Главы романа Сегодня, вчера и... Книга1 чвсть1 гл2

2. Родственные души (почти как у О. Генри)
    
     Во время перерывов, – между занятиями по довоенной подготовке, Ершов держался особняком. К ребятам, поделившимся на небольшие группы, Алексей не вязался. Пару дней в неделю, что проходили занятия, юношей призывного возраста, полностью освобождали от работы. Пацаны считали эти дни балдежными и каждый как мог наслаждался, свалившейся на голову, относительной свободой. Ершов тоже не был исключением, тем более, он почитал свободу, да и подумать ему было о чем. 
     – Что грустишь? «Рыцарь печального образа», – вдруг, на одном из перерывов, широко лыбясь, приблизился к Алексею паренёк, – беззастенчиво втиснувшись в его жизненное пространство, – протянул руку и представился:
     –  Яхшикулов Салават, – будем знакомы.
     – Заблуждаетесь, сударь, – окинув высокую, и худосочную, – без признаков спортивных наклонностей фигуру, отозвался Ершов. – Звать меня Алексей, и я далеко не отшельник, и не какой-нибудь угрюмый бирюк, просто здесь у меня, нет ни друзей, ни знакомых.
     – А ты что, не заводской, не из нашего «Ташкабеля»? – хмыкнул Салават, – наверняка зная, что группа сформирована из допризывников завода.
     – Видишь ли... на заводе я работаю сравнительно недавно, а живу на массиве «Северо-Восток», и тоже с недавнего времени, – улыбнулся в ответ Алексей, – так что кроме своего цехового начальства, никого не знаю...
     – Не с неба же ты свалился? Где жил раньше, чем занимался?.. – не унимался новый знакомый Ершова, – когда после занятий, им выпала совместная дорога.
     – Окончил ремесленное училище, слесарил на тепловозоремонтном заводе... Только чувствую душой, всё это не моё – целый день вертеть гайки и считать часы до обеда, а потом до окончания смены – оказалось выше моих сил. Иногда прогуливал... читая ночи напролет книги. Попросту не высыпался. Однажды за нарушение трудовой дисциплины меня перевели на подсобную работу: ситуация сложилась так, что некому было ехать на металлобазу грузчиком. Ну, отправили, значит меня, вместе со снабженцем, тот в кабине, я в кузове. Управившись с делами – в смысле, при помощи крана я загрузил в машину пачку арматуры. Возвращаясь назад, и восседая верхом на металлических прутьях в кузове, ты знаешь, – я просто ликовал, такое было пьянящее ощущение свободы... Ташкент проплывал вдоль бортов машины, а я парил над ним свободный и счастливый. Ты просто не представляешь, как мне не хотелось возвращаться на свою осточертевшую работу, – ставшую для меня невыносимой каторгой...
     – Лихо заворачиваешь о свободе... похоже, со слогом ты дружишь.
     – После этой поездки, я больше не мог подвергать себя пытке, махнул рукой на свой «трудняк», – а по-другому, без отработки двухгодичного срока было не уволиться. Уже здесь, – на Кабельном заводе, – разумеется, не без жульничества, завел новую трудовую книжку. Сначала работал на стрейнере в резиновом отделе, потом, в силу некоторых обстоятельств, перешел в головной цех подсобником. Вот так-то мой пытливый друг. Только имей в виду, махинация с документами теперь наш с тобой, общий секрет. Это вам сударь за чрезмерное любопытство, – рассмеялся Ершов, – пойдешь как соучастник...
     – Не впервой, не фуфей старина. Могила! И-и-и.., что, значит, в подсобных рабочих, на кабельном заводе, ты обрел свою свободу? – ухмыльнулся Салават. – Поменял хрен на редьку – одну тюрягу на другую. И в этом значит, ты и нашел своё призвание?
     – Это лишь шаг... – отозвался Ершов на иронию попутчика. – В скором времени обещали место оператора на французской опрессовочной машине, которую вот-вот запустят, а там – посмотрю... Хм, Свобода? Относительную свободу я все же обрел. В основном, я исполняю работу стропальщика. Барабан туда, барабан сюда: поднять, перенести, отпустить. «Майна», «вира», ну и прочее, в таком плане... Однако для своей свободы я придумал одну хитрость – работал не переодеваясь. Одевал только рабочие рукавицы, которые прятал в укромном месте. Я не отмечался в табельной, поэтому мог уходить и появляться в цеху в любое время. Проходных для меня вообще не существовало, шмыг через забор и я на работе, шасть, опять таким же макаром, и я свободен...
     – Здорово! – изумился Салават. – Откровенно говоря, такого я ещё нигде не видывал, – открыто гоготал новый дружок. – Невероятно, – работник – фантом. Это действительно свобода... Просто какой-то бравый солдат Швейк...
     – Скорее Чеширский кот – Кэрролла, – стремящийся быть независимым... Если серьезно, на завод я воткнулся, потому что он находился рядом с домом. Остальное приложилось само собой... Мы в ту пору жили от завода через забор. Улочка вдоль Салара – домик, правда, халупа, зато с подступом к речушке...
     – Б-а-а!.. так я живу с другой стороны завода! Только не вдоль арыка, а вдоль железной дороги. Значит мы с тобой ещё и бывшие соседи... Зайдем по-соседски, мой дом – вот туточки, направо, рукой подать. Пройдем улицей Корнилова и свернем в мой тупичок, наш дом как раз его и замыкает. Поболтаем, с тобой интересно беседовать. Идем... 
     –  Запросто сударь, я весь к вашим услугам! Вы тоже собеседник не без задора.
     Хозяин предложил товарищу расположиться на айване, под орешиной. Подливая гостю и себе в пиалу чай Салават толковал:
     – ...Вот так, Леха, считай, прямо мимо своего двора отец мой Халид маневрировал на своем паровозе, до поры пока не случился инсульт. Уже скоро полгода, как его не стало... 
     – Мой отец, тоже недавно умер... Воевал. Вернулся домой с контузией и осколком в боку. Еле как выхлопотали квартиру, а вот въехать в нее, ему уж было не суждено...
     – Прости, не знал... Славными мужиками, были наши отцы. Только пора им досталась нелегкая, – пожить, толком не довелось. 
     – Что ты извиняешься, ни твоей, ни моей вины здесь нет, – каждому выпадает своя доля. Никто не знает, что ещё ожидает нас...
     Помолчав, Ершов мажорно продолжил:
     – Зато вот! – он ткнул себя в грудь, – оставил батька после себя наследников, – меня, сестру, и двух моих братьев. Была ещё сестра, говорила матушка, но она умерла, не дожив и четырнадцати лет. До войны, они всем семейством, проживали в деревеньке, близь Бузулука нас с братишкой тогда, ещё и в помине не было. После войны, попытать счастья, всем гамузом, решили перебраться в Узбекистан. Уж очень тяжело и голодно выстраивалась жизнь в российской глубинке; сестра, бывало, рассказывала: и холод, и голод, да к тому же и отец инвалид... Жили они в деревянном, однокомнатном домишке. Там тебе и печь, там и умывальня, там же и спальня. Отец с матерью спали на железной койке, бабка на печке, а сестре с братом, на ночь, стелили на полу. Зимой, говорит, холодами, к ним забегал поросенок; распихает их рылом и уляжется в середину, посапывает. Потеха... Сестра в Ташкенте вышла замуж, за таджика, родила дочь, а там снова решила вернуться на родину. Теперь живет в Бузулуке, на праздники, или ещё какие события, наведываются, всем семейством к нам... Старшему брательнику уже под сорок, – живет своим семейством, – крутит баранку, меня чуть было к этому делу не сподвигнул. Посоветовал мне учиться на права, – пошел. Потом порассудил: всю жизнь шоферить, – не очень завидная перспектива, ну и бросил к чертям собачьим эти курсы. Младшему братишке – Димке исполнилось шестнадцать. По началу, семейство наше, жило в поселке Сергели, – где я и родился, а спустя четыре года появился Димка. В школу я пошел, в Сергилях. А как перебрались в Ташкент, учился уже, неподалёку от станции «Салар». Димка, когда окончил два класса, его определили в интернат, ну, а через три года и меня, – воткнули в интернат. Матери надо было работать, да за отцом доглядывать; отец был уже плох, – пожинало свои скорбные посевы военное лихолетье... Я, учился в общеобразовательном «инкубаторе», на Кукче – в старом городе, а Димка в художественном, на Чиланзаре. Встречались мы с ним, только по выходным дням или на каникулах. Бывало, перелезем через забор и шухарим по заводу. Чего только не выделывали...
     Многие подробности этих набегов Ершов упустил. Эти «подвиги» были не для ушей первого встречного.
     – ...Смастерим, бывало, из алюминиевой катанки шпаги и носимся по контейнерам с новым оборудованием, – прыгаем, будто по крышам Парижа, – фехтуем, – воображая из себя мушкетеров...
     – Любопытно... – блестел Салават глазами. Потом спохватившись, бросил: – Может быть, ты хочешь, чего покрепче? Сидим, чаи гоняем. У меня в погребке есть домашнее винишко...
     – Спасибо. Ну, его. Я не пью, и даже вкуса спиртного не ведаю, мне и без него нескучно живется... – нетерпеливо отмахнулся Алексей. 
     Захваченный воспоминаниями, и неподдельным интересом собеседника, Ершова понесло, хотелось многое выложить, о многом рассказать, сказывалась нехватка дружеского общения со сверстниками.      
     – Я же, этого Дюма перечитал всего, как есть!.. А фильм «Три мушкетера» смотрел раз двадцать, если не больше. Первый раз я его увидел лет в одиннадцать, – пацаном, но уже тогда я интуитивно понимал, что столкнулся с мировым шедевром. Потом просто фанатически смотрел всегда, как только он снова появлялся в прокате: и широкоэкранный, и узко пленчатый и даже черно-белые копии, но всегда с наслаждением и интересом. Вот так-то мой друг...  Могу процитировать наизусть любую сцену из фильма...  Пожалуйста:
     «…Вы мне симпатичны, мсье д’Артаньян, и знаете, что я вам предлагаю? Забудьте эту мадам Боносье, вы найдете себе что-нибудь получше. Идите в мою гвардию, вы получите место Бернажу. Хотите?»
     «Прошу прощения, – я вам не заменю Бернажу, и мне никто не заменит Констанс Боносье. Мы ничего не выигрываем».
     «Чего же вам надо?»
     «Вступить в полк мушкетеров, монсеньор!»
     «Вы дерзки!»
     «Нет, я влюблен! Отпустите ваше преосвященство Констанс, и вот тогда...»
     «Будьте осторожны, д’Артаньян, кто не со мной, – тот против меня...»
     «Вы так могущественны, монсеньор, что будь вашим другом или врагом, одинаково почет...»
     – Это диалог происходил между кардиналом Ришелье и д’Артаньяном, когда он пришел к нему во дворец Пале Рояль, с требованием об освобождении Констанции. Заметь, не с просьбой, а требованием. Несмотря на многочисленную гвардию кардинала, д’Артаньяном поставил, практически – правителя Франции, в условия, когда тому пришлось первым приветствовать визитера. Вот как!
     – Хм, лихо...
     – На примере мушкетеров я старался воспитать в себе благородство и отвагу, и братишке всегда стремился привить эти качества.
     – То-то, я смотрю, ты всё «Сударишь...» И кому же из мушкетеров ты отдаешь предпочтение? В смысле, на кого стараешься быть похожим?
     – Представь, мне импонируют все! Разве только Арамис не очень, – какой-то он обтекаемый, держится обособленно, мне кажется он не вполне надежный. А так, мне хочется походить на каждого, – всё зависит от ситуации и обстоятельств...
     – Хитер, мушкетер!       
     – Ну, разумеется, не только писаниями Александра Дюма ограничивался круг наших интересов, – к примеру, Фенимор Купер тоже не был обойден нашим вниманием: Большой Змей и удалые ковбои были частью наших игр. Гойко Митич из «Сыновей большой медведицы», также считается моим кумиром, – продолжал Ершов, ступив на тропу ребячьих воспоминаний. – Ещё мы с Димкой плавали на автомобильных баллонах по Салару, преодолевая бурлящие потоки, гоняли на велосипеде, в общем, вдвоем нам не было скучно... Может поэтому и друзей в округе особо не нажили. В недавнем прошлом, находясь в здешнем школьном пионерском лагере, я завел с некоторыми ребятами знакомство, а с одним пареньком даже подружились. Вместе занимались в кружке у Инны Михайловны. Если ты знаешь, – она в ДК кабельщиков руководила изостудией и театром кукол. Я водил на пальцах медведя. Теперь, как видишь, познакомился с тобой, значит, круг ширится...
     – Невероятно...
     – Что невероятно?
     – Понимаешь, старик, у нас в семье тоже три брата и сестра. Сестра старше нас, тоже живет в России, на исконной родине – Бугульме.  Я, как и ты, средний. Ришат младший, Рашид старший. Есть правда ещё один брательник, но он двоюродной – Ильдрис. Хотя я его считаю тоже родным, он наша семейная гордость – боксер. Недавно завоевал первое место среди юношей Узбекистана.
     – Боксер?.. До недавнего времени, я же тоже занимался в секции бокса на стадионе «Спартак» у Фарруха Рискиева. Знаешь Салават, – сверкнув глазами, продолжил Алексей, – мне в детстве и отрочестве пришлось сменить немало учебных заведений, а там всегда существует определенная иерархия... часто приходилось, своё место под солнцем, доказывать кулаками. Я дрался везде; и в начальной школе, и в интернате, и в ремеслухе, да и на улице, чтобы не думалось каждому ханыге, безнаказанно попирать моим достоинством. Случалось, даже становился на сторону совершенно незнакомых мне людей, когда видел, как какая-нибудь мразь измывалась над слабым и беззащитным... За это, я премного благодарен, и усердными занятиями боксом, и своему тренеру. 
     – Да-а-а.. я и вижу, – сложен ты атлетически.
     – Могу несколько раз перекреститься пудовой гирей... – поспешил сообщить Ершов вдогонку, своему новому другу, о своих прочих достоинствах. – Будешь у меня дома, скрестим клинки, настоящих спортивных рапир – повзрослев, я не утратил тягу к рыцарству и романтизму. Постреляем по мишени из пневматической винтовки, потягаешь гирю, а то можем примерить и боксерские перчатки...
     – Что ты, что ты... – воздев руки к небу, отмахивался Салават, – ты посмотри на мою неординарную фигуру и мои французские ножки. Спорт и я – это две параллели, которые вряд ли, когда пересекутся. Я люблю спокойный жизненный уклад, люблю сочинять песни, играть на гитаре... – и как бы в подтверждение своих слов, Салават притащил гитару, побренчал, немного струнами настраивая, и запел:
    
Кружится, кружится пестрый лесок,
Кружится, кружится старый вальсок.
Юности нашей, юности нашей вальсок…

    – Не дурно, – восхищенно заметил Алексей, когда Салават допел «Вальс расставания» и исполнил несколько песенок собственного сочинения. – Такой голос, пожалуй, не для подворотни, а для сцены, в составе какого-нибудь вокального ансамбля!
     – Спасибо! Мы тут со школьными ребятами собирались организовать группу, тоже, при нашем, Дворце культуры, да всё что-то не складывается. То проблема с инструментами, то со временем. Собираемся от случая к случаю, тоже все пацаны допризывники, а теперь уж скоро и в армию, так что всё откладывается до лучших времен.
     – Ну, а сам-то кем работаешь? – уже с особым интересом спросил Алексей. – В какие войска хочешь попасть, и вообще, какие планы на жизнь?
     – Работаю я в механическом цеху электриком. Меня, в связи с электричеством и песнями ребята так и прозвали – Соло-ватт. Осенью в республиканском ДОСААФе набирают курс радиомехаников, хочу отучиться, и в армии служить связистом. А там, по образовавшейся стезе, намереваюсь поступить в наш институт связи. А ты? Полагаю подсобник не предел твоих мечтаний?..
     – Я, конечно, хочу походить на Стифа Ривса, – чуть смущаясь, произнес Ершов, – но ты не думай, что я только и делаю, что борюсь с железом и кайфую от погрузки увесистых бухт кабеля. Сочинительство мне тоже не чуждо: сочиняю стишки, пробую писать прозу. Посещаю в доме литераторов кружок начинающих поэтов. В своё время со школой прохлопал, рьяно постигая премудрости слесарного дела, теперь наверстываю упущенное в вечерней школе. Заканчиваю одиннадцатый класс, поэтому-то военкомат и дал отсрочку. По идее, я уже давно должен был загреметь в армию. Вообще, я хотел бы поступить в ТашГУ, на геологический или филологический факультет... – робко добавил Алексей.
     – Эко ты замахнулся. Романтик... Что ж, замечательные мысли! Лицо ваше, я смотрю, не лишено одухотворенности. Так что всё в ваших руках монсеньор...
     Алексей, не поняв, в шутку или всерьез отреагировал Салават на его идеи, – призадумался.
     – Честно говоря, видя, как ты на строевой подготовке тянешь ногу, я подумал, ты мечтаешь стать военным... Вон, и наш майор тебя отметил и похвалил, выдав почти путевку: «Ершов непременно будет офицером, берите с него пример – хулиганьё неотесанное...»
     – Знаешь, я как-то не задумывался. Кто его знает, может быть, при определенных условиях, вообще-то воевать я люблю... Но, пока – честно, не знаю.
     – А как у тебя вояка обстоят дела на личном фронте? – продолжал неугомонный дружок. – Встречаешься с кем-нибудь? Подруга-то есть?
     Застигнутый врасплох Ершов неопределенно развел руками:
     – Да как тебе сказать... В вечерней школе, где я сейчас учусь, в моём классе, приглянулись было две девчушки, – да, как оказалось, с обеими облом... прочих своих пассий Алексей решил не упоминать. С теми, запорол он сам, а потом не хотелось слишком откровенничать, – было неизвестно, что может подумать о нем его новый друг.
     – А что так? Парень ты вроде видный, спортсмен, культурист, – вирши катаешь... – задорно подначивал Салават. – Девки поди, должны укладываться штабелями... – Колись – свои люди.
     Сам любивший вставить шпильку, Ершов не обижался, и под настоянием друга решил поведать некоторые курьёзы своих любовных похождений:
     – Одна моя избранница работала поваром в ресторане «Гулистан», – приняв шутливый настрой товарища, толковал Алексей. – Туда-то вот, я и наведывался к ней иногда. Надеясь однажды набраться смелости, и объясниться. В классе-то неудобно... Заходил на кухню, мямлил ей что-то нечленораздельное, и восвояси. А когда собрался с духом и признался ей в чувствах, она, несколько оторопев, прояснила мне ситуацию: мол, по отцу она считается узбечкой, и на этот счет, у них с женихом всё слажено, и с калымом всё устроено...
     – Ну, и куда мне супротив мусульманских устоев, – да с голым христианским задом? Хм. Калым...
     Салават зашелся смехом:
     – А вторая? С ней-то как?
     – Как, как?.. Вот так, – продолжил Ершов, – звали её, значит Евгенией. Как-то на одной из перемен в школе, нужно было притащить парту из соседнего класса. Мужики наши жмутся, мол, не царское это дело. Тогда ваш покорный слуга, недолго думая, взвалил парту на плечи и попер... Евгения, увидев такую картину, обомлела, восхищенно бросив в мой адрес: «Леша-то наш, как Геракл...»
     Лестно мне стало, принял я её слова как призыв к сердечным отношениям. Не мешкая, наскреб деньжат и с предложением: «Не сходить ли нам, Женечка, в кино, – в панорамный кинотеатр?» А там шла премьера фильма «Герой нашего времени», в роли Печорина Владимир Ивашов. Она без колебаний согласилась. «Только, – говорит, – Алеша, давай встретимся прямо у кинотеатра, не хочу, говорит, чтобы местные ребята нас вместе видели».
     «Мне что? – говорю я, – Как прикажите мадам... если это вас компрометирует...». – Покушали мы с ней мороженого, в буфете попили кофе, просмотрев фильм, поделились впечатлениями. Вместе, рука об руку, прогулялись до сквера, там сели в автобус... «Ну, думаю, Ершов, вот и в твою дверь постучалась любовь». Девушка мол, красивая, как и во всех прочих отношениях приятная.
     На дворе уж было поздненько, да и район у них таштюремский, – очень неспокойный. Кстати, школа наша как раз напротив тюрьмы и находится. Проводил я, значит, Евгению до дома, а она мне и говорит:
     – Алешенька, спасибо тебе за прекрасный вечер, но больше, кроме как в стенах школы, мы с тобой встречаться не будем. Ты здесь человек новый, а местечко у нас, сам знаешь какое, – накостыляют тебе из-за меня за милую душу, хорошо если только налупят, а то и прибить могут.
     «Да, не боюсь, я никого!» – возмущался я.
     – Верю Леша, но так надо, ты найдешь ещё свою единственную, неповторимую, – поцеловала меня в губы и ушла.
     – Да, моншер, в громком же районе ты отыскал себе подругу. Но не расстраивайся, – покатывался Салават, – чувак ты клевый, только какой-то простоватый, что ли, или слишком застенчивый, не смотря на свое мушкетерство. Ладно, не вешай нос, старина, я тебе подберу девочку из своего гарема.
     Ершов недоуменно взглянул на шутника.
     – Вот такой парадокс старик: целый гарем, и в то же время, никого... – Идем, – познакомлю, – заодно провожу тебя до транспорта.
     Выйдя через парадную калитку, и пройдя переулком, они вышли на небольшую улочку с палисадниками. Там, немного в сторонке от домов, под раскидистым кленом глазам Ершова предстала компания сидящих на скамеечке девчушек, на вид тринадцати-пятнадцати лет.
     – Видишь, ждут мои голубушки, – пояснил Салават, едва заметно кивнув в сторону девчонок, – вечерами я играю им на гитаре, поем песни, и вообще – проводим досуг.
     – Так они же ещё малолетки...
     – Этот недостаток очень быстро проходит, мой друг. Они же вырастут...
     Подойдя к «гарему», Салават каждой чмокнул ручку, затем представил Ершова. Несколько пар глаз восхищенно воззрились на него, и лишь одна из них, гордо полосонув Алексея своими карими глазами, моментально изобразив безразличие, отвела взгляд. Этой секунды хватило, чтобы у Ершова что-то вдруг затрепетало в груди, и вмиг оборвалось, низвергнутое в бездну.
     – А что это за девчонка, как я понял, самая старшенькая из твоего гарема? – Стараясь быть равнодушным, поинтересовался Ершов, когда друзья продолжили путь. – Очень она похожая на кавказскую пленницу...
     – А-а-а... На Наталию Варлей!? Так это моя любимая жена... – Видя, что Алексей проявил интерес к девушке, – игриво заявил Салават, приняв вид турецкого аги.
     – Да я так... – пожал плечами Ершов.
     – Брось ты, старик. Просто так ничего не бывает: если понравилась, – так и скажи –понравилась. Я тебе в этих делах всегда готов посодействовать, и не мнись ты... Это Людка Хмелевская, учится в девятом классе. Спортсменка, комсомолка... – балагурил Салават, оседлав своего любимого конька. – Занимается балетом, победитель школьных олимпиад... – и, наконец, она просто красавица. Леха, бывай чаще в наших краях, может, что и получится, а тебя, я сегодня же подробно отрекомендую. Смотри, не упусти своё счастье, а то за ней многие салажата ухлестывают, – сощурился Салават, впившись в Алексея колючками глаз.
     – В том то и дело, что салажата, я-то уж, вероятно, стар для неё...
     – Ты что? благородный Атос. Она же через год будет уже совершеннолетней, а ваша разница в четыре-пять лет, разве это срок.
     – А что же ты сам?.. – прозондировал Ершов отношения Салавата и Людмилы.
     – Что ты, что ты, табу! Я женюсь только на татарке! Я ярый приверженец, как ты говоришь мусульманских устоев, и тебе здесь не помеха. Так что не мешкай, – вперед, мой друг! 
     – Даже не знаю, Халидович, давай загадывать не будем, как сложится, так сложится. Да к тому же... – застенчиво промолвил Алексей. – Девчонку я недавно приметил, не здесь, не в Ташкенте, в Сарыагаче.
     – Сарыагач!? Это ещё что за Тмутаракань? – откровенно удивился Салават. – Не похоже, чтобы это были Шампань или Бургундия... – хихикнул он. – Куда же тебя занесло мушкетер, – не иначе, как в Казахстан?
     – Совершенно верно, это небольшой приграничный городок, находится он в десяти-пятнадцати километрах от Ташкента. Но не сам Сарыагач предмет моего паломничества, неподалеку от этого городка находится воинская часть, а в ней, живет и служит мой дядька – старшина сверхсрочник. Семья у него – жена дети, словом, я иногда наведываюсь к ним. Вот там-то я «её» и узрел, – в Доме офицеров, на танцах. Как оказалось, она дочь командира части. Подойти к ней я не посмел, она вся такая, излучающая свет, тонкие черты лица как на портрете у Наталии Гончаровой, в восхитительном платье... и такая кажется неприступная. Сколько вокруг неё увивается мужчин: офицеры в парадных мундирах, кавалеры в костюмах с иголочки... Куда я против неё, в своей затрапезной одежонке – клешах цвета хаки, на потертом офицерском ремне...
     – Справьте новое платье, господин д’Артаньян, и предстаньте пред мадам в достойном виде, – посмеивался Салават, щедро одаривая приятеля именами героев Дюма.
     – Таким образом, я и намереваюсь поступить, сударь, – принимая шутливый настрой Салавата, продолжал Ершов. – Недавно приобрел новые туфли, заказал в ателье костюм, на днях будет готов, а там, – в ближайшие выходные, ринусь в бой покорять, может быть, свою будущую Констанцию.
     – Желаю успеха, мой друг, только будьте осторожны, чтобы и это ваше увлечение не оказалось очередной химерой. А Людмиле Хмелевской, я всё же передам о твоем к ней внимании, так, на всякий случай...
    – Не стоит, пожалуй, забивать голову девчонке... Она, конечно, приятненькая, но это совсем не повод, чтобы морочить её милую головку. Всеми своими помыслами я там... мне кажется только «она» может составить моё счастье. Кстати, её тоже величают Людмилой. И если она ответит взаимностью, мне уж больше не нужен будет никто...
     Салават громко расхохотался:
     – Так уж и никто? Свежо придание... У меня вон их целый горем, а я всё приглядываю, полагаю, что и женившись не оставлю своё упоительное увлечение. Не думай, что в жизни всё идеально. На случай «облома», полезно всегда иметь кого-то на примете, как выражаются пилоты – запасной аэродром...
     – Да вы сударь циник и донжуан, – иронично хмыкнул Алексей.
     – Нет, сударь, я прагматик. Поэтому, на случай провала операции – «романтическая любовь», в Сарыагаче, я постараюсь подготовить почву, здесь, на случай твоей расшибленной башки. Хочешь ты того или нет. Иначе что я за друг.
     – Непрошеные услуги сударь, вы можете оказывать у себя в Гаскони, но не в Париже, – наигранно сурово отозвался Ершов. Чуть замявшись, молниеносно прикинув свои шансы в отношениях с Людмилой из военного городка, и нерешительно добавил: – А впрочем, как вам будет угодно сударь...
     – Вот это по-нашему, – вот это я понимаю! – Салават протянул приятелю руку. – Не фуфей, старина, всё будет ништяк...