Видение
Майор Зайцев смотрел в окно. Плотная снежная стена иногда вздрагивала, и случайные хлопья влипали в мутное стекло, искажая реальность. Настоящий, терпкий шоколад медленно растекался под языком, оттеняя ощущение уютного зимнего драйва. Зайцев всегда отламывал строго по линии — будто отсчитывал выслугу.
— Красава… Будет выходной — махну на лыжах, — произнес он, но тут же осёкся. — Не болтай — не сбудется, — усмехнувшись, шелестнул оберткой и, закинув остатки плитки в стол, приоткрыл дверь:
— Дневальный, старшину ко мне!
Воздух на танцполе был густым, тяжёлым — смесью пропотевшей курсантской формы, казарменного быта и сладковатых женских духов. Курсант Денис Петров петлял. Моментом, как хищник, рыскал, вглядываясь в лица; иногда, подчиняясь медленной мелодии, деловито скользил вдоль стен, встречаясь взглядом с одинокими девушками, скучающими в ожидании пары.
Диджей бросал в зал виртуозно сплетенные миксы. Танцпол дрожал, рассыпался в глазах мелькающими блузками, юбками, взлетающими курсантскими чёлками, сбивался с ритма подмигиваниями и прерывистыми вздохами — всё это складывалось в бесконечный, шумный видеоряд. В этом калейдоскопе он, словно опытный оператор, высматривал тот единственный удачный кадр, неуловимое, подобно видению, мгновение — лицо, охваченное светлыми прядями, и точёный силуэт в серебристом платье.
— Нет?
— Неа.
— Дэн, сегодня точно не придет — меньше часа осталось.
— Я еще посмотрю… Минут десять.
— Я с тобой. У меня сегодня облом — никого. Представляешь, то Автово, то Девяткино. Дали дальние. Куда я поеду?!
— Славян, ты — циник!
— Нет. Просто я расчётливый. Хватит, покатался. Ближе найду… Говоришь, в серебристом платье, светлые кудряшки. Сейчас определим… Если она здесь.
В понедельник утром Денис сидел на лекции в огромной желтой аудитории. На деревянной парте кто-то нацарапал поезд. Над ним призыв: «Хочешь домой, нарисуй вагон!» На вагонах — ломаные надписи: «Федоровка, Камышлов, Снежное, Касли, Новочебоксарск», ниже — намалеванная жирная точка: «Масса. Давить лбом». Преподаватель монотонно бубнил, что-то чертил мелом. Славян дремал рядом, подперев голову ладонью. Шариковая ручка в руке била по тетради кардиограммой сна — полусонный, рваный танец. Денис вдруг отчётливо вспомнил дискотеку, что была неделю назад.
Тогда тоже звучал медляк. Треки плавно перетекли во что-то томное и знакомое. Народ на танцполе прилип друг к другу. Она стояла у колонны в серебристом платье, которое мягко светилось в темноте. Он поймал взгляд. Сначала она смотрела куда-то поверх голов, потом будто заметила его внимание. Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Всё замедлилось. Он уже мысленно прикидывал, как подойти, что сказать, но медляк заканчивался, и он решил дождаться следующего. Время безлико вытянулось, и он успел пересчитать короткие вызовы ресниц, брошенные в его сторону — три. Или четыре? Нет… Точно четыре. В этот момент мелодия оборвалась, и резко включили свет. Яркий, жёсткий, убивающий всю магию. Танцпол сразу стал похож на старый спортзал — обшарпанный и душный. К ней тут же примчалась подружка, начала тараторить без остановки, и они, смеясь, пошли к гардеробу.
А он так и остался. Просто стоял, чувствуя себя проигравшим. Не сделал ни шага. Зафейлил момент. Одно движение, которому не суждено было сбыться.
— Петров, толкните соседа, — преподаватель прервал его мысли. — Он сейчас нос разобьет!
Денис вздрогнул и дернул Славяна за рукав. Лекция тянулась невыносимо медленно.
После пары их построили во дворе корпуса. Ветер гнал по асфальту равнодушный снег. Славян, стоявший рядом, не поворачивая головы, буркнул:
— Номер стрельнул.
Денис молчал.
— Она с Васьки. После дэнса рванул до киоска. Смотрю, на остановке две девчонки стоят. Спросил — не отказали. Смеются: «Наглый». А я не наглый, я просто настойчивый.
— Ну ты даешь! — Денис выдавил из себя.
— У меня батя такой. В запасе, подпол. Говорит, плох тот курсант, кто в самоходе не был. Но… Надо все с умом делать. — Славян хмыкнул.
Глядя в спину впередистоящему, Денис тихо рассказал. Про прошлую дискотеку, про взгляд, который длился вечность, про свет, который всё испортил, и про болтливую подружку.
— Короче, протормозил я, — закончил он с горечью.
Славян кивнул.
— Бывает, Дэн. Надо было подойти, пока свет не включили.
— Легко потом говорить.
Диалог оборвала резкая команда старшины:
— Бего-ом… арш!
Строй зашевелился, застучали по асфальту подошвы. Все личные истории, все вчерашние провалы и сегодняшние удачи растворились в общем движении. Они бежали, догоняя распорядок дня, а ветер с Невы нёс запах мокрого, тоскливого снега.
Суббота выпала суточным нарядом. Денис мыл полы в коридоре второго этажа, слышал, как гулко хлопали двери, провожающие других — тех, у кого было увольнение. Мысль о дискотеке грызла его изнутри, как зубная боль. «Видение» не было простой красивой картинкой — оно жило своей светлой, манящей жизнью.
— Дэн, я в увал, но, прикинь, выйти не могу.
— В смысле?
— Ирина с Васьки приехала, и Настя ни с того ни с сего заявилась. В холле обе стоят. Ждут.
— Прикол.
— Вот тебе и прикол. Мне выйти надо. Помоги.
— Как?
— Сходи вниз, тихонько скажи Насте, что меня нет.
— Почему Насте?
— Потом расскажу.
— А если она спросит, где ты.
— Придумай что-нибудь.
— Что?
— Что… Скажи, что уехал на полигон… ракету запускать.
— Да ну… фигня же. Не поверит.
— Я тебе говорю, скажи. Она такая — наоборот поверит.
— Ладно.
Славян уехал с Ириной.
Вечером, когда дежурный офицер ушел по делам, Денис вышел через запасной выход и не вернулся. Он перемахнул через забор в глухом углу плаца, где мертвый фонарь оставлял островок слепой темноты. Бежал по промозглой улице, не чувствуя холода, в тонкой форме, с диким, липким возбуждением в груди, словно шел на штурм, отвоевывая свой шанс.
Воздух в клубе был тот же: густой, сладкий, электрический — его тянули за собой выходящие. Денис стоял напротив, и его взгляд лихорадочно, почти панически прочесывал толпу. Никакого серебристого платья. Никаких светлых кудряшек.
Он уже почти поверил в мистику — что девушка была миражом, порождением темноты и медленной мелодии, — когда увидел ее. Она вышла одной из последних. Серебристое платье было прикрыто длинным бежевым пальто, но он узнал эти мягкие волны волос. Ладони стали влажными, будто их только что вынули из-под крана. Денис сделал шаг из тени, и в этот момент с другой стороны к ней подошел кто-то.
Курсант–старшекурсник. Высокий, уверенный, в отглаженной форме. Он что-то сказал, она засмеялась, кивнула. И они пошли вместе. Он взял ее под руку, совсем легко, как что-то само собой разумеющееся. Денис замер. Весь его побег, весь этот отчаянный и опасный марафон уперся в эту картину — ясную и неопровержимую. У нее уже есть тот, кто подошел. Кто не стушевался. Кто не упустил свой момент.
— Петров. Очнись. Где штык-нож? — голос был почти дружелюбен. — Красиво. Очень красиво. С суточного наряда. На дискотеку. Молодец.
Ширяев — курсовой офицер, старший лейтенант, говорил спокойно, слегка улыбаясь.
— Я, товарищ старший лейтенант…
— Я знаю, что ты. Я все вижу и все понимаю. Марш в расположение! Доложи дежурному, что снят с наряда. Я сейчас подойду.
Вернувшись, Денис вынул из тумбочки дневального штык-нож, затянул поясной ремень туже обычного и, ожидая курсового, сел на табурет. Штык-нож лежал на внутренней части бедра. Он вдруг почувствовал его тяжесть — как он давит прямо в кость холодным металлом, и вспомнил, как они смеялись на крыльце, как парень наклонялся, чтобы сказать ей что-то на ухо. В горле встал ком. Еще этот Ширяев. Откуда он взялся? Будто знал… Вот попал.
На разборе полетов у Ширяева было ледяное спокойствие человека, которому вручили готовый триумф.
— Ну что? Самоволка. Оставил место несения службы. Ты понимаешь, что такое суточный наряд?
— Да.
— Да, — он передразнил быстро и безжалостно. — Для чего назначается суточный наряд?
— Суточный наряд назначается…
— Я сам знаю, для чего он назначается… Ты должен не зубрить, а понимать. Сам прокололся и дежурного подставил. Отчислением пахнет! Ясно?
— Да.
— Свободен. Доложу начальнику курса.
После отбоя в расположении — короткое время свободы. Голубая тень дежурного освещения опустошает воздух. Славян лежит на соседней койке:
— Я с Настей на дэнсе познакомился. Пару недель назад, может больше. Поехал ее провожать. На метро недалеко, но от станции идти долго. В подъезд зашли. Она останавливается, пуховик расстегивает, я целую, а сам руками под него. У-ух! Она как задышит, как заколышется… Краем глаза вижу — поднимает руку в перчатке, а на пальцах дырки. Капец. Дырищи, представляешь? Ну, я обмяк сразу.
— Прям дырки?
— Ага. Когда шли в темноте — не видно было, или я не обратил внимания.
— Может у нее из-за ногтей?
— Нет. Там, как на пятках у моего деда — протерлось нафиг.
— И что?
— Возле дверей квартиры стоим. Она спрашивает: «Телефон запишешь?» Сама!
— Я говорю, конечно. Диктуй, запомню. Она диктует, я повторяю, и она вдруг: «Ты же не позвонишь?» Позвоню, конечно, позвоню, а сам — бегом-бегом до метро.
— Как она тебя нашла-то?
— По дороге, когда ехали, дурак все выболтал и факультет, и курс. Но дышала она… Слышишь, кто-то сопит?
— Ага.
— Вот также, только резче и глубже.
— Пошляк.
— Пошляк-пошляк… Рваные перчатки — не девушка, а Шапокляк!
— Может ты ей понравился?
— Может и так, но рваные перчи я не переживу. Спи.
Дениса вызвали к начальнику курса, майору Зайцеву, в среду. Он знал этот прием — томить неизвестностью, но от этого не было легче. В голове крутилась единственная мысль — скорей бы. Аскетичный кабинет: стол, сейф, портрет, вид на сизые крыши. Зайцев молча прочитал рапорт, потом долго смотрел на Дениса.
— Ну, — сказал он наконец. — Объясни. Зачем? Дискотека? Девки? Зачем рисковать, Петров?
Денис молчал.
— Родители где работают?
— Мама. Одна.
— Отец ушел?
— Отец умер, когда мне было девять. Рак.
— Ясно. Братья-сестры?
— Две сестры. Младшие.
— Тем более… — Зайцев сделал паузу. — О матери не подумал?!
— Я, товарищ майор…
И тут в Денисе что-то надломилось. Всё накопившееся — стыд, ярость, тоска по тому единственному взгляду, горечь от картины у выхода — вырвалось наружу. Он не оправдывался. Он рассказывал. Косноязычно, сбивчиво, как на исповеди. Про платье, которое светилось. Про взгляд, который длился вечность. Про свет, который всё убил. Про побег — не за гулянкой — за шансом. И про то, как увидел её с другим.
— Я просто… тогда. И теперь всё… — выдохнул он, глядя в пол.
Зайцев молчал. Потом встал, подошел к окну. На улице начал сыпать мокрый снег, хлопья прилипали к стеклу.
— Таких платьев — уйма. Каждые выходные, на каждой дискотеке… Иди. Я приму решение. И скажи дневальному, чтобы вызвал Ширяева.
Дверь тихо захлопнулась. Казалось, было слышно, как снег настойчиво стучит по стеклу.
— Разрешите, Иван Сергеевич.
— Да. Слушай, ты на лыжах катаешься?
Ширяев усмехнулся:
— Нет. Я — «Команда юг», краснодарский.
— А я вот… — Зайцев хотел рассказать, как он готовит лыжи, как едет в парк, как идет коньком, как мелькают деревья, как парят волосы, когда снимает шапку. Как открывает термос, и прежде чем отхлебнуть, долго вдыхает аромат, глядя на стройные, онемевшие сосны, — но лишь махнул рукой.
— Петрова задержи на пару дней. Пускай в отпуске поработает и подумает. Он, кстати, откуда?
— Ульяновский.
— Ничего, успеет. Умнее будет. Раздувать не будем, но проучить надо.
Когда Ширяев вышел, раздался звонок.
— Товарищ майор, в воскресенье начальник факультета будет проводить совещание и проверять тех, кто не убыл в отпуск. Они же в вашей казарме будут жить? Верно?
— Да… Принял.
Зайцев открыл ящик, достал плитку шоколада. Подошел к окну, хрустнул оберткой и, разжевывая, приглушенно, почти беззвучно, сказал падающему снегу:
— Красава. И лыжи у меня четкие. Говорил же, не озвучивай… не сбудется. Воскресенье — коту под хвост.
Денис спустился во двор, где строился курс. Монотонно кружились тяжелые хлопья. Славян, встретившись с ним, вопросительно приподнял бровь:
— Ну?
— Могут числануть.
— Да, ни фига — пугают. Им самим наверх не хочется выносить. Не парься.
— Легко сказать. Ты такой простой, Славян.
— Нет, просто я уверенный. Запрягут… Придется повкалывать. Но ничего, в армии — не в США — без работы не останешься. Мне батя так говорит. Держи хвост пистолетом!
— Шире шаг! Отставить разговоры! — рявкнул старшина.
Под ногами чавкала слякоть, но сквозь снег по-прежнему маячило видение в серебристом платье. Наверху, за мутным стеклом кабинета, майор Зайцев наблюдал за строем. В кармане его кителя лежала смятая обёртка от шоколада.
Свидетельство о публикации №226020401278