатов и брошюр до увесистых томов классиков марксизма. Даже в местной столовой, куда они заглянули, витал тот самый, узнаваемый с детства запах — тушёного гуляша с капустой.

Вечером они отправились на курортные танцы. Натали настолько отвыкла от подобных развлечений, что была поражена, увидев на паркете не только женщин, но и мужчин. Позже ей шепнули, что это в основном местные «ловеласы», развлекающие одиноких отдыхающих. Но несмотря на этот расхожий стереотиз, музыка, лёгкое головокружение от танца и непритязательное мужское внимание подняли ей настроение. Она смеялась свободнее, чем смеялась давно. А возвращалась в свой маленький номер в приподнятом, почти воздушном состоянии, лёгкой поступью. Её провожал обаятельный Римас, а Лену — его приятель, лихой танцор по имени Витас.

Однако романтичный флёр быстро рассеялся после откровенных разговоров. Римас, оказавшийся прорабом на стройке, поведал историю своей жизни. Он был женат, жена родила ему двух сыновей, но потом тяжело заболела. И он… развелся. Решил, что молод и здоров, и не обязан лишать себя полноценной жизни. Потом была ещё одна женитьба на женщине гораздо моложе, но и она не сложилась. «И вот теперь, в своём немолодом уже возрасте, — пронеслась у Натали мысль, — вынужден бегать на танцульки в поисках утешения. А чего он хотел? Бросить больную жену с двумя детьми… Хотя, кто я такая, чтобы судить?» Но после этой исповеди он стал ей внутренне неприятен. На следующих танцах она его игнорировала.

Её новым знакомым стал другой литовец, помоложе. И у него оказалась своя сага о несчастливом браке: прекрасная жена, но властный тесть, который заставлял его работать на себя, хотя сам «получал приличные бабки». Натали не поняла этой логики: в её мире муж должен быть опорой, а не зависеть от подачек родни. Каждый вечер приносил нового кавалера и новую порцию горьких излияний о несправедливости судьбы. Вскоре ей надоело это бесконечное нытьё.

Она даже обрадовалась, когда её пригласил потанцевать один из отдыхающих — мужчина лет пятидесяти, родом из Ленинграда, ныне живущий в Израиле. Он с теплотой вспоминал город на Неве, расспрашивал, как сейчас живётся в России. Натали честно призналась, что её Россия — это лишь маршрут «метро–работа–дом» за окном вагона. Зато он не жаловался, и это было приятным изменением.

Как-то за обедом за их стол подсадили немца из Франкфурта. Он бегло говорил по-русски, был направлен сюда на лечение. Рассказал, что живёт с женой и тремя детьми в пятикомнатной квартире. Натали с искренним удивлением спросила, как удалось получить такое жильё. Оказалось, муниципалитет предоставил им её в долгосрочную аренду по социальной программе, а пособия вполне хватало на оплату. Рядом сидел другой немец, милый старичок, бывший военнопленный, много лет проживший в Казахстане. Сын перевёз его на историческую родину, вылечил и теперь регулярно отправлял в санатории. Старик с энтузиазмом рекламировал им чудодейственный напиток «Нони», утверждая, что именно он вернул ему силы.

В санатории было много русскоговорящих немцев, и у каждого была своя, часто непростая, история жизни. Лена же весь отпуск проводила с Витасом, целиком отдавшись курортному роману. Она поведала Натали свою грустную историю: год назад муж внезапно ушёл к другой, оставив её с десятилетним сыном. Потрясение было настолько сильным, что Лена долго не могла оправиться. «Теперь решила оторваться по полной, — говорила она с вызовом в голосе. — Жизнь-то одна». На фоне этих чужих драм и потерь собственное увольнение Натали начало восприниматься как досадная, но не катастрофическая мелочь. Оно терялось в общей картине человеческих судеб, полных куда более глубоких ран.

Вернувшись в Москву, она обнаружила в мобильном телефоне, умышленно оставленном дома, несколько пропущенных звонков с прежней работы и настойчивые сообщения с просьбой перезвонить. Позвонив коллеге Эльвире, Натали узнала, что Татьяне «досталось» из-за её резкого ухода. И Ольгу официально, приказом поставили в известность о закрытии ее фирмы за два месяца . Теперь на Татьяну взвалили обязанность по закрытию фирмы которую вела я , и ей срочно нужны были подписи на документах  от Натали. После недолгих колебаний Натали набрала номер бывшей начальницы.

Татьяна не стала извиняться, но говорила сухо и по делу: фирма готова выплатить месяц работы и полную компенсацию за неиспользованный отпуск при условии, что Натали оформит все необходимые бумаги и официально сдаст дела. Натали решила пойти им навстречу — понимала, что без её подписи у них будут серьёзные трудности с закрытием расчётного счёта. Да и лишние деньги сейчас не помешали бы.

На следующий день, почти не раздумывая, она откликнулась на первое же подходящее объявление из газеты и устроилась главным бухгалтером в небольшую фирму. Масштабы были на два порядка скромнее, и зарплата — тоже. Но Натали не стала капризничать и суетиться. Она приняла то, что само пришло в руки, с тихим, почти философским спокойствием, которое принесло ей это странное, насыщенное чужими историями путешествие.

Начальница, Зинаида Антоновна , произвела на Натали двойственное впечатление, которое метко можно было описать старой фразой: «Пустите Дуньку в Европу». Внешне она была настоящей царицей — высокая, статная блондинка с безупречной укладкой и яркими, будто навечно впечатанными,  яркими губами. Однако эта царственность мгновенно разбивалась о ее речь, которая застряла где-то на уровне седьмого класса: простые, часто корявые фразы, сленг и абсолютное пренебрежение любыми речевыми оборотами. Позже Натали узнала, что та прежде долгие годы работала начальницей цеха на швейной фабрике, что многое объясняло. Зато сам учредитель фирмы, Семен  Семёнович, оказался человеком приятным, думающим и невероятно спокойным, что в контрасте с Зинаидой Петровной выглядело особенно разительно.

Натали представили ее будущих подчиненных. Бухгалтерия была небольшой: один мужчина лет сорока, Александр , с вечно уставшим видом, и три женщины. Пухленькая, тихая Аннушка, которая больше молчала; крикливая и суетливая Вера; и Неля — женщина неопределенного возраста, чье равнодушие, казалось, было намертво впаяно в черты лица. Еще был программист Афанасий, который восседал, как паук в паутине, в отдельной комнате, слившись в экстазе со своим компьютером.

Погрузившись в работу и ознакомившись с документами, Натали уже через месяц с ужасом поняла, чем здесь на самом деле занимаются. Беспредел, творившийся в бухгалтерии, превзошел все ее ожидания. Если в учете по торговле еще теплились подобия порядка, то в производственном учете царил настоящий хаос и откровенная «творческая кухня». У Натали, человека педантичного и принципиального, всегда с документами был идеальный порядок, а здесь она будто провалилась в параллельную реальность, где законы бухгалтерского учета были лишь условностью.

Она, собрав волю в кулак, пришла к Зинаиде Антоновне  со своими трезвыми опасениями: если нагрянет налоговая, последствия будут катастрофическими — огромные штрафы, а то и хуже. Зинаида Антоновна  лишь снисходительно улыбнулась и, помассировав алые ногти, спокойно ответила: «Не забивай голову, деточка. У нас есть надежная «крыша». Можешь работать спокойно». Но Натали не унималась: «Все равно, давайте возьмем еще одного бухгалтера, специально под производство. Наведем там порядок, и даже при проверке будет что предъявить». Зинаида Антоновна  после недолгих раздумий посовещалась с учредителем и получила «добро», однако оклад на новую ставку выделили более чем скромный, почти минимальный. «Вряд ли знающий и уважающий себя специалист согласится работать за такую сумму, ведя такой объем», — усомнилась Натали. «А ты попробуй», — парировала начальница.

Вскоре по поданному объявлению стали приходить кандидаты. В основном это были совсем зеленые девочки без опыта, которых приходилось вежливо отсеивать. Натали уже начала отчаиваться, но через несколько дней в дверь робко постучала женщина, с виду — серьезный специалист. Ее звали Венера. Красивое, певучее имя было, пожалуй, главным ее украшением. Сама она была невзрачной, худощавой, с цепким, умным взглядом. Но зато в разговоре и на тестовых задачах она блеснула знаниями и глубоким пониманием производственного учета. Натали, не раздумывая, взяла ее.

Венера приехала в Москву из Йошкар-Олы (до этого Натали даже не слышала о таком городе) и временно жила у дальних родственников. Коллектив, и Натали в том числе, поразил один бытовой факт: Венера спала в одной постели со своей троюродной сестрой. «Вот заработаю, тогда и сниму себе комнату», — просто поясняла она, не видя в этом ничего особенного.

Работником она оказалась золотым: толковым, быстрым и дотошным. Суть запутанных местных схем схватила налету. В коллективе она быстро нашла общий язык с молчаливой Аннушкой — та, тоже одинокая и давно находившаяся в активном поиске, потянулась к этой энергичной и целеустремленной провинциалке. Они составили забавный дуэт: полная, мягкая Аннушка и тощая, цепкая Венера. Новой сотруднице удалось почти невозможное — наладить внятный документооборот в производстве, за что Натали мысленно поблагодарила ее .

Александр удивил ее своей религиозностью. Как она поняла он к ней пришел в результате болезни жены. Как работник он был туповат, но исполнителен. К сожалению за ним приходилось проверять его работу с документацией, что вызывало иногда раздражение. Но его утренние небольшие бессловесные молитвы перед небольшой иконкой   рядом с компьютером  внутренне смягчали Натали, старающейся войти в положение этого мужчины.

Программист Афанасий, тот самый «королек» бухгалтерского софта, вел себя свысока. Он работал здесь со дня основания, сам написал учетную программу, которая позволяла искусно скрывать доходы, и чувствовал себя незаменимым вершителем судеб. С ним у Натали то и дело возникали конфликты: он саботировал просьбы, отвечал с надменной усмешкой, охраняя свои цифровые владения. Аннушка как- то поведала:" Это еще что, с бывшим главным бухгалтером они устраивали настоящие скандалы".

За стеклянной перегородкой бухгалтерии кипела жизнь отдела продаж. Там молодые и не очень ребята  целыми днями отвечали на звонки, зазывая клиентов. Однажды Натали заметила, как в отдел впорхнула эффектная, стильно одетая женщина лет тридцати пяти. Она вела себя не как гость, а как хозяйка — похлопала кого-то по плечу, покритиковала разговор менеджера, устроилась за свободным столом. Любопытство Натали тут же удовлетворила Вера, буркнув сквозь зубы: «Это Инна, жена нашего учредителя. Иногда заходит сюда «поработать»… понимаешь?»

Внедрившись в коллектив и с головой погрузившись в водоворот работы, Натали с каждым днем понимала эту странную фирму все лучше. Она была готова наводить порядок в своем фронте работы, но чувствовала, что бурление настоящих страстей и принятие важных решений происходит где-то там, за толстыми стенами кабинета учредителя и в недрах программы Афанасия, куда ей доступ был заказан.

Жизнь Натали текла тихо, ровно и предсказуемо, будто густой, тягучий мед. Постепенно она привыкла к своему новому, несколько серому существованию. Даже к отсутствию того самого, особого солнечного света, который безвозвратно исчез из ее жизни вместе с уходом Сергея. Порой в голову приходили дерзкие, почти девичьи мысли: а что, если вдруг она случайно встретит его? Она мысленно представляла себе эту сцену: сначала она бы его хорошенько «отдубасила» за все пережитые муки и невысказанные обиды, а потом, конечно же, зацеловала, потому что иначе просто не могло быть. Но мысли так и оставались мыслями, растворяясь в рутине рабочих дней и одиноких вечеров.

И вот однажды, в морозный декабрьский вечер, когда снег скрипел под ногами особенно звонко, она, как обычно, зашла в гастроном «Будапешт», что находился в двух шагах от ее дома, чтобы купить продуктов на выходные. Возле кассы выстроилась небольшая очередь. Прямо перед ней спиной стоял мужчина в темном пальто . И вдруг он заговорил — неторопливым, мягким, до боли знакомым тембром голоса,  который у Натали показался до боли знакомым. Она изловчилась, сделала вид, что поправляет сумку, и заглянула мужчине в лицо. Да, это был он. Сережа. Тот самый, за которого она когда-то намеревалась выйти замуж, но авария помешала этому.

— Сережа? — негромко, почти не веря себе, окликнула она его.Он обернулся, и на его лице сначала отразилось простое удивление, а потом — искренняя, теплая радость.— Наташ? Не может быть! Какими судьбами?

Домой они шли вместе — оказалось, что  им было по пути. Натали пояснила, что переехала в этот район. Сережа, глядя под ноги, рассказал, что его отец ушел из жизни, и он теперь живет один в отцовской квартире. Воздух между ними был густым от невысказанного, от вопросов, которые висели на кончиках языков. Уже у ее подъезда, прощаясь, он негромко, почти нерешительно предложил:— Может, сходим завтра в кино? Как в старые времена.— Давай, — согласилась Натали, не раздумывая ни секунды.

И вот они сидели в полутемном зале кинотеатра. На экране мелькали кадры, герои жили чужой жизнью, а Натали ловила боковым зрением его профиль. И вдруг она почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение — его теплая ладонь осторожно легла поверх ее руки. Она, мысленно улыбаясь, ответила легким, но уверенным пожатием. В тот миг  между ними проскочила та самая, почти забытая искра — робкая, но живая.

На следующий день он пригласил ее к себе на чай. В его холостяцкой, слегка запущенной квартире пахло книгами и кофе. Они говорили обо всем и ни о чем, обходя самые острые углы прошлого. И как-то само собой, просто и естественно, их отношения возобновились. Они словно вступили в молчаливый сговор — не копаться в том, как жили эти годы врозь. Натали не стала рассказывать про страшную аварию, которая тогда надолго приковала ее к больничной койке и сорвала все планы. А он, привыкший к тому, что девушки порой уходили без объяснений, выработал в себе горькую привычку не искать встреч и не требовать ответов. Так их тихое воссоединение стало гимном невысказанному, но прощенному.

Через полгода Натали поняла, что беременна.  Она задала ему робкий вопрос: «Хочешь ли ты стать папой?» Но в ответ она увидела лишь бездонную нежность и услышала твердое, утвердительное «Да». Свадьбы как таковой не было — просто скромная регистрация в ЗАГСе и теплые посиделки в узком кругу, с его и ее сестрами.

Мальчик родился здоровым, спокойным и невероятно красивым. Его назвали Николаем — Коля , Николаша. Гуляя с коляской по парку, Натали часто думала, затаив дыхание от счастья, что ей невероятно повезло — такого сына можно было ждать всю жизнь, и она любила его всей силой своей проснувшейся материнской любви.

Но когда Коля пошел в школу, идиллия дала трещину. Мальчик был смышленым, схватывал все на лету, но лень, будто наследственный дар, ему досталась от отца. Натали, человек дисциплинированный и ответственный, пыталась заставить сына выполнять все домашние задания, а не только те, что ему нравились. На этой почве между ними развернулась тихая, изматывающая война. Сережа же, мягкий и неконфликтный, никогда не поддерживал ее «тиранию», как он в шутку называл ее требования. Он видел в сыне друга и товарища по играм. В результате Николаша все больше становился папенькиным сынком. Он обожал отца, который никогда не ругал его за двойки и всегда был готов к приключениям.

Классической картиной стали выходные: муж с сыном отправлялись в мир развлечений — зоопарк, планетарий, парк аттракционов, а Натали оставалась дома, погруженная в стирку, уборку и готовку. Это негласное распределение ролей — строгая мать-надзиратель и добрый отец-праздник — еще больше отдаляло сына от нее и накладывало горький отпечаток на их отношения.

Когда Николаше исполнилось шесть лет, Натали, скопив деньги, смогла купить путевку и впервые съездить с сыном за границу — в Болгарию, к ласковому морю и теплому желтому песку. Один эпизод врезался ей в память навсегда. Николаша, сосредоточенно и серьезно, строил на пляже песочную крепость. К нему подошел мальчик-ровесник, и они, без слов, принялись строить вместе, понимая друг друга на языке жестов. Но вдруг новый друг оживленно что-то начал объяснять на своем, похожем на немецкий, языке. От неожиданности и непонятности Коля замер, его лицо исказил испуг, и он, бросив лопатку, стремглав бросился к Натали, вжимаясь в ее колени, как будто ища защиты от этого странного, щебечущего потока звуков. Так Николай впервые в жизни услышал иностранную речь, и мир для него в тот миг чуть-чуть расширился, но и стал пугающе непонятным.

Запомнилось Натали и другое — бесконечные детские «хотелки». На каждом шагу и в отеле, и на набережной сына подстерегали соблазны: яркие аттракционы, сладкая вата, блестящие безделушки. Натали, ограниченная в средствах, вынуждена была чаще отказывать, чем соглашаться. Каждый отказ вызывал у Николаши  горькие, обильные слезы, которые резали ей сердце, но учили его первому горькому уроку — не все в этом мире доступно по первому желанию.

На следующий год, поднакопив, они втроем полетели в Турцию. Это был их первый общий, по-настоящему беззаботный отдых. Всесильное солнце, «ультра все включено», анимация и один на всех, бесконечно большой бассейн. Сергей наконец-то расслабился и был просто мужем и отцом, а не большим ребенком. Натали, видя, как ее мужчина и ее мальчик носятся по территории отеля, участвуя в конкурсах, чувствовала давно забытое, полное и глубокое счастье. Казалось, жизнь, наконец, выровняла свой курс и пошла под ровным, ясным парусом.

И вот, живя этой построенной, правильной, но лишённой страсти жизнью, Натали иногда ловила себя на мысли. Она мысленно обращалась к тому, первому и единственному Сергею, который был где-то далеко: «Всё сделала, как ты завещал. Семью создала. Сына родила. Жизнь построена». И в этой жизни было всё необходимое — дом, муж, ребёнок, стабильность. Не было только одного — того самого «солнечного света», который навсегда ушёл вместе с ним. Но она научилась ценить ровный, тихий свет обычного дня. Это был её выбор, её компромисс с судьбой, и она несла его без ропота, находя главную радость в сыне и тихом выполнении долга перед собственной жизнью, которую ей когда-то подарили.

Сергея уволили с прежнего места работы , и уже две недели он не мог ничего найти для себя. Положение становилось напряжённым, и тогда Натали, скрепя сердце, решилась обратиться к своему работодателю. Она пришла к Семёну Семёновичу, учредителю, с необычной просьбой: заменить вечно конфликтного и высокомерного программиста Афанасия на её мужа, тоже специалиста в этой области. К её удивлению, руководство пошло навстречу — то ли из уважения к её профессионализму, то ли потому, что Афанасий со своей «коронной» программой и правда стал слишком своевольным.

Наступил праздник 23 февраля. Руководство фирмы, в порыве «заботы» о коллективе, решило устроить скромное чаепитие для мужчин — не только офисных сотрудников, но и рабочих с производства, находившегося в подмосковном посёлке. Когда Натали, выйдя из бухгалтерии, увидела этот «праздничный» стол, у неё сжалось сердце. Длинный стол в переговорке был заставлен бумажными тарелками с нарезанной дешёвой варёной колбасой, пластмассовыми ломтиками «колбасного» сыра, дешёвым печеньем и пр . Всё это напоминало не корпоративное мероприятие, а скудную школьную поселковую дискотеку из её детства. Ей стало мучительно стыдно за скупость хозяев и горько обидно за рабочих, которые день за днём обеспечивали этой фирме прибыль.

Заметив её  брезгливый взгляд, Зинаида Антоновна подошла и, словно читая её мысли, уверенно бросила, похлопывая себя по бедру: «Не парься, Наташ. Работяги — они простые. Они и такому будут рады. Главное — внимание».

«Вы действительно думаете, что взрослые мужчины, отцы семейств, будут искренне рады флакону самого дешёвого шампуня и куску хозяйственного мыла в качестве подарка?» — с горькой издевкой, почти шёпотом, произнесла Натали, указывая взглядом на тонюсенькие подарочные пакетики, лежащие в углу.

В её памяти всплыли праздники на прежней, «другой» работе — элегантные походы в хорошие рестораны с изысканной кухней, тёплые речи, смех и искреннее уважение. И подарки… Женщины там всегда получали в честь 8 Марта красивые наборы с французской парфюмерией. Именно там, на одном из таких праздников, она впервые стала обладательницей изящного флакона духов Coco Chanel .

Но, как говорится, «гусь свинье не товарищ». Нельзя было и сравнивать эти две вселенные. Стоя перед этим убогим столом, Натали с пронзительной ясностью ощутила ту самую «планку», которая опустилась в её жизни после ухода того, первого Сергея. Он оставил ей не просто пустоту, а иной масштаб существования. Раньше её окружали достоинство, качество, солидность — пусть даже и в рамках корпоративной культуры. Теперь её реальностью стала вот эта показная, убогая экономия, это пренебрежительное «сойдёт и так», эта уверенность, что людям можно подносить крохи, и они должны быть благодарны.

Она молча развернулась и ушла в свой кабинет, закрыв дверь. Пусть празднуют без неё. За стеклом слышались сдержанные голоса мужчин, скрип стульев. Она смотрела на экран компьютера, но видела другое: изящную сервировку, блеск хрусталя, аромат дорогих духов и уверенную улыбку человека, который никогда не позволил бы устроить для своих людей такое унизительное подношение. Эта мысль жгла её сильнее всего.



Этот отпуск она запомнила надолго. Всё началось с того, что как раз перед поездкой Николаше исполнилось десять лет. А потом грянула неприятность: Сережу уволили и из её фирмы. Предварительно Семен Семеныч вызвал её на беседу, где, смущенно похлопывая папкой по столу, объяснил, что руководство «крайне недовольно работой её мужа», поэтому и приняло такое решение, но к ней лично это не имеет никакого отношения. Он подчеркивал это, избегая её взгляда.

Сережа после увольнения с трудом нашел новую работу — с небольшой, совсем скромной зарплатой. Натали, узнав об этом, холодно довела до его сведения, что отказывается оплачивать ему запланированный совместный отпуск. «Позаботься сам», — сказала она. Он, сжавшись внутренне, сообщил, что сможет оплатить только неделю совместного проживания на базе. После недолгого, напряженного обсуждения договорились: Натали с Николашей останутся отдыхать положенные две недели, а Сережа вернется в Москву через семь дней.

В этот раз они отправились на озеро Селигер. Их разместили в аккуратном двухэтажном кирпичном домике, содержавшемся в приличном состоянии. Комнаты были светлыми, с видом на сосны. Но вот кормёжка... Оставляла желать если не лучшего, то хотя бы большего. Порции в столовой были до обидного небольшими, рассчитанными, казалось, только на ребенка или на упорно худеющих отдыхающих. Самое досадное, что поблизости не было ни одного магазинчика или ларька, где можно было бы купить что-то дополнительно к скудному рациону.

Сережа, чтобы как-то разнообразить меню, предложил попробовать ловить рыбу хотя бы с берега. У Натали в памяти всплыло, что многие специально ездят на рыбалку именно на Селигер. Однако знающий сосед-отдыхающий пояснил, что сейчас не самый удачный сезон, а во-вторых, по-настоящему ловить можно только с лодки, на глубине. Но делать нечего — Сережа соорудил из гибкого прута простую удочку, и они с Николашей, полные надежд, отправились к воде. Когда Натали позже навестила их, они гордо похвастались уловом: три малюсенькие рыбёшки, блестящие и бездвижные в траве. И в этот момент откуда ни возьмись примчался рыжий кот, молнией схватил одну добычу и дал деру. Натали опешила от такой наглости и, вскрикнув, бросилась за воришкой, пытаясь отнять добычу. Сережа с Николашей покатились со смеху, глядя на её тщетные прыжки по лужайке. Это был редкий, лёгкий смех, который на время стёр повседневное напряжение.

Потом они всё-таки поймали ещё пару рыбок и пошли жарить их на костре за домиком. Как ни странно, то ли от голодухи, то ли действительно свежепойманная рыба показалась им невероятно вкусной, пахнущей дымком и свободой.

Июль стоял жарким, но купаться у их берега было невозможно — мешали коряги и тина. Зато напротив виднелась золотая песчаная отмель, куда постоянно переплывали другие отдыхающие. Сережа взял напрокат лодку, и они втроём отправились туда. Вода у того берега была изумительно чистой и прохладной.

По вечерам они играли в пинг-понг на стареньком столе под открытым небом, обучая азам игры Николашу. Там же познакомились с другой семьёй из Москвы — интеллигентной четой с капризной дочкой лет четырнадцати. Натали наблюдала, как те родители буквально прыгали вокруг своей чада, стараясь угодить. В разговоре выяснилось, что муж работает в  институте, преподавателем. Одной этой фразы было достаточно, чтобы у Натали в груди ёкнуло и заныло сердце — она вспомнила своего Сергея, его голос, его кабинет, заваленный книгами... Но она, как всегда, усилием воли прогнала глупые, ненужные, как она себе говорила, мысли, возвращаясь в привычную колею прагматичной реальности. Оставшиеся дни они часто проводили вместе с этой семьёй.

Когда неделя Сережи истекла, они его проводили. На следующий день Николаша изъявил желание покататься на лодке ещё раз. Натали узнала, что можно нанять лодочника, который за небольшую плату будет катать их по озеру час или два. Она с сыном направилась к лодочной станции и без труда наняла одного — крупного, молчаливого детину в тёмном плаще с капюшоном, натянутым на голову несмотря на жару.

Николаша уселся на корме, а Натали расположилась позади гребца, глядя на его широкую спину. Плыли почти молча, под мерный всплеск вёсел. Только Николаша периодически задавал вопросы лодочнику, на которые тот отвечал неохотно и односложно. Натали, видя его неразговорчивость, шепнула сыну, чтобы не приставал, мотивировав это тем, что дядя, наверное, устал.

И вдруг этот лодочник, не оборачиваясь, тихо, но очень чётко сказал: «А я тебя сразу узнал... Наташенька».

Голос его, низкий и тёплый, прозвучал так, будто из другого времени, из прошлой жизни. От него, от этих слов, по телу Натали разлилось внезапное, забытое тепло. Она вздрогнула и, затаив дыхание, спросила: «Мы знакомы? Вы кто?»

Лодочник медленно положил вёсла, снял капюшон и полуобернулся к ней. В его взгляде, в лёгкой улыбке в уголках губ было что-то невероятно родное и давно утраченное.

«Конечно, знакомы...»

«Сергей?.. Сереженька...» — только и смогла выдохнуть Натали, и мир вокруг на мгновение перестал существовать , вспыхнув ярким светом.