Сорока-ворона. 5. Платье из французского магазина

В Одессе сырое утро. Воздух не белый и не серый - не прозрачный. Деревья кажутся тенями. Трамваи под ними, как машины из «Бунта машин», может, не совсем такие, но из фантастического романа.

Я знал Одесский вокзал зимой: в зале ожидания передвижные подмости, в окне вагона паровозная колонка, откуда свисает огромная сосулька  (сосуля), женщина на перроне в пальто с воротником из полной шкурки чернобурки с лапками, хвостом и мордочкой, и тогда казавшимися мне предметом высшего шика.Тогда мне было шесть лет.

Теперь я запомнил ту Одессу – летнего раннего утра. До восхода солнца, когда только розвіднилось (рассвело): предметы как бы видно, но они еще принадлежат ночи и такими же представляются (воспринимаются). И я один среди них. Жуткое ощущение. Но тогда я еще не придавал этому значения. Только теперь до меня дошло, как было страшно и одиноко мне в тот день. Это ощущение, не осознанное, непонятое мной тогда, особенно усилилось, когда мы (я и Ночевкин) были внутри морского вокзала. Мы хотели купить билет на катер. Все кругом было пусто. Нам сказали, что наша касса напротив причала.

Сейчас в моем сознании все, что я видел в то утро, предстает в сером цвете, кроме теплохода у пирса, он был белым, и моряка – тоже в белой форме.

(Одесса в тот раз произвела на меня гнетущее впечатление. Да, и потом отношение к ней у меня не изменилось: грязный, вороватый город.)

Первое свидание. Почему я опять и опять возвращаюсь к нему. Ведь рассказ не об Ольге, а о другой.
 
Оправдываясь, я пробую определить ее.

Во время нашего последнего с ней разговора она сказала, мол, ты не можешь знать, какая я.

Мы встретились на остановке, где я рассказал ей о ногах Нади Клищ. Это было в первый раз или во второй, уже не помню, да и какое это имеет значение.

Она была красивая и модная: в руке древний ридикюль, он был не к месту, выглядел анахронизмом, такие сумки тогда не носили, но Ольга, наверное, и хотела так,  что ни у кого нет, а у нее есть, он шел к ее рыжему платью.

«Это платье из французского магазина в Ленинграде. Тебе нравится?» - спросила она.

Мне оно очень нравилось, хотя я видел, что в нем она выглядит голой среди одетых, так оно выделяло ее, делая особенной среди прохожих: мужчин и женщин, толпящихся на остановке. И этот ридикюль. Нет, ридикюль все портил. Тогда я считал его уродливым.

Я ее спросил: «Ты, наверное, удивилась моему звонку?»

Она ответила, что нет.

У нас был то ли девятнадцатый, то ли двадцатый ряд, места посередине.

Тут мы увидели Селиверстову. Она мой институтский куратор и читала теорию литературы. То есть мы в первое же свидание спалились. С ней была ее подруга. Они сидели на нашем ряду. «Здравствуйте», - и мы прошли почти что по их ногам на свои места.
 
Вот она: маленькая женщина, всегда одевается скромно, во взгляде необычайная живость и, если уместно это слово, некоторая одухотворенность, и в то же время он цепкий, как бы выхватывает главное. На ее лекциях не было ничего нового: то же, что и в учебнике Поспелова - но придерживаясь абсолютных ценностей, она заражала нас своей целеустремленность, оптимизмом, меня, во всяком случае, и как бы открывала для нас в старом (или известном) новое.

Рассматривая восприятие художественной литературы как активный творческий процесс воссоздания художественных образов, направленный на постижение и так далее и тому подобное, она приводила в пример свою подругу, это с ней она была в кинотеатре, у которой понимание произведения на уровне пятилетнего ребенка, который не представляет, как можно что-то выдумать, ведь вот Он скачет на коне, но, кроме всего прочего, он только проекция на белую ткань, он даже не тень, оборвись пленка, и его уже нет, его и не было, Он – фикция.

Лицо, некогда овальное, из-за отвисших щек приобрело некоторую грубость, стало квадратным, губы длинные, верхняя узкая, нижняя широкая, со смыслом, то есть в сочетании с глазами - подбадривающая улыбка (полуулыбка,  у нее всегда было, как в начале улыбки), мол, давай же, дерзай!

Ольга сидела, сложив руки на колене. Заподозрив ее в манерности, у нее получалось, как у героини из романа Тургенева «Накануне», в подражании ей, я усмехнулся, мол, интересно ты держишь руки. Она, казалось, не заметила моей насмешки. Она сказала, что любит так сидеть, что так ей удобно. Приступ иронии, так назовем мой пассаж,  был кратковременным. Но это был не единственным: когда мне что-то в ней не понравилось, я фыркал или кривил губы.

Надо сказать, что я смотрел не только на Ольгу и, конечно, на экран, но иногда и на Селиверстову. И когда смотрел, то та о чем-то перешептывалась с соседкой, но я знаю, все ее мысли, а, может, это только так казалось мне, были заняты нами (Ольгой и мной).

Фильм меня мало занимал. Я его уже видел. Это был «Фанфан-тюльпа» (с ним такая история.., но об этом в другой раз).