Ожидание весны

Вера сидела у окна, и свет октябрьского солнца ложился на её руки так, будто время само пыталось согреть то, что уже остыло. Руки были те же — длинные пальцы, тонкие запястья, — но кожа на них рассказывала другую историю. Историю, которую она не помнила, как начала писать.

Сорок семь лет. Нелепая цифра. Ни круглая, ни значительная. Просто — сорок семь. Как будто жизнь споткнулась на полпути и не знала, идти ли дальше или вернуться назад. Но назад уже не было дороги. Позади оставались только осколки — острые, блестящие, способные порезать память до крови.

За окном клён сбрасывал листья с той торжественной обречённостью, с какой старые актрисы снимают украшения после последнего спектакля. Один лист. Другой. Третий. Падали медленно, кружась в воздухе, как будто не хотели расставаться с веткой, но знали, что иначе нельзя. Что так устроено. Что сопротивление бессмысленно.

— Мама, ты опять смотришь в окно?

Голос дочери. Восемнадцать! Весь мир впереди, вся жизнь — чистый лист. Нет, не чистый. Уже исписанный её, матери, почерком. Её страхами, её надеждами, её ошибками. Можно ли передать по наследству то, чего сама не понимаешь?

— Смотрю, — ответила она, не оборачиваясь. — На клён.

— На клён, — передразнила дочь, но без злости. С той снисходительной нежностью, с какой молодые относятся к чудачествам старших. Старших. Она — старшая. Когда это произошло?

Дочь ушла. Кухня наполнилась привычными звуками: шипение чайника, звон чашек, хлопков холодильника. Звуки жизни. Той самой жизни, которая происходит не в размышлениях, а в действиях. Варится, кипит, требует внимания.
А Вера всё сидела у окна.

Было время, когда она не сидела у окон. Когда бежала по улицам, опаздывая на лекции, когда целовалась в подъездах, когда танцевала до рассвета, когда верила, что всё впереди, всё возможно, всё успеется. Двадцать лет. Тело — лёгкое, как у птицы. Сердце — распахнутое, как дверь в майскую ночь. Жизнь — бесконечная, как небо над головой.

Она помнила красное платье. Почему-то именно его. Не первый поцелуй, не рождение дочери, не свадьбу — а красное платье, купленное на последние деньги в маленьком магазине на Невском. Шёлковое, лёгкое, с глубоким вырезом. Она надела его один раз. Всего один. На чей-то день рождения, уже не помнила чей. И весь вечер чувствовала себя королевой. Не потому, что платье было красивым. А потому, что в тот вечер она была собой. Той, которой хотела быть. Не чьей-то дочерью, не будущей женой, не студенткой факультета журналистики. Собой.

— Где оно теперь, это платье? Кжется, отдала кому-то. Или выбросила при переезде. Не важно. Важно, что его нет. Как нет и той женщины в красном платье, которая осознала в тот вечер, что она необыкновенно привлекательна. Нет, красива! От этой мысли у нее захватывало дух.

Ей казалось — все вокруг смотрят на нее с восхищением и Слава тоже. Где он теперь? Почему так же быстро исчез из ее жизни, как и появился на пятом курсе. Что это было? Огненная вспышка, мощный заряд, пронзивший два молодых тела. Да, все, что угодно, только не любовь.

Вера тряхнула головой, как бы спасаясь от наваждения чувств. Тогда она сходила с ума, а Славик женился на первокурснице, и они укатили на север, кажется в Норильск. Неважно куда, важно она осталась с дочкой. Так вот сложилось. Почему она не призналась, не удержала, не сказала, что у них будет ребенок? Была сентиментальной дурой? Верила, что он любит ее так же, как она? Или просто не судьба?

Судьба. Странное слово. Будто что-то внешнее, навязанное, неизбежное. Греки верили в мойр, прядущих нить жизни. Славяне — в долю. Она не верила ни во что. Вернее, не знала, во что верить.

Была ли это судьба — выйти замуж за Сергея, влюблённого в нее со школы?  Судьба ли оставаться в браке, когда любовь выветрилась, как запах духов с подушки? Или это всё были просто решения. Её решения. Маленькие, незаметные, принятые второпях, между завтраком и работой, между усталостью и привычкой.

Муж. Сергей. Добрый, надёжный, скучный. Нет, не скучный. Просто понятный. Предсказуемый. Он приходил домой в семь вечера, читал газеты, смотрел новости, засыпал над книгой, засиживался за компьютером, раздобрел, обзавелся животиком, Почти двадцать лет вместе!

Они были добры друг к другу — результат воспитания. Это многого стоит. Доброта. Терпение. Привычка. Он знал о дочери и относился, как к своей. Возможно внешне, но бывает и родной отец так не относится.

Время — это не река, как говорят поэты. Река течёт в одну сторону. У времени нет направления. Оно рассыпается, как ртуть из разбитого градусника. Ты пытаешься собрать его, но оно ускользает между пальцами, дробится на тысячу мелких шариков, и каждый отражает что-то своё.

Вот она — в восемь лет, строит замок из песка на даче у бабушки. Вот — в шестнадцать, плачет в ванной, потому что поссорилась с подругой. Вот — в двадцать шесть, кормит грудью дочь и думает, что юность позади. Вот — в сорок два, стоит у могилы матери и понимает, что осталась без опоры, безусловной любви, без корней и ей продолжать свой путь в экзистенциональном одиночестве. 
 
Все эти женщины — она. И одновременно не она. Как матрёшки, вложенные одна в другую. Только в отличие от матрёшек, они не подходят друг к другу. Не складываются в единое целое.

Кто она? Та девочка с песочным замком? Та мать, забывшая себя ради ребёнка? Та женщина у окна, которая уже не знает, чего хочет?

Нет знает! У нее есть отдушина — стихи. Журналистки не получилось. По складу характера Она — интроверт, а журналисту необходим напор, смелость, быстрота реакции, уверенность в себе.

Этих качеств у нее не оказалось  Вера ушла из профессии, да, к тому же, Сергей сказал — сиди дома, занимайся дочерью, хозяйством и не о чем не думай. Она так и сделала, а когда оставалось время от домашних хлопот, читала, читала, читала. Чуть позже начала писать короткие рассказы, потом появились стихи. Первые пробы пера:

Неуловимое – не уловишь,
Неочевидное — не очевидно,
Но все же есть — предощущение:
Бутон — распустится в цветок,
Зерно — прорежется в росток.
Песком, секундой утекает Время,
Но сжато — в контуре стиха.

Дочь вернулась с чаем. Поставила чашку на подоконник, села рядом на корточки.

— О чём думаешь? — спросила она тихо.

Вера посмотрела на дочь. Светлые волосы, серые глаза — копия Славы. Но в изгибе губ, в упрямом подбородке была она сама. Та, в красном платье. Та, которая ещё не знала, что жизнь — это не бесконечность, а череда выборов, каждый из которых что-то отнимает и от каждого неприметно что- меняется и в тебе, и в твоем окружении.

— О времени, — ответила она. — О том, что его никогда не бывает достаточно, а иногда — слишком много.

Дочь нахмурилась, пытаясь понять. Не поняла. Ещё слишком рано. У неё впереди ещё десятилетия, прежде чем она сядет у своего окна и будет смотреть на падающие листья.

— Мам, ты странная сегодня.

— Я всегда странная.

— Нет. Обычно ты просто грустная. А сегодня — странная.

— Наверное, осень, — сказала она. — Она делает нас странными. Вера подняла глаза на дочь, улыбнулась, погладила руку.

Дочь кивнула, будто поверила. Встала, поцеловала её в щёку и ушла. И снова остался только шум жизни за спиной. Жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.
Она вспомнила другой разговор. Давний. С собственной матерью. Ей тогда было тридцать, и она пришла к матери в слезах, потому что чувствовала, что задыхается. Что жизнь проходит мимо. Что она — никто. Просто жена, просто мать, просто — Вера.

Мать слушала молча. Потом сказала:

— Знаешь, что такое женская судьба? Это когда ты живёшь не для себя. Ты живёшь для мужа, для детей, для родителей, для работы. И однажды просыпаешься, и понимаешь, что забыла, кто ты. Но знаешь, что? Это не трагедия. Это просто жизнь. Мы все так живём. Будь рада, что ты не одна!

Тогда она не поняла. Обиделась даже. Подумала, что мать оправдывает собственную неустроенность, собственную покорность судьбе. Но сейчас, сидя у окна, она вдруг осознала: мать была права. И неправа одновременно.

Да, женская судьба часто состоит из жертв. Маленьких и больших. Ты откладываешь карьеру ради семьи. Ты отказываешься от путешествия, потому что надо сидеть с ребёнком. Ты носишь удобную обувь вместо красивой. Ты забываешь о мечтах, потому что мечты не кормят детей.

Но это не вся история. Потому что параллельно этим жертвам существует что-то ещё. Тихая радость держать ребёнка на руках. Радость видеть, как он растёт. Нежность к мужу, который храпит рядом уже двадцать лет. Благодарность за обычный вечер, когда все дома, живы, здоровы.

За окном начало темнеть. Клён стал силуэтом на фоне серого неба. Листья перестали падать — или просто не было видно в сумерках.

Она встала, включила свет. Отражение в стекле: женщина средних лет, в сером свитере, с усталым лицом. Незнакомка. Или нет. Знакомка. Просто не та, которую ожидала увидеть двадцать лет назад.

Жизнь не оправдала ожиданий. Но какая жизнь их оправдывает? В юности мы рисуем себе картину: блестящая карьера, страстная любовь, путешествия, свобода. А получаем: ипотеку, супружеские компромиссы, больную спину, седые волосы.

Разочарование? Да. Но и нечто большее. Потому что параллельно этому приходит понимание. Мудрость. Не та, что в книгах. Та, что в каждом дне.
Понимание, что счастье — не цель, которую нужно достичь. Это моменты, рассыпанные по жизни, как звёзды по небу. Утренний кофе. Смех дочери. Прикосновение руки мужа во сне. Первый снег. Первое слово — мама.

Понимание, что судьба — не то, что с тобой происходит. Это то, что ты делаешь с тем, что происходит. Понимание, что время — не враг. Оно не крадёт молодость, красоту, возможности. Оно обменивает их  на опыт, на способность видеть красоту в обычном, на умение ценить то, что имеешь.

Вера подошла к зеркалу. Посмотрела на себя внимательно. Морщины у глаз. Серебро в волосах. Опустившиеся уголки губ.
И вдруг улыбнулась. Потому что вспомнила красное платье. Та женщина никуда не делась. Просто ушла вглубь. Под слои усталости, обязанностей, рутины. Но она там. Живая. Ждущая.

Можно ли вернуться к себе? Не к той, двадцатилетней — к ней уже не вернёшься. Но к той, настоящей. Которая существует вне возраста, вне ролей, вне ожиданий.
Она не знала ответа. Но впервые за долгое время захотела его найти.

— Мам, ужин готов!

— Иду.

Взглянула в окно. Клён стоял в темноте, почти голый. Завтра начнётся ноябрь. Холодный, серый, долгий. Но после него придёт декабрь. Потом январь, февраль, март. А там — весна. Новые листья. Новый круг.

Время не стоит на месте. Вера взяла блокнот и быстро записала, чтобы не забыть:

Осенний оттиск мысле-желаний.
Не оттиск даже — пятно.
Мы идем по канве испытаний,
не найдя Золотое Руно.
Улетают слоновье печали,
Обезьяньи ужимки и грех.

Подумала и добавила:

Жизнь легко расколоть, как орех.

Улыбнулась, сказала сама себе вслух — Потом допишу. — Потому что пока время движется, всё возможно. Даже в сорок семь, даже когда кажется, что всё уже решено.

Она пошла на кухню. К дочери, к мужу, к обычному ужину за обычным столом.
Но что-то изменилось. Что-то тонкое, незаметное. Как трещинка во льду, которая ещё не видна, но уже существует.

Весна была далеко.

Но она придёт.

Обязательно придёт.