Процесс. Глава 23. Собрание

лава 23. СОБРАНИЕ

Март 1938 года гудел митингами. Весь город, вся страна, казалось, вышла на улицы и в актовые залы. На заводах, в институтах, в учреждениях — всюду проходили собрания под лозунгами «Смерть врагам народа!», «Расстрелять предателей!». Голос диктора, доносившийся из репродукторов, был полон гневного пафоса, а на лицах людей в цехах и конторах была смесь подлинного возмущения и обязательной, предписанной ярости. Это был ритуал, и каждый должен был в нём участвовать.

---

В школе №47, в кабинете химии, шёл обычный урок. Анна Петровна Шахфоростова стояла у доски. На ней было тёмное строгое платье, волосы аккуратно убраны. Перед ней — десятый класс. В воздухе пахло реактивами, мелом и сосредоточенностью.

На доске были выведены красивые, чёткие формулы. Заголовок: «АЛЬДЕГИДЫ И КЕТОНЫ».

— Таким образом, — говорила Анна чётким, преподавательским голосом, — ключевое отличие в химических свойствах — способность альдегидов, в отличие от кетонов, к реакциям окисления. Особенно показательна качественная реакция — реакция «серебряного зеркала».

Она взяла со стола пробирку, демонстрируя классу.

— При взаимодействии альдегида, например, уксусного, с аммиачным раствором окиси серебра происходит восстановление одновалентного серебра до простого вещества. На стенках пробирки образуется блестящий налёт металлического серебра — «зеркало».

Она аккуратно помешивала стеклянной палочкой. В пробирке начиналась реакция, стенки покрывались блестящим слоем. Ученики смотрели с интересом.

Анна поставила пробирку, подошла к доске.

— Запишем уравнение. Для формальдегида НСНО реакция будет выглядеть так.

Она писала мелом быстро, уверенно:

1) Ag;O + 4NH; + H;O ; 2[Ag(NH;);]OH
2) H-C=O + 2[Ag(NH;);]OH ; H-C=O-OH + 2Ag; + 4NH; + H;O

— Обратите внимание: альдегид окисляется в соответствующую карбоновую кислоту, а серебро восстанавливается. Кетоны такую реакцию не дают. Это — их химическая «невиновность».

Она улыбнулась, довольная удачной аналогией. В этот момент её мир был миром чётких формул, предсказуемых реакций, где всё логично и доказательно. Здесь, у доски, она была в безопасности.

И тут дверь резко открылась. Без стука. В кабинет вошла завуч Валентина Павловна — женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом и властными манерами. Она говорила громко, перекрывая голос Анны:

— Анна Петровна! Прервите урок! Все преподаватели собираются немедленно в актовый зал! Срочное общешкольное собрание-митинг!

Анна, сбитая с толку, обернулась:

— Сейчас? Но у нас идёт объяснение новой темы…

Валентина Павловна её не слушала:

— Тема подождёт. Дайте детям самостоятельную работу. И будьте готовы выступить.

— Выступить? С чем? — спросила Анна, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок.

Завуч понизила голос, но так, чтобы слышали первые ряды учеников:

— С предложением поддержать резолюцию. Требование трудящихся — высшая мера социальной защиты для бухаринско-рыковской банды. Вы, как жена ответственного работника, должны быть на передовой общественного мнения. Понятно?

В её тоне была не просьба, а приказ. И намёк. Прозрачный и безжалостный. Анна побледнела. Она посмотрела на доску с уравнением «серебряного зеркала» — символом ясности и чистоты. Потом на жёсткое, непроницаемое лицо завуча.

— Понятно. Я… сейчас, — тихо сказала она.

---

Актовый зал школы был полон. Учителя, технический персонаж — все сидели в напряжённой тишине. На сцене за столом президиума сидел секретарь партбюро школы, учитель истории, мужчина с горящими фанатичным огнём глазами. Он зачитывал заранее заготовленный текст, его голос звучал пафосно и громко:

— …И мы, коллектив школы № 47, требуем от Верховного Суда СССР применить к подлым изменникам, шпионам и убийцам — Бухарину, Рыкову, Ягоде и их прихвостням — высшую меру наказания! Смерть врагам народа!

Валентина Павловна, сидевшая рядом с Анной, шепнула ей:

— Теперь вы, Анна Петровна. Выходите.

Анна медленно поднялась. Ноги были ватными. Она шла к трибуне, чувствуя, как на неё смотрят десятки глаз коллег. Знакомые лица казались чужими — напряжёнными, ожидающими, оценивающими.

Она взяла со стола листок с резолюцией. Голос её сначала был тихим, потом стал громче, но в нём не было пафоса секретаря партбюро. Он звучал ровно, как на уроке, отстранённо и правильно:

— Коллеги. Мы все следим за ходом судебного процесса. Представленные доказательства… не оставляют сомнений в чудовищности преступлений. Как учителя, как воспитатели молодого поколения, мы не можем оставаться в стороне. Я… поддерживаю резолюцию и предлагаю всем за неё проголосовать.

Она не кричала «смерть». Она произносила казённые, но менее кровавые слова. Этого было достаточно.

Секретарь партбюро сказал:

— Ставлю на голосование! Кто за резолюцию с требованием высшей меры? Прошу поднять руки.

Руки поднимались. Одна за другой. Быстро, решительно, как по команде. Никто не смотрел по сторонам. Никто не колебался.

Рука Анны поднялась тоже. Чуть медленнее, но поднялась. Её лицо было непроницаемым. Но если бы кто-то посмотрел ей в глаза в тот момент, то увидел бы в них не веру, а леденящий, рациональный страх и полное понимание правил игры. Она выполняла ритуал. Как её муж на допросе. Как все в этом зале. Ритуал выживания.

— Единогласно! Резолюция принята! — провозгласил секретарь партбюро.

Раздались негромкие, сдержанные аплодисменты.

Анна вернулась на своё место. Она не смотрела ни на кого. В голове у неё стоял гул. Она только что подняла руку, требуя смерти людей. Пусть даже заведомо виновных, пусть даже «врагов». Но она подняла руку. И в этот момент граница между миром чётких химических формул и миром кровавых политических резолюций в её душе окончательно стёрлась.

После собрания она вернулась в свой пустой кабинет. Шум из актового зала стих. Она подошла к доске. Уравнение реакции «серебряного зеркала» всё ещё было там. Ясное, красивое, бесспорное.

Она стояла перед ним, потом подняла руку и ладонью начала стирать нижнюю часть, где было написано «НСНО ; НСООН + 2Ag;».

Она стирала чистое, блестящее «серебро» вывода. Стирала ясность.

Потом взяла тряпку и начала медленно, методично стирать всю доску. Формулы, определения — всё превращалось в серую, влажную муть.

Она положила тряпку. Повернулась к пустым партам. На её лице не было ни горечи, ни отчаяния. Была пустота. Та же пустота, что бывает на лице её мужа, когда он возвращается домой после ночи «работы».

Разница была лишь в том, что он творил тьму, чтобы, как ему казалось, защитить этот хрупкий мир. А она теперь должна была жить в этой тьме, учить в ней детей. И участвовать в ней.