Сорока-ворона. 5. Платье из французского магазина

В Одессе сырое утро. Воздух не белый и не серый - не прозрачный. Деревья кажутся тенями. Трамваи под ними, как машины из «Бунта машин», может, не совсем такие, но из фантастического романа.

Я знал Одесский вокзал зимой: в зале ожидания передвижные подмости, в окне вагона паровозная колонка, откуда свисает огромная сосулька  (сосуля), женщина на перроне в пальто с воротником из полной шкурки чернобурки с лапками, хвостом и мордочкой, и тогда казавшимися мне предметом высшего шика.

Теперь я запомнил ту Одессу – летнего раннего утра. До восхода солнца, когда только розвіднилось (рассвело): предметы как бы видно, но они еще принадлежат ночи и такими же представляются (воспринимаются). И я один среди них. Жуткое ощущение. Но тогда я еще не придавал этому значения. Только теперь до меня дошло, как было страшно и одиноко мне в тот день. Это ощущение, не осознанное, непонятое мной тогда, особенно усилилось, когда мы (я и Ночевкин) были внутри морского вокзала, где все пусто, и где услышали от сонной технички, которая там мела пол, что нам не сюда, а рядом, туда, откуда отходят катера.

Сейчас в моем сознании все, что я видел в то утро, предстает в сером цвете, кроме теплохода у пирса, он был белым, и моряка – тоже в белой форме.

(Одесса в тот раз произвела на меня гнетущее впечатление. Да, и потом отношение к ней у меня не изменилось: грязный, вороватый город.)

Первое свидание. Почему я опять и опять возвращаюсь к нему. Ведь рассказ не об Ольге, а о другой.
 
Оправдываясь, я пробую определить ее.

Во время нашего последнего с ней разговора она сказала, мол, ты не можешь знать, какая я.

Мы встретились на остановке, где я рассказал ей о ногах Нади Клищ. Это было в первый раз или во второй, уже не помню, да и какое это имеет значение.

Она была красивой и модной: в руке древний ридикюль, он был не к месту, выглядел анахронизмом, такие сумки тогда не носили, но Ольга, наверное, и хотела так,  что ни у кого нет, а у нее есть, он шел к ее рыжему платью.

«Это платье из французского магазина в Ленинграде. Тебе нравится?» - спросила она.

Мне оно очень нравилось, хотя я видел, что в нем она выглядит голой среди одетых, так оно выделяло ее, делая особенной среди прохожих: мужчин и женщин, толпящихся на остановке. И этот ридикюль. Нет, ридикюль все портил. Тогда я считал его уродливым.

Я ее спросил: «Ты, наверное, удивилась моему звонку?»

Она ответила, что нет.

У нас был то ли девятнадцатый, то ли двадцатый ряд, места посередине.

Тут мы увидели Селиверстову. Она мой институтский куратор и читала теорию литературы. То есть мы в первое же свидание "спалились". С ней была ее подруга. Они сидели на нашем ряду. «Здравствуйте», - и мы прошли почти что по их ногам на свои места.
 
Вот она: маленькая женщина, всегда одевается скромно, во взгляде необычайная живость и, если уместно это слово, некоторая одухотворенность, и в то же время он цепкий, как бы выхватывает главное. На ее лекциях не было ничего нового: то же, что и в учебнике Поспелова - но придерживаясь абсолютных ценностей, она заражала нас своей целеустремленностью, оптимизмом, меня, во всяком случае, и как бы открывала для нас в старом (или известном) новое.

Рассматривая восприятие художественной литературы как активный творческий процесс воссоздания художественных образов, направленный на постижение и так далее и тому подобное, она приводила в пример свою подругу, это с ней она была в кинотеатре, у которой понимание произведения на уровне пятилетнего ребенка, который не представляет, как можно что-то выдумать, ведь вот Он скачет на коне, но, кроме всего прочего, он только проекция на белую ткань, Он даже не тень, оборвись пленка, и его уже нет, его и не было, Он – фикция.

Это фрагментарное восприятие.

Лицо, некогда овальное, из-за отвисших щек приобрело некоторую грубость, стало квадратным, губы длинные, верхняя узкая, нижняя широкая, со смыслом, то есть в сочетании с глазами - подбадривающая улыбка (полуулыбка,  у нее всегда было, как в начале улыбки), мол, давай же, дерзай!

Ольга сидела, сложив руки на колене. Заподозрив ее в манерности, у нее получалось, как у героини из романа Тургенева «Накануне», в подражании ей, не совсем так, но почти что так, как там:"Зоя сидела возле (...), аккуратно расправив юбку и сложив на коленях ручки", - я усмехнулся, мол, интересно ты держишь руки. Она, казалось, не заметила моей насмешки, и сказала, что любит так сидеть, что так ей удобно. Приступ иронии, так назовем мой пассаж,  был кратковременным. Но он был не единственным: когда мне что-то в ней не понравилось, я фыркал или кривил губы.

Надо сказать, что я смотрел не только на Ольгу и, конечно, на экран, но иногда и на Селиверстову. И когда смотрел, то та о чем-то перешептывалась с соседкой, но я знаю, все ее мысли, а, может, это только так казалось мне, были заняты нами (Ольгой и мной).

Фильм меня мало занимал. Я его уже видел. Это был «Фанфан-тюльпа» (с ним такая история.., но об этом в другой раз).