Ощущение хрупкости Глава 2

О том, как умирала Таня, как сильно девушка мучилась в последние мгновения своей недолгой, но столь значимой для нас с отцом жизни, я почти ничего не знаю. Помню лишь эту красивую, абсолютно безмятежную, теплую весну 1978-го, и я, десятилетняя, возвращаюсь в обед домой из школы, прохожу в кухню и вижу, как отец буквально ползет по обшарпанной стене, в то время как все тело его сотрясают рыдания. Именно тогда я впервые увидела, как плачет мужчина, - до сих пор я знала лишь женские, в частности, материнские слезы.
Я подошла к нему ближе и принялась гладить по плечу, когда этот взрослый, давно сформировавшийся физически мужчина, будучи раза в три сильнее меня, дочери, обратил ко мне свое искаженное болью лицо, и сильно толкнул, так что я упала на пол. Он не ударил меня, но оттолкнул от себя, как если бы я была не его ребенком, не его дочерью, а неким отбросом, сиротой, беспризорной животиной, с которой хозяева всегда-всегда обращаются, как придется. Иногда мне кажется, что лучше бы он действительно ударил меня, - это было бы не так унизительно.
Жизнь наладилась, когда отец помог мне встать на ноги, протянул свою крепкую, мужественную волосатую руку, и крепко обнял. Я тоже плакала – уже тогда, в столь нежном возрасте, я знала, что есть горе и есть смерть. Вот только гадала, с кем случилось несчастье, - с матерью или с Таней? Последняя, как выяснилось, этим утром была нетрезва, и ее сбила электричка, на которой девушка планировала ехать на занятия в аспирантуру. Отец не пустил меня на похороны Тани, однако из года в год я навещала ее могилку, ухаживала за ней, пускала непрошеную слезу и, когда прочитала наконец «Доктор Живаго» Пастернака, всякий раз, по прибытии, повторяла первое предложение книги: «Шли и шли и пели «Вечную память», и когда останавливались, казалось, что её по залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра». К тому времени я была уже взрослой женщиной, но меня страшно успокаивала данная фраза. Я знала, что, когда придет срок хоронить близких, пусть даже кого-нибудь из родителей, я буду беззвучно шептать эти строки.
Этой же весной, в самом начале мая, мы вместе с мамой отправились на поезде в Ленинград. В течение всей поездки я не уставала вспоминать наши с Таней прогулки по Москве, и была приятно удивлена, заметив по прибытии, что Ленинград ничуть не хуже Москвы, а в некоторых случаях – красивее.  Мать положила на раскладной столик газеты и книги, которые запланировала прочесть в поездке. Она привыкла всегда читать в путешествиях: газеты, брошюры, книги, анкеты, кроссворды и порой даже заграничные журналы мод, достать которые в то время было очень трудно. Чтение успокаивало ее, помогало забыться. Сквозь незанавешенное окошко в купе проникали последние вечерние лучи краткого московского весеннего солнца. Я впервые в жизни покидала свой родной город весной – для меня это все равно что начало новой жизни, и в то же время – путешествие в никуда. Родители так никогда и не сообщили мне, что я фактически родилась на периферии, в области между двумя городами – Ленинградом и Москвой, поэтому я большую часть жизни с гордостью думала о том, что я – москвичка.
Мать сидела на полке, противоположной моей, немного сутулая и, по неясной причине, суровым коршуном смотрела куда-то мимо меня, в то время как я из последних сил все надеялась заставить ее сфокусировать взгляд на дочери. Бесполезно. Она всегда любила меня меньше, чем отец, - я это поняла давным-давно. С первым движением состава, стуком мощных колес о равнодушно-податливые рельсы она сумеет навсегда забыть свое невзрачное прошлое. В тот момент мне остро захотелось, чтобы к нам в купе кто-нибудь подсел, желательно такая же молодая женщина, как и моя мать, но, в отличие от того немого, погрузившегося в свои мысли манекена, что сидел напротив меня, эта женщина будет улыбчивой, ласковой и разговорчивой, какой и была Таня в лучшие годы своей жизни. Я потеряла вторую маму, и теперь у меня оставался бездушный слепок, намек на несостоявшуюся любовь. Отец провожал нас, он стоял на перроне Ярославского вокзала, и что-то кричал, и махал рукой, но мать не реагировала. Внезапно я захотела остаться в Москве вместе с отцом, чтобы не ехать в одном купе с этой мертвой женщиной, чтобы навсегда забыть аромат ее духов, прикосновение холодных рук, тупую, измученную, кривую полуулыбку. У меня больше не было матерей – одна лежала в сырой земле, другая – пусть и живая, отказывалась признавать меня своей дочерью.
Я проспала большую часть поездки и, когда открыла глаза, выяснилось, что мы уже приехали, и мама, так же молча, хорошо отточенными, но уже усталыми движениями рук, собирает наши немногочисленные вещи. Она была в сером весеннем плаще, под ним – длинное платье, обута в туфли на невысоком каблуке. Когда мы двигались к выходу из поезда, мама повернулась ко мне спиной, и я громко звала ее, однако она ни разу не обернулась, и тогда я удивилась непрошенным слезам, совершенно определенно догадавшись, что дочь для нее теперь – не более, чем обуза, придаток к телу, полный раковых клеток, что-то такое, от чего человеку просто необходимо избавиться при помощи хирургического вмешательства. Иначе пострадает его бесценная, несравненная жизнь.
Я стояла в середине вагона, обливаясь горючими слезами, и смотрела, как мать решительно покидает вагон, так ни разу и не обернувшись, не посмотрев в мою сторону. В этот момент я знала, что решение может быть только одно, - уйти насовсем. Подождав еще какое-то время, я, подгоняемая сварливыми окриками полноватой, неухоженной проводницы, вышла на воздух. В Ленинграде был вечер – совершенно чудесный, благостный, майский вечер, который мне предстояло провести в полном одиночестве. Родная мать действительно отказалась от меня, в то время как Таня, будучи мертвой или живой, ни за что на свете так бы не поступила.
Уже тогда, в бытность ребенком, я сознавала, что этот большой город производит нешуточное впечатление. Я бежала, что есть сил, бежала вперед, сквозь ленинградские вокзалы и площади, парки и скверы, многочисленные столовые и гостиницы. Сердце мое колотилось, и слезы все так же текли по лицу, смывая несуществующую детскую косметику, которой я хотела пользоваться, и о которой мать мне строго-настрого запретила даже думать. Никогда в жизни я бы не стала возвращаться к такой матери, ведь мне довольно было и того, что она откровенно пренебрегала мною, не говоря уже о том, что вела разгульный образ жизни во время беременности. В тот вечер я видела маму в последний раз – вскоре после того, как меня нашли на вокзале поздней ночью спящей, и передали этой разъяренной женщине, мы обратным поездом вернулись в Москву. Еще через месяц она развелась с отцом, и навсегда ушла из нашей жизни. Когда мне минуло шестнадцать лет, я узнала от отца, что мать умерла после продолжительной болезни, но, в отличие от кончины Тани, я вовсе не сожалела об этом, и не рвалась на похороны. Для меня мать уже давным-давно была мертва.