Глаза верблюжонка

               
1.
  Всё началось с того, что у Сашки оторвалась пуговица. Если бы у него была мать или сестра, или жена в конце концов, то никакой проблемы не возникло бы. Но никого из перечисленных близких родственников у Сашки не было – у покойной матери он был единственным ребёнком, а обзавестись женой не успел. Да не очень-то и хотел Сашка обзаводиться женой. «Ещё какая жена попадётся, – думал он, – А то придётся и ей пуговицы пришивать». Помуслив нитку, как это делала в своё время мама, Сашка стал вдевать её в иголку, но либо нитка была толстовата, либо игольное ушко слишком узким, нитка никак не вдевалась. О своей неприспособленности к такому занятию думать не хотелось: «Глупость какая-то. Наверное, все портные каждый раз столько времени теряют перед тем, как начать шить». Промучившись минут пятнадцать, он в сердцах отшвырнул брюки и бросил иголку на стол. Вспомнилась байка, которую он где-то слышал или читал, в которой верблюд то ли пролез сквозь игольное ушко, то ли собирался это сделать – он точно не помнил. Помнил только, что в этой байке, помимо верблюда, был замешан Иисус, из чего следовало, что Библии Александр не читал, в Бога не верил, а ко всяким сверхъестественным явлениям относился скептически. «Тоже мне, придумали… Верблюда протащить сквозь такую маленькую дырочку. Тут нитку-то не засунешь, а то – верблюд! Вот если бы мне пролезть в игольное ушко, то я нитку бы протащил и тут же назад…» Сейчас же засветился экран смартфона и зазвучала странная мелодия, как будто кто-то заиграл на незнакомом инструменте (что-то среднее между виолончелью и скрипящей дверью). У Сашки был абсолютный слух, он окончил музыкальное училище, но как музыкант востребован не был – какое-то время играл в ресторане, а потом устроился продавцом-консультантом в «ЛАДА-ЦЕНТР. «Странно. У меня в настройках такой музыки не было». Между тем индикатор показывал, что звонят с неизвестного номера, экран стал заливаться радужными красками, а телефон начал легонько подпрыгивать на столе. Первое, что пришло в голову: «Не мой смартфон – мой так себя никогда не вёл…» Сашка прижал телефон к столу, внимательно изучая знакомые признаки своей трубки – тот же цвет, та же царапина вверху… И, наконец решился включить…  Раздался нежный женский голос: «Возьмите иголку и скажите: ХОЧУ ТУДА – окажетесь по ту сторону. Скажете: ХОЧУ ОБРАТНО – вернётесь назад. И запомните: один раз – туда, один –  обратно». Оторопевший Сашка судорожно одёрнул руку, как будто его прошило током, телефон упал и тут же погас. «Мошенники! Сволочи! Зомбируют! Но как они узнали??? Что, уже и мысли читать научились? Нет, этого не может быть. Да и телефон сработал как чужой… Мистика. Да, собственно, чем я рискую, если сделаю это…?»  Сашка с робостью взял иголку, и тут снова заиграл уже знакомый мотив, но на этот раз исполняемый на домбре (или на сямисэне?) Хотелось думать, что на сямисэне. «Нет, всё-таки это – домбра», – решил он, включил телефон, и тот же женский голос посоветовал:
«Александр Афанасьевич, вы бы штаны надели, а то в трусах знаете ли…».  И отключился.  Отключился и Сашка. На какое-то время… Придя в себя, он осознал, что натурально сидит в трусах, а брюки с оторванной пуговицей валяются на полу. И тут его охватил ужас: «Они всё видят, они наблюдают, везде видеокамеры, везде жучки… Нет, это не мошенники. А тогда кто же? Ясное дело – ФСБ!» Немного успокоившись, начал рассуждать: «Но зачем за мной-то следить? Я – не иностранный агент, не террорист, не экстремист, не ворую, расхваливаю не какие-то там BMW с мерседесами, а дерьмовую продукцию отечественного автопрома. Власть правда не люблю – так не люблю я её втихомолку, про себя. А за что её любить? Мама всю жизнь врачом проработала, а пенсию получила – нищенкам больше на паперти подают. Страну развалили, одни воры кругом, ничего сами делать не можем: саморезы с гвоздями китайские; купил ножницы – Пакистан; на своей «Ниве» третий замок зажигания за год меняю; купишь масло сливочное, начнёшь яичницу жарить, а оно шипит, дымит и чернеет. И никому до всего этого дела нет». Спохватившись, Сашка скомандовал самому себе: «Стоп! Раз они мысли читают, так чего доброго… А если не только читают, но и записывают? Ну, и что с того? Мало ли о чём я думаю – за мысли ведь не сажают. Хотя…» Сашка обошёл квартиру, ища камеры с жучками, и ничего не нашёл. «Зря не послушал знающих людей – установил МАХ. Говорят, с его помощью круглосуточно за всеми наблюдают».  Погружённый в эти мысли, он, опасаясь всевидящего МАХа, всё-таки натянул спортивные штаны.  Но несмотря ни на что, его раздирало любопытство: «И всё-таки, кто звонил? Откуда знают всю подноготную? Чего им надо? Может – инопланетяне? Да ну, ерунда. Чушь. Не верю! Эка, меня надирает: мошенники, ФСБ, инопланетяне… Нет, эту ситуацию надо разрешать сразу. Разве попробовать? Страшновато… А чего я боюсь? Код из смс не сообщаю, паспортные данные не диктую». Сашка стал искать иголку, но, как назло, она куда-то запропастилась – ни на столе, ни на полу её не было.  «А вот это плохо. Пропавшая иголка без нитки – страшная вещь! Вопьётся – и давай гулять по телу, а до сердца дойдёт – и всё… И конец!» И снова ожил телефон, и снова знакомый голос подсказал: «Да успокойтесь, Александр Афанасьевич, вы на ней сидите. Когда трико надевали, сами же её на стул и смахнули. Только резких движений не делайте, а то больно будет». Здесь Сашка непроизвольно бухнул:
- Спасибо!
- Пожалуйста!
Он осторожно поднялся и подобрал иголку. «Ну, дела! Уже переговариваемся… Никаких диалогов! Ни в коем случае! А то заморочит – ахнуть не успеешь… Ещё подобьёт на какую-нибудь пакость… Релейный шкаф поджечь или рельсы разобрать. Знаем мы их! И как она видит всё? Даже то, что под задницей лежит – видит. А может – и глубже? Ясновидящая? Нет, тут что-то не то… Хотя, сейчас смодулировать любой голос – раз плюнуть. Может она и не женщина вовсе». Интрига не давала Александру покоя – уж очень хотелось узнать: что же произойдёт, если выполнить инструкцию, продиктованную «японкой»? Почему-то Сашку так и подмывало называть телефонную незнакомку японкой – то ли из-за инструмента, похожего на сямисэн, а может голос её понравился своим нежным звучанием, хотя японок он видел только в кино и, во всяком случае, никогда с ними не общался. Японок он представлял утончёнными, нежными и покорными созданиями, преданными, заботливыми жёнами и, конечно же, искусными любовницами. «У нас таких не сыщешь. С пятнадцати лет курят, пиво лакают и матом разговаривают», – горестно вздыхал Александр. «Правда, видел недавно одну девушку, похожую на японку – машину у нас покупала.  Непонятно только, зачем японке жигули? Взяла бы лучше тойоту. Ещё пожалел, что не я, а Катька ею занималась». Отстранившись в мыслях от японских прелестниц, он опять пришёл в замешательство: «Что с иголкой-то делать? Наверняка какой-нибудь подвох. Ладно, рискну!» Он с недоверием взял иголку, тяжело вздохнул: «Эх, была не была», и произнёс: «Хочу туда!»
2.
И в тот же миг оказался… Чёрт знает, где он оказался – стоял на песке у вершины бархана, а под ним зеленел лесной массив с голубой ленточкой реки. В голове билась одна-единственная мысль: «Значит это правда? Не подвох?»  Сашка нагнулся и зачерпнул горсть горячего песка – песок как песок. «Но как же? Не может быть!!! Нет, всё это мне внушают, ничего этого нет, а сижу я в действительности в своей квартире, на своём стуле и пришиваю пуговицу к своим брюкам… Что это я в самом деле: в своей; на своём; к своим… Не хватало ещё, чтобы я в чужой квартире к чужим брюкам пуговицы пришивал. Но позвольте… Коли на то пошло, так зачем я сюда попал? Чтобы нитку протащить через иголку, а её-то я взять забыл. Вот осёл! Дурак! Круглый идиот!» – Мишка уже в голос крыл себя последними словами, не переходя, однако, к нецензурной брани.
- Что это вы себя так? Ну-ну… Успокойтесь.
Александр посмотрел вверх. В паре метрах от него на больничной кровати возлежал пожилой мужчина с профессорской бородкой на бледном лице.
«А-а…» – отмахнулся Сашка. «Долго рассказывать».
- А куда торопиться? Или вы спешите?
- Да нет… Куда мне спешить…
- Ну, так подсаживайтесь ко мне. Вот зонтик можете раскрыть от солнца.
- А вы кто?
- Даже не знаю… Полупокойник. Второй месяц в коме. Николай Порфирьевич.
-  Очень приятно.
Сашка смутился.
- Вернее, приятно не то что вы в коме, а то, что познакомились. А я – Александр Афанасьевич… Александр. А почему же вы, Николай Порфирьевич, не в больнице?
- А я наполовину в больнице, наполовину тут. Как говорят: одной ногой там, а другой – здесь. Вообще-то я биохимик, лекции читаю в университете. Возвращались с коллегой после работы, ещё дождь моросил, а я – без зонта. И вдруг как шарахнет… Его – насмерть, а я вот держусь пока. Зонтик мне презентовал… Чего-то они там сбили, а обломки – на людей…
- Вот гады! Людей гробят ни за что ни про что. Сочувствую вам, Николай Порфирьевич. А что это за место?
- Пограничная полоса. Видите, кущи внизу – это рай, а здесь – перевалочный пункт, так сказать. Сортировочная зона.
- Да, ну вас… Не верю я ни в рай, ни в ад, ни в Бога, ни в чёрта.
-  А вы как здесь оказались? В бозе почили, что ли?
- Ни в какой бозе я не почил. Просто со мной происходит что-то невообразимое…
И Александр рассказал Николаю Порфирьевичу всё, что с ним произошло.
- Прелюбопытнейшая история. Я бы даже сказал – уникальная! Ясно одно: это не ФСБ. Слишком витиевато даже для них. Нет, они конечно могут переместить человека хоть к чёрту на рога, но делают это гораздо прозаичней. Вот видите, молодой человек, как плохо не знать Библии. Допускаю, что вы атеист. Допускаю. Но и атеистам не помешают элементарные знания. Ведь то, что вы называете байкой, на самом деле – библейская притча, в которой Иисус посоветовал богатому юноше, пожелавшему войти в царствие небесное, продать своё имение, раздать деньги нищим и присоединится к его ученикам. Юноша отказался и ушёл, а Иисус сказал ученикам, что легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное, сиречь – в рай. Вам сколько лет?
- Тридцать три.
- Надо же. Возраст Иисуса Христа. Вы, наверное, бедный? А то богатым здесь делать нечего.
- Да не бедный я… Квартира двухкомнатная от мамы осталась, машина есть… «Нива». Зарплату получаю…
- Ну, богатством это не назовёшь. Очевидно, кто-то вам протежирует. Вы хотя бы представляете, какая вам выпала удача? Ведь не каждому человеку при жизни доведётся побывать в таком месте.
- А что мне здесь делать? Тем более, нитку-то я  забыл захватить…
- Да плюньте вы на нитку. Как что делать? Наблюдать! Это – интереснейшее занятие, доложу я вам. Вот я второй месяц наблюдаю – такого в новостях не прочитаешь и по телевизору не увидишь. Вот, изволите видеть, опять пришёл, в третий раз приходит, а ему – от ворот поворот.
- Про кого говорите?
- Да вон про того, рыжего…
Сашка посмотрел в сторону, указанную Николаем Порфирьевичем, и увидел рыжего господина с гаденькой улыбкой.
- Он что, умер?
- Живёхонек. Такая тварь в любую дырку без мыла пролезет. Справки принёс. Мол, все счета арестовали, недвижимости больше нет, и я, дескать, теперь гол как сокол… Хочу место в раю застолбить, загодя. Натан Борухович или как там его – редкая сволочь!
- А что, в рай любых национальностей принимают, что ли?
- Разумеется. Богу ведь всё равно, русский ты, еврей или калмык – лишь бы человек был хороший. А вот обратите внимание на ту колонну.
По песку в сторону леса шла большая группа военных, на одних были шевроны с российским триколором, на других – жёлто-синие, с трезубцем. Они шли вперемежку, с понурыми измотанными лицами. Военный с триколором нёс на руках обрубок с трезубцем – человека с   оторванными ногами и с одной рукой, а двое жёлто-синих тащили под руки искалеченного с триколором.
- Видите, Александр, – новая партия погибших в СВО. Их – прямиком в рай. Не всех, конечно. Которые зверствовали, садистов, насильников – тех заворачивают. Наёмников – поляков всяких, румын, колумбийцев, которые за деньги воевали в чужой стране, не пускают, а корейцев, что по приказу Чучхе пошли – принимают. Где вы ещё такое увидите?
Сашка, раскрыв рот, смотрел на измученные, опалённые войной, лица, на искалеченные тела тех, кто ещё день, час, минуту назад были врагами, а теперь брели к общим для всех воротам в вечность, и сердце у него защемило.
Заговорил Николай Порфирьевич:
- В который раз наблюдаю такую картину, и хочется орать, вопить, кричать во всё горло: «Люди, зачем вы истребляете друг друга? За какие такие идеи? В угоду всей этой сволочи из Англии, Штатов, Польши, Прибалтики, да мало ли ещё откуда, мнящей себя большими политиками? Ведь они на убой посылают вас, а не своих любимых чад. Нет. Они хитры, они защищены, у них бункеры, в которых десятки лет можно жить с комфортом и приказы раздавать на убийства новых миллионов, а у вас что? Землянки «в три наката?»
Помолчав, он добавил:
- Вы уж простите меня, старика, за несдержанность, но сил больше нет смотреть на всё это…
С Сашкой творилось что-то непонятное – он чувствовал, что его мировоззрение – отрицание Бога, вера в собственное безверие, основанное на безграмотности, трещит по швам и вот-вот рухнет окончательно. За какие-то полчаса он воочию убедился в том, что раньше считал выдумкой, мракобесием, сказкой для дураков.
- Николай Порфирьевич, а что если я подойду туда… К самым воротам?
- Отчего же, голубчик, конечно подойдите, посмотрите. Я убеждён, что вас неспроста сюда послали. Только вот иголку не потеряйте, если не хотите всю жизнь здесь маяться. Пропустите её несколько раз через воротник футболки. Давайте я вам помогу.
Николай Порфирьевич вырвал нитку из нижнего края больничной рубахи и ловко примотал с обоих концов приколотую иголку.
- Вот так, теперь не потеряется. Ну, прощайте, Александр Афанасьевич. Даст Бог, ещё свидимся.
- До свидания, Николай Порфирьевич. Поправляйтесь непременно.
- Спасибо, голубчик. Идите своей дорогой, и она обязательно приведёт вас к большому Чуду.
3.
Пока Сашка шёл по горячему песку к зелёному оазису, он видел, что там и сям возникают из ниоткуда какие-то люди. «Это, наверное, почившие в бозе, как говорит Николай Порфирьевич. Направляются на сортировку». Подойдя вплотную к воротам, вернее – к шлагбауму, у которого стоял херувим с усталым лицом и четырьмя пыльными крыльями, он отошёл в сторонку и присел на песок. По обе стороны от шлагбаума, сколько хватало глаз, тянулась колючая проволока, а за нею зеленели раскидистые деревья, стояли живописные беседки, увитые виноградом, а невдалеке искрилась под лучами солнца спокойная река, от которой веяло прохладой. В этом райском уголке людей было не так уж и много, каждый занимался каким-то делом, а то и ничем не занимался – лежал в шезлонгах на золотом пляже или купался в речке. Со своего места Сашке хорошо было видно, как какой-то праведник в лодчонке с лаконичным названием «ВИТЯ», забрасывал спиннинг и с каждым забросом выуживал здоровенного судака кило на восемь-на десять. Вытащив из подсака, он взвешивал его безменом, записывал что-то в блокнотик и отпускал в реку. Будучи сам заядлым рыбаком, Сашка с завистью констатировал: «На джиг ловит «Витя», по проводке видно». Сразу же за колючей проволокой под чинарой за столиком сидели трое и степенно поедали отборных раков, горкой наваленных на расписном подносе. Перед каждым стояла пенная кружка, а рядом находилась бочка: «Пиво жигулёвское, настоящее». У бочки на стульчике сидела миловидная улыбчивая женщина в белом фартуке. Как только пиво у любителей раков заканчивалось, она тут же забирала кружки и подносила полные.  Накопившуюся рачью скорлупу аккуратненько вытряхивала в бак, на котором красовалась надпись: «Для рачьих отходов, вобельной чешуи и пр. Окурки НЕ БРОСАТЬ!» Из беседки неподалёку клубился сизый дымок, сквозь листья и гроздья винограда, просматривались силуэты любителей табаку. И, конечно же, беседку венчал указатель: «Место для курения». Чуть поодаль двое кавказцев играли в нарды, а рядом с ними сидела девушка и разгадывала судоку. Между тем у шлагбаума затевалась свара: какой-то бомжеватого вида мужик на повышенных тонах требовал у херувима пропустить его к бочке с пивом:
- Пойми ты, остолоп, я же только пару кружек возьму – и тут же назад.
На что непреклонный страж степенно отвечал:
- Во-первых, я – не остолоп; во-вторых, таким как ты, пьяницам и дебоширам, в раю делать нечего; а в-третьих – сам ты остолоп.
- А знаешь ли ты, дурья твоя башка, что я – полковник медицинской службы? Что я, может, до сорока лет вообще не пил? И если бы жена-сука не сбежала с американцем, а дочку тайком не увезла, то я бы сейчас уже генералом был?
- Врёшь ты всё. Во-первых, ты не полковник, а капитан; из армии тебя попёрли за пьянку, из медицины турнули, потому как ты в пьяном виде уснул между колёс машины скорой помощи.
 Во-вторых, за последние пять лет ты опустился – дальше некуда: у соседки деньги своровал…
- Не болтай, чего не знаешь. Она мусор пошла выкидывать, а дверь не закрыла… Я случайно зашёл – на столе её пенсия лежит. Пятнадцать тысяч пятьсот рублей… Ну, я и взял только пятьсот, на опохмел. Другие миллиарды воруют, и ничего, а меня за пятьсот рублей – в кутузку. Она сама потом в полицию приходила, хлопотала за меня.
 - Незнакомого человека избил за то, что он тебе замечание сделал, – невозмутимо продолжал обвинитель, – Мигрантов чурками обзывал; власть поносил нецензурными словами, за что пятнадцать суток и получил. А, в-третьих – сам ты дурья башка! Из-за суки жизнь свою искалечил.
- Слушай, пернатый, ну будь человеком, пропусти Христа ради?
- Вот ради него я тебя и не пропущу.
Херувим демонстративно отвернулся, не желая продолжать разговор. Воспользовавшись этим, мужик попытался проскользнуть под шлагбаум. «Пернатый» мгновенно обернулся, схватил нарушителя за шкирку и легонько так шлёпнул его крылышком по мягкому месту:
- Ну, давай, не балуй…
Мужик отлетел метра на четыре. Шмякнувшись, он только и произнёс: «Чёрт глазастый…» В это время подлетел серафим с весёлым лицом, блестящими крылами и в красных одеждах.
- Ну, что, заждался?
- Наконец-то. А чего так долго?
- Совещание было. САМ всем разнос учинил, требовал повысить бдительность. Номенклатура обнаглела, так и норовит всеми правдами и неправдами в рай пробраться. Лезут как тараканы во все щели. Сказал, что колючей проволоки недостаточно, ток через неё нужно пропускать, а чтобы подкопы не делали, битое стекло в глубину аж на пять метров засыпать.
- Что ж, если надо – и пропустим, и засыплем…
Устало согласился пыльный херувим.
- Ладно. Я пост сдал.
- Пост принял, товарищ!
Несчастный мужик, полежав немного, поднялся, покосился на вновь прибывшего стража, но больше судьбу испытывать не стал. Видимо решив пойти другим путём, он подошёл к ограждению и шёпотом обратился к любителям раков:
- Ребята… Ребята… Поднесите кружечку. Трубы горят, мочи нет…
«Ребята» просьбу проигнорировали и с ещё большим усердием налегли на пиво.
Страждущий судорожно сглотнул слюну и воззвал к улыбчивой женщине:
- Гражданочка… Гражданочка… Помоги, плохо мне…
И на этот раз ему повезло. Сердобольная «гражданочка» встала, как бы невзначай приблизилась к проволоке и украдкой из-под фартука просунула ему початую бутылку «Столичной»
- На-ко вот… Поправься. Да смотри, осторожней, что бы он не видел.
Она взглядом указала на нового сменщика. От такого счастья мужик едва не лишился чувств и тихонько залопотал:
- Родненькая… Спасибо! Благодетельница… Век за тебя Бога буду молить…
И исчез. Однако, через полчаса появился. Водка клокотала в нём дерзостью и удальством. Подойдя к шлагбауму, он начал задирать весёлого серафима:
- Ну и чего ты, петух гамбургский, крылья распустил?
«Весёлый» никак не отреагировал.
Хорошо устроился, начальник. Ну, чего молчишь, болван ты шестикрылый? Язык проглотил? Да я твою маму…
Серафим, всё так же улыбаясь, про свою маму дослушивать не стал, слегка щёлкнул пальцами, и мужик куда-то провалился…  Сашка смотрел на эти чудеса во все глаза. Ему трудно было поверить, что ЭТО происходит с ним наяву.
«Да, прав Николай Порфирьевич – такого никогда и нигде не увидишь».
Мысли перескакивали то на «Витю», то на пьяного мужика, то на добрую «гражданочку». И на херувима с серафимом, и на рыжего, и на убитых военных. И вдруг его осенило: «А почему меня никто не замечает? Ни серафимы, ни херувимы? Они давно бы меня прогнали или спросили хотя бы, чего мне надо. И мужик этот? Ведь он совсем рядом стоял, а скользнул по мне, как по пустому месту». И он понял: «Они все из потустороннего мира, поэтому меня и не видят». Решив проверить свою догадку, Сашка подошёл к ограде и громко позвал: «Женщина, можно вас на минуточку?» Женщина и бровью не повела. «Мужики, куревом не богаты?» – никакой реакции. Тогда он подошёл к шлагбауму и встал рядом с серафимом. Тот беспокойно завертелся, закрутил головой и стал нервно нюхать воздух, но так ничего и не нанюхал. Решив больше его не нервировать, Сашка отошёл и уселся на прежнее место. В это время к воротам в обнимку подошли старичок со старушкой со светлыми лицами и светящимися глазами. Серафим встрепенулся и тут же поднял шлагбаум:
- Пожалуйте, пожалуйте… Милости прошу.   Шестьдесят пять лет прожить в любви и согласии, да ещё и умереть в один день не всяким дано. Милости прошу, милости прошу…
Мишка с умилением смотрел на эту парочку, пусть и одряхлевшую, но такую же счастливую, как и в юности, и в душе его засвербела, заныла тоска: «Вот как жизнь прожить нужно… Вот что главное – Любовь! Остальное – суета. Да только где её найдёшь, такую Любовь?»
- Как я им завидую!
Произнёс за спиной женский голос. Сашка вздрогнул от неожиданности, вскочил и обернулся… Перед ним стояла та самая девушка из автосалона, похожая на японку, о которой он сегодня вспоминал перед своим удивительным путешествием. Александр выпучил глаза и лишился дара речи. И всё же невольно любовался её удивительными раскосыми глазами, её прекрасным лицом, красивыми руками с изящными ладонями и длинными тонкими пальцами. И одета она была необычно – в нарядное длинное платье из воздушной материи, и чёрные волосы были уложены по- особенному, подчёркивая нежный овал лица.
- Извините, что напугала… Вы телефон дома забыли, вот и пришлось вас разыскивать.
Сашка готов был поклясться, что уже слышал её голос: «Да ведь это же та самая японка, что звонила мне сегодня? А ведь она – живая, раз меня видит и разговаривает со мной».
Придя в себя окончательно, он, мучимый догадками, вопросил:
- Вы – живая японка?
- А вам японки нравятся? Нет, я – живая казашка. Меня зовут Ботагоз, можно просто – Бота, а вас я знаю, как зовут, Александр Афанасьевич.
И тут Александр увидел, что к платью Ботагоз приколота иголка…
- Как, и вы тоже? Через игольное ушко? «Хочу туда? Хочу обратно?»
- Почти… Что б вы знали – Ботагоз переводится с казахского как «Глаза верблюжонка».
- Но как же? Даже верблюжонки, то есть, верблюжата не могут пройти сквозь игольное ушко – так сказано в Библии.
- Верблюжата не могут, а Глаза верблюжонка пройдут. Честно говоря, я очень испугалась, что вы потеряете свою иголку – ведь вы такой рассеянный, ругала себя, что затеяла весь этот балаган.
- Кстати…  А как вы это сделали? Вы – колдунья?
- Видите ли, Александр Афанасьевич, в это трудно поверить – вы далеки от этого. Я – шаманка. У меня в роду все были шаманами – баксЫ по-казахски, причём, очень сильными. Это – потомственный дар. И я решила испытать, извините – на вас, передались ли мне наследственные способности. Скажу честно, сделала это в первый раз и, как видите, удачно.
- А почему на мне? Чем я вам не угодил?
- Всем вы мне угодили, хотя мы с вами и незнакомы. Я вас тогда ещё приметила, когда машину покупала, заинтересовалась… Катерина о вас рассказала немного. По-моему, вы ей очень нравитесь…
- С чего вы взяли? И что она могла обо мне рассказать?
- Это трудно не заметить – Катя, когда на вас смотрит, у неё глаза наполняются светом. Она была восторге, как вы на корпоративе под гитару пели. Что вы – не как все: за девушками не волочитесь; не позволяете себе фривольностей; профессиональный музыкант, а вынуждены машинами торговать.
- Скажите, а что за инструмент, который звучал в первом звонке? Скрипучий такой?
- Кобыз. Непременный атрибут баксЫ. Помогает войти в транс. А уж в трансе можно перенестись куда угодно. Я вот к вам домой переместилась. И ещё многое становится доступным – мысли читать, например. Не верите?
- Тут не захочешь, а поверишь. Ещё утром бы назвал всё это бредом. Может даже к психиатру записался на приём… А потом эта же мелодия на домбре исполнялась?
- Верно, на домбре.
- Вы что же, сами играете?
- Да. Я окончила консерваторию.
- Ну? По классу кобыза? Я пошутил. На чём лабаете?
Ботагоз улыбнулась.
- Разговариваете на профессиональном сленге? Основное – скрипка. Играю на виолончели, фортепьяно, на гитаре, на домбре, и, конечно же – на кобызе. А вы?
- Фоно, аккордеон, гитара. Немного – на трубе и саксе. А вы по-русски говорите свободно, без акцента.
- Зато по-казахски – с акцентом. Я родилась и всю жизнь в России прожила. Здесь училась, здесь работаю.
- А где работаете, если не секрет?
- Скрипачкой, в Большом театре.
- Вот это да! Конечно, у вас не лабают. У вас – виртуозят.
- Ну, уж… Скажете тоже… Бывает, что и у нас лажают. Александр Афанасьевич, давайте обратно, а то мы заговорились.
-  Ботагоз, мне напоследок одного человека нужно повидать. Он здесь, недалеко.
 – Тогда пойдёмте вместе, я вас провожу, а то вы такой рассеянный.
Они поднялись на бархан. Николай Порфирьевич всё также возлежал на своём ложе.
- Николай Порфирьевич, я – домой. Зашёл попрощаться. Спасибо вам за всё.
- Это вам спасибо, Александр. Как раз вовремя – меня от систем жизнеобеспечения отключают. Ну, что? Нашли Чудо? Вижу… Нашли. Дай вам Бог!
И в ту же секунду Николай Порфирьевич исчез. Растворился вместе с больничной кроватью и зонтиком, но тут же появился, но уже без зонта и, отрешённо пройдя мимо, направился к воротам. У Сашки в глазах появились слёзы:
- Хороший человек умер, Ботагоз. Царствие тебе небесное, Николай Порфирьевич.
И, неожиданно для себя, перекрестился.
- Бота, а мы с вами ещё увидимся? В нашем настоящем мире?
- Увидимся, если хотите. Позвоните мне…
- Я позвоню, непременно позвоню!
4.
И первое, о чём подумал Сашка, очутившись в своей квартире: «А как же я ей позвоню? Номер-то не определился? Кретин! Осёл! Болван! Идиот! И где мне теперь её искать? В оркестровой яме Большого театра?» В дверь позвонили. Он открыл и… Перед ним стояла Ботагоз. От радости Сашка, позабыв приличие, обнял ей, причитая:
- Как хорошо, что ты пришла, милая моя… Глаза верблюжонка…
- Ты правда рад моему приходу?
- Ещё бы… Не просто рад, а счастлив безмерно. Я же телефона твоего не знаю… Номер-то не определился.
- Я это поняла, потому и пришла. Какой же ты всё-таки рассеянный, Саша…
 Глаза «верблюжонка» наполнялись светом:
 - Давай свои брюки, я пуговицу пришью…

2026 год.