Ловец в стеклянных дырах

Знаете, это чёртова история. Она вся о стекле и звуках. О стеклянных стенах, которые не стенки вовсе, а так, призраки стен, и о звуках телефонов, которые звонят не для людей, а просто так, от скуки. И ещё о трёх парнях. Ну, не парнях даже, а мужчинах, которым под сорок, но у них до сих пор в голове этот школьный вопрос: кем быть, когда вырастешь? Только задавать его уже поздно, потому что все думают, что ты давно вырос и стал кем-то. Только вот стал — непонятно кем. Менеджером. Это такая штука, которую нельзя пощупать.

1.

Звали первого — ну, скажем, Герман. Он сидел у окна и смотрел на дождь. Его только что позвали в маленькую стеклянную комнату — они называют её «переговоркой», но это ложь, потому что там не переговариваются, а объявляют приговоры, — и сказали, что его «оптимизируют».

Хорошее слово, правда? Не выгоняют, не увольняют, а оптимизируют. Как голубя из клетки. Только голубь-то уже десять лет в этой клетке просидел, летать разучился.

Герман вернулся к своему столу, положил на стол правую руку и стал смотреть, как дождь стекает по стеклу. Он думал о своей жене, Анне. Она ненавидела слово «оптимизация» и все эти офисные новоделы: синергия, дедлайн, фокус-группа. Она преподавала русскую литературу будущим журналистам и говорила, что мир сошёл с ума, когда слова перестали означать то, что они означают.

Герман хотел ей позвонить и сказать: «Аня, меня оптимизировали». Но он знал, что она заплачет. Не из-за денег — они как-нибудь проживут, — а из-за него. Из-за того, что его снова сделали ненужным. Это было уже второй раз. А чувствуешь себя, будто тебя вытерли с края стола, как пятно от стакана.

2.

Второго звали Марк. Он сидел через два стола от Германа и видел, как тот вернулся из переговорки. Все видели. Все сидят в своих стеклянных дырах и видят всё, но делают вид, что не видят.

Марк знал, что он следующий. Все в их отделе знали. Это было как в школе, когда учитель смотрит в журнал и выбирает, кого спросить. Только в школе ты мог хотя бы сделать вид, что учил. А здесь сделать вид невозможно. Ты или нужен, или нет.

Марк был не нужен. Он не горел, не сиял, не генерировал. Он просто делал свою работу хорошо. А сейчас это самое страшное преступление — просто хорошо делать свою работу. Теперь надо быть звездой, ракетой, кометой. Марк был не кометой. Он был… чем-то вроде тротуара. Надёжным, ровным, но по нему все ходят, не глядя.

У него была дочка, Лена. Ей семь. Вчера вечером она спросила: «Пап, а что ты делаешь на работе?» И Марк, чёрт побери, не нашёлся, что ответить. Он начал что-то говорить про анализ рынка и повышение эффективности, а она смотрела на него большими глазами и спрашивала: «Но что ты ДЕЛАЕШЬ? Рисуешь? Строишь? Спасаешь кого-то?». И он понял, что ничего этого он не делает. Он двигает цифры с одного места экрана на другое. И всё. И он не смог объяснить этого семилетней девочке, зачем это нужно. Она ушла спать разочарованной. А он сидел и смотрел на свои руки. Чистые, мягкие руки менеджера. Они не умели ничего строить.

3.

Третьего звали Фёдор. Он был самым молодым из них, но не по-настоящему молодёжным. Ему было тридцать восемь, и он всё ещё пытался шутить как двадцатилетний, носил кроссовки в офис и фонтанировал мемами.

Но это было притворство, и все это видели. Он притворялся, что ему не страшно. А страшно было до тошноты. Он был одинок. Жил в съёмной квартире с видом на другой такой же офис. По ночам он иногда стоял у окна и смотрел на тёмные окна того офиса и думал, что там, наверное, тоже кто-то стоит и смотрит на него. Одинокие мужчины в пижамах, смотрящие друг на друга через ночной город.

Фёдор  видел, как Герман смотрит на дождь, и видел, как Марк смотрит на Германа. И он чувствовал, как в воздухе висит этот толстый, липкий страх. Страх, который пахнет старым кофе и новой мебелью.

Он достал телефон, чтобы залезть в соцсети, но вместо этого набрал номер матери. Она жила в другом городе. Потом положил трубку, не дозвонившись. Что он скажет? «Мама, я, кажется, скоро стану свободным художником, как ты всегда хотела?» Она бы обрадовалась. Она всегда говорила, что он слишком много думает о деньгах. Но она не понимала, что в этом мире, чтобы не думать о деньгах, надо сначала очень много о них подумать и заработать кучу.

4.

Герман начал упаковывать вещи в картонную коробку. Это была унизительная церемония. Каждый предмет кричал о прошлом: кружка с надписью «Лучший сотрудник 2025» (какая ирония!), рамка с фото Анной  на пикнике (они уже лет пять не ездили на пикники), пачка мятных леденцов, которые он сосал во время совещаний. Он клал их в коробку, и ему хотелось плакать. Но мужчины в его семье не плакали. Его отец, бухгалтер, никогда не плакал, даже когда умерла бабушка. Он просто крепче сжал губы. Герман тоже сжал губы.

Марк не выдержал. Он встал и подошёл.
— Гера. Чёрт. Извини.
— Ничего, — сказал Герман, не глядя на него. — Всё к лучшему. Освобожусь для новых вызовов. — Он произнёс эту корпоративную чушь автоматически, и от этого стало ещё горше.
— Хочешь, помогу донести до машины? — спросил Фёдор , появившись рядом. Он не мог сидеть на месте.
— У меня нет машины, — сказал Герман. — Я на метро. Аня забрала машину, ей к стоматологу.
— Тогда довезём, — быстро сказал Марк. — Я на своей тачке. Федя, ты с нами?

Фёдор кивнул. Они оба вдруг поняли, что не могут позволить Герману  уйти одному. Не могут позволить ему ехать в метро с этой жалкой коробкой, среди людей, которые едут домой с работы, которой у него больше нет. Это было бы слишком жестоко. Даже для этого чёрствого мира.

5.

Машина Марка была старенькой, пахла детским автомобильным креслом и яблоками. Они залезли внутрь, Герман на пассажирское, Фёдор  сзади с коробкой на коленях. Дождь барабанил по крыше.

— Куда едем? — спросил Марк.
— Просто езжай, — сказал Герман. — Куда-нибудь. Только не домой. Я не могу сейчас домой.

Они ехали молча. Проехали мимо офисных башен, мимо парков, мимо реки. Город был серым и мокрым, словно его тоже только что оптимизировали.

— Знаете, что я сейчас чувствую? — тихо сказал Герман, глядя в окно. — Я чувствую облегчение. Как будто меня выпустили с урока, который я ненавидел всем сердцем. Только я ненавидел его десять лет. И теперь я вышел, а на улице дождь, и я не знаю, куда идти.
— Я, наверное, следующий, — сказал Марк.
— И я, — добавил Фёдор  с заднего сиденья.
— Тогда поехали куда-нибудь, где нет этих чёртовых стеклянных коробок, — сказал Герман. — Пожалуйста.

Марк свернул с шоссе и поехал по старой дороге, которая вела к озеру. Летом там купались, а сейчас лютовала осень, и озеро должно было быть пустым.

6.

Озеро оказалось именно таким: пустым, серым, бескрайним. Дождь моросил, создавая миллионы кругов на воде. Они вышли из машины. Фёдор нёс коробку, потом поставил её на мокрый песок.

— Зачем ты её притащил? — спросил Герман.
— Не знаю. Жалко было оставлять в машине.

Они стояли и смотрели на воду. Никто не знал, что говорить. Все эти годы в офисе они обсуждали KPI, планы, тренды. А сейчас не было слов для этого — для озера, для дождя, для пустоты внутри.

— Дочка спрашивала меня, что я делаю на работе, — вдруг сказал Марк. — И я не смог ответить. Я лгал. Говорил про важные вещи. А она не поверила. Дети всегда чувствуют ложь.
— Моя мама считает, что я банкир, — сказал Фёдор. — Я никогда её не поправлял. Пусть думает. Банкир — это солидно. А менеджер… это как будто никто.

Герман молча подошёл к коробке. Вынул из неё кружку «Лучший сотрудник». Посмотрел на неё. Потом размахнулся и швырнул её в озеро. Она улетела далеко-далеко и упала с глухим «плюхом».

— Зачем? — удивился Фёдор.
— Она была ложью, — просто сказал Герман. — Я никогда не был лучшим. Я был просто… там.

Марк вдруг рассмеялся. Коротким, нервным смехом.
— Боже. Мы же как те мальчишки, которые приходят сюда выпивать и бросать бутылки в воду. Только нам под сорок, и мы бросаем в воду корпоративные кружки.
— А что у нас есть? — спросил Фёдор. Он полез в карман, достал пачку жевательной резинки. — Жвачку кинуть?
— Давай, — сказал Герман.

И они начали бросать. Не жвачку, а вещи из коробки. Папку с отчётами (она раскрылась в полёте, и листы разлетелись, как белые птицы). Ручки. Пачку стикеров. Каждый бросок сопровождался каким-то звуком — вздохом, коротким смешком, матом. Это было освобождение. Дикое, детское, наивное.

— Стой! — вдруг сказал Герман, когда в руках у него осталась только рамка с фото. Он посмотрел на Анну, смеющуюся на том давнем пикнике. Солнце, трава, она в соломенной шляпе. — Это не выброшу.
— Конечно, — тихо сказал Марк.

Герман вынул фото из рамки, аккуратно сложил и положил во внутренний карман пиджака. Потом взглянул на пустую пластиковую рамку.
— А это — пожалуйста.
Рамка улетела, перевернулась в воздухе и упала в воду.

7.

Они стояли мокрые, продрогшие, и смотрели на свои «трофеи», плавающие у берега. Коробка была пуста.
— Знаете, что мы сейчас сделали? — сказал Фёдор. — Мы провели ритуал. Как индейцы. Выпустили духов офиса в озеро.
— Надеюсь, они не отравят воду, — хмыкнул Марк.
— Они уже отравили нам жизнь, — сказал Герман. — Пусть теперь плавают.

Они повернулись и пошли к машине. Было уже темно. Фары выхватывали из мрака дорогу и струйки дождя.
— Что будешь делать завтра, Гера? — спросил Фёдор в тишине салона.

Герман смотрел на дорогу, на дворники, которые метались туда-сюда.

— Не знаю. Наверное, посплю. Потом, может, схожу в университет, встречу Аню. Она всегда говорит, что в библиотеке университета пахнет будущим. Будущим, которое уже было. Бумажными книгами. Мне нравится этот запах.
— Я завтра отвезу Ленку в школу, — сказал Марк. — Обычно это делает жена. Но я отвезу. Попрошу снова узнать, что я делаю на работе. И скажу правду. Скажу, что двигаю цифры. И спрошу, что, по её мнению, мне стоит делать такого, что можно потрогать.
— А я позвоню маме, — сказал Фёдор. — Наберусь наглости и позвоню. Скажу, что меня, возможно, скоро оптимизируют. И спрошу, можно ли пожить у неё немного, пока не придумаю, кто я такой. Она будет рада. Она всегда хотела, чтобы я побыл просто её сыном, а не менеджером.

Они подъехали к дому Германа. Свет в окне горел. Анна ждала.

— Спасибо, ребята, — сказал Герман, вылезая. Он взял пустую коробку. — За… за всё.
— Встретимся? — спросил Фёдор. — Не там, конечно. А… где-нибудь. У озера.
— Да, — кивнул Марк. — У озера. Только в следующий раз возьмём удочки. Будем ловить рыбу. Или хотя бы наши старые кружки.

Они улыбнулись друг другу. Это была слабая, неуверенная улыбка, но настоящая.

Герман пошёл к дому. Коробка была лёгкой. Он чувствовал в кармане уголок фотографии. Он поднял голову и увидел Анну в окне. Она махнула ему рукой. Он помахал в ответ.

Машина тронулась. Марк и Фёдор ехали обратно в свои ещё не рухнувшие жизни, которые уже дали трещину. Но теперь трещина казалась не концом, а просто трещиной. Через неё можно было увидеть что-то другое. Может быть, озеро. Может быть, просто небо.

А Герман вошёл в квартиру. Там пахло супом и старыми книгами. Анна обняла его, не спрашивая ни о чём. Она просто обняла. И он, к своему удивлению, заплакал. Впервые за много-много лет. Плакал тихо, уткнувшись лицом ей в плечо. А она гладила его по голове и шептала: «Всё хорошо, Герман. Всё хорошо. Мы просто вернулись к началу. Это не страшно. Это просто начало».

И, чёрт побери, может быть, она была права.