Заречный

                «Это всё безпокойная Совесть наша
                ведёт нас вперёд и вперёд»
                (Книга Велеса)

Хорошо уходить на войну зимним морозным утром. И чтобы всенепременно сияло Солнце на ясном голубом небе. Мороз должен быть умеренным, но достаточным для того, чтобы не оставлять уходящему желания задержаться, дабы не было у него сомнений и колебаний в последний момент.
А если путь пролёг навстречу восходящему Солнцу, то это, вообще, самый лучший вариант отъезда на фронт.
Иное время года и другая погода обязательно привнесут в сам день расставания ненужные тональности – грусти, меланхолии, сожаления и т.п.
Ну, вот, представьте сами – собрались вы в неведомые края, чтобы неизвестно где совместно с незнакомыми вам людьми выполнять пока ещё не поставленные боевые задачи, а вокруг колышется цветами, переливается красками и жужжит пчёлами благоуханное лето. 
Ну, как найти силы уйти из этого праздника жизни неведомо куда?
Осень, напротив, так заморосит и зальёт, что даже нос из дома высунуть не больно-то охота, не то, чтобы вытаскивать под дождь вещмешок и сумку с пожитками из примерного расчёта на всю оставшуюся жизнь.
И так, чего ни коснись – во всякое время года найдётся повод для подленькой мыслишки – «а куда это, собственно говоря, меня чёрт понёс?»
Кроме сияющей Солнцем зимы.
Нам сказочно повезло – в день отъезда бодрил свежестью лёгкий морозец, снега под восходящими лучами лежали торжественно белые, небо было безоблачным, а дорога впереди - прямой и накатанной.
Поэтому все чувства оставались сосредоточены на красоте наступающего дня, а, отнюдь, не на мыслях об остающемся позади доме.
Вроде вот только выехали в эту ледяную красоту  – и уже стоим во дворе военкомата.
А тут уже проще – ты не один, вон, смотри, такие же, как ты ребята. Их сразу видно по спортивным сумкам и рюкзакам, по полувоенной, полуспортивной одежде. Их видно по выражению лиц. Это те люди, с кем ты пойдёшь дальше, 
Позвали к военкому, на второй этаж. Расселись вокруг его стола. Старый, очень усталый полковник, вполне искренне хотел сказать что-то ободряющее и важное, но у него это не получалось.
Его профессия не предполагала умения произносить проникновенные речи перед уходящими на фронт, он, вообще, не был готов к тому, что когда-нибудь начнётся война. Военком – такая мирная и домашняя ещё вчера должность – обязывала его всё-таки сказать что-то сокровенное людям, уходящим, может быть, навсегда. 
Он собрал все силы: «Вы уж там это, будьте осторожны, берегите себя. Помните, что вас ждут дома» Запас слов иссяк, сил не было у этого измученного постоянными проводами человека, что-то ещё говорить.
Но нужно было продолжать, он был обязан. Сказать напутственное слово – его долг. 
«Кто-нибудь участвовал раньше в боевых действиях? – наконец-то поймал продолжение разговора полковник.
Оказалось, что только один из всех.
Это позволило военкому развернуть тему об особенностях современной специальной военной операции, о том, что сейчас всё не так, как тогда, противник более опасный и вооружён он несравненно лучше и т.д. Эти все совершенно избитые фразы нужны оказались всем. Потому что нужно было о чём¬¬¬¬ ¬¬–то говорить людям, собравшимся в этой комнате, обвешанной плакатами патриотического содержания. И комната, и её обстановка, и плакаты, и шкафы, забитые личными делами, ждали не просто обмена репликами, а проникновенной душевной беседы. Такой, чтобы запомнилась на всю жизнь, чтобы вспоминать потом там, в неведомом далеке, эти последние звонкие слова напутствия, но эти слова никак не приходили на помощь усталому человеку в форме. 
- А в армии-то все служили? – неожиданно пришла в голову полковника свежая мысль.
Оказалось, что не все. Один не служил.
- Как так получилось? – спросил военком.
- Откосил.
- Зачем  же ты пошёл в добровольцы?
- Вот, потому и пошёл.
Этот простой ответ прозвучал торжественной нотой, красивым финальным аккордом. И не нужно было уже придумывать разговор, он состоялся, и вышел гораздо лучше любого заранее придуманного.
Оставалось только спуститься во двор военкомата, где ещё пытались бодриться и сдерживать слёзы провожающие, чтобы дать им возможность расплакаться по-настоящему.
Всё вышло по-настоящему, и ничего по писанному, придуманному. Так, планировавшийся на проводы гармонист запросил вознаграждение, и был послан заочно лесом, никакого оркестра с «Прощанием славянки» не было и в помине (да и что его дёргать по пустякам, нас уходило-то всего ничего), а рванувшееся было из уст прекрасной Л. «Как родная меня мать провожала..», там же в устах её и замерло, замёрзло на морозном воздухе, не прозвучав.
Эта песня тоже оказалась лишней, фальшивой, искусственно-бравурной, словно аляповатая картонная декорация, сметаемая безжалостно могучим северным ветром.
Настоящими были только слёзы за морозными стеклами автобуса, сумки и баулы в его салоне, незнакомые пока ещё ребята, приникшие к полузамёрзшим стёклам, водитель и зимняя накатанная дорога, которая сначала медленно, потом всё быстрей и быстрей бежала навстречу, унося туда, куда непреодолимой силой тащила нас наша безпокойная Совесть.