О бороде нескладный гимн

Мамке моей никогда не нравились небритые мужчины. Как только отец пропускал ритуал ежедневного бритья, она устраивала ему сцену пристыжения. И он повиновался. Брился чисто, и этим как бы вновь удостаивался её снисхождения, разрешения вернуться в ранг мужчины, достойного находиться рядом с ней.
     Конечно, эта мамкина вечная борьба с его дремучестью не ограничивалась только критикой щетины на той части физиономии, которая называется подБОРОДком! Ей многое хотелось в нём перекроить. Чего стОит хотя бы его лишний вес. Или его речь, полная эпитетов, переходящая порой и к нецензурным выражениям. Да мало ли что!
    Но ей приходилось мириться с его несовершенством, с характерными шероховатостями. Однако щетины она категорически не допускала. И он мирился с необходимостью наводить лоск на щеках. Это была его уступка. В основном же в семье был патриархат.
А вот когда меня сплавляли в Карауловку, к бабушке с  дедушкой, то там я хоть в пять своих лет (1960г.), хоть в семнадцать (1972г.)  наблюдал одну и ту же картину: растительность на лице деда никак не заботила бабушку. Дед мог и побриться, когда растительность на его лице достигала размеров, пугающих даже его самого при взгляде в зеркало (то зеркало само было старше деда и находилось в плачевном состоянии). Но обычно он не гляделся в зеркало. И к внешнему своему виду относился пренебрежительно.
Дед спал на печи, не раздеваясь толком. Одежда на нём была вечно мятая, в которой иному стыдно и на люди выйти. Но его это не заботило. А корове, телёнку и десятку овец на дворе он нравился и таким. Лишь бы ухаживал за ними правильно. А тут к нему было не подкопаться. Глаз радовался на его ухоженный двор.
     Но в избе был у них матриархат! Бабушка с утра без конца шмыгала голыми пятками по той вечной бабьей дороге, что от печи до порога (в сенях был ларь с нехитрой бакалеей). И бывало, кричала деду, сидящему у светлого восточного окна:
- Стёпа! Ты цаво опять в грамотку уткнулси?
Дед, глухой с войны на оба уха (ранение было с сильнейшей контузией), реагирует не на крик, а на резкий взмах её руки, поднимает глаза поверх очков, сидящих на конце носа.
- Я бай, ты цаво в газетку вцепилси? Солнышко эвон куды  уж поднялось, а ты сена скотине так и нЕ дал! Се-на!
- Сена? (дед крякает) Сицас («сейчас»).
И поправив очки, дед дочитывает заметку в районной  газетке «Авангард», где победным тоном сообщается, что совхоз «Катавский» выполнил план по хлебозаготовкам на сто два с половиной процента. Его флегматичность бесит бабушку, она вскипает руганью, которой он не услышит, как и мычание голодной скотины во дворе.
- Сука глухая! - бабушка гремит посудой за перегородкой тесной кухни. - Право, что сука глухая! И пули-ти на тя, сука, не хватило!
     Она привычно укоряет его за то, что вернулся с фронта живым и мотает ей нервы столько лет (если во дворе 1960-й год, то уж 15 лет, как война закончилась). Причиной  её недовольства является то, что дед регулярно навещает через огороды соседскую вдову. Да не просто навещает! Слухи о его шашнях с той вдовой подогревают многочисленные деревенские кумушки, скучающие от дефицита новостей. Дед и в самом деле иногда посещает ту вдову, помогает ей по хозяйству, плохо ей без мужской руки. Но никакого сексуального оттенка в тех отношениях не было. Просто дружба молчаливая. Он ходил туда, где его уважали, привечали независимо от длины бороды, угощали вкусными разносолами за помощь по нехитрому вдовьему хозяйству. Но на чужой роток не накинешь платок, обсуждение чьего-либо поведения входило в деревенский пейзаж так же органично, как мычание коров, как блеяние овец, как кукареканье петухов или шуршание дождя по листьям черёмухи за окном. Обыденность!
     Отец рассказывал, что в семьдесят каком-то году, услышав в очередной раз от бабушки ревнивую ругань в адрес деда и его «подруги», он не выдержал и спросил её:
- Мам, а тебе-то мужика надо?
- Цаво? Мне? (пауза) Мне - не нады!
- Ну вот и подруге этой «не нады»!
Он напомнил бабушке, что вдова та ей ровесница, тоже родилась в 1906 году. Бабушка  сначала замолчала, «зависла», как выразились бы теперь, но вдруг воскликнула:
- Что ты, Петенька! Она эдака молошна! И цасы-ти (часы) у ней на руке, и платоцек-ат она по-заводскому повязыват!
Заводом в Карауловке всегда называли Катав-Ивановск. Вдова и в самом деле выглядела молочно-белолицей, более молодой, чем загорелая  морщинистая бабушка Настя. Да и табак та вдова не нюхала! Чем не повод для ревности?
Во-от. Не к ночи будь помянута, а к доброму деньку!
                * * *
     А если про себя говорить, то это надолго, сразу предупреждаю. Хоть о бороде речь вести, хоть о другом чём.
Ну вот сегодня о бороде.
До армии пух белёсый на нижней части лица меня не заботил. Мамка указывала на любую незастёгнутую пуговицу, требовала иногда и побриться. И спорить было бесполезно. Неприятная процедура! Даже новое лезвие «Нева» в станке и обильная пена от помазка не спасали от ощущения, словно от ожога или ссадин.
В армии эта неприятная процедура стала регулярной и вошла в привычку, как и недовольные крики прапорщика Хорынко или сибирская стужа, метко изображаемая прыгающими с ноги на ногу узбеками-сослуживцами: «Сибир казол, Сибир казол: два куфайка, как адын майка!»   После армии стало полегче, приобрёл электробритву. Она служила мне примерно до 25 лет. А где-то в 25 я начал эксперименты со щетиной. Мамки рядом нет, молодой жене было всё равно, оброс я или нет, у нас и разговоров на эту тему не было. Я ей нравился любым, это и так видно, без разговоров.
На работе мне никто не указывал на небритость, к ней быстро привыкли. И даже, как мне показалось, стали относиться ко мне с бОльшим уважением. Побреюсь иногда — словно сброшу пяток лет, словно мне не двадцать пять, а двадцать — пацан пацаном!
То же самое в институте, где я учился на вечернем отделении. Никого моя щетина не шокировала, даже наоборот — солидности добавляла.
С бородой мне повезло, эспаньолка на молодом лице получалась сама собой, без ухаживания и подбривания.
И самое-то главное: роли «кто на кого смотрит» поменялись! Нет, глаза-то продолжали сами рефлекторно сканировать толпу, хоть в транспорте, хоть на заводе, хоть в институте. Взгляд невольно задерживался на красивых барышнях, даже если идёшь под руку с молодой женой!
    А однажды вышли с женой из кинотеатра, идём сквозь толпу и вдруг она зашипела:
- Вот сучка!
- Где?
- Иди, как идёшь, не оглядывайся!
- Кого ты увидела?
- Тебя это не касается, успокойся!
Хм, зацепило-то её как!
 И в другой раз, тоже шли где-то, где много встречных, и вдруг она вскипела:
- Вот зараза!
- Что такое?
- Как будто мужика ни разу не видела, зенки свои выпятила!
   Мне было интересно, кто это там на меня выпятился, но оглядываться не стал.
   Но жена не всегда рядом. И взгляды женские я начал ловить всё чаще. Похоже, что дело было в бороде. Ведь рост как был 176 см, так и остался. И вес как был 85 примерно кг, так и оставался. Выражение лица как было славянским, рязанско-юрюзанским, так и продолжало таковым быть. И пиджак всё тот же, и пуговицы на нём, и …
  Да, роли поменялись! Не я искал глазами дам, а они цеплялись глазами за меня. Количество знакомых дев росло, подружки множились, а некоторые дамочки даже проявили настойчивость в уступчивости и, понимаете ли, перешли в «ранг». Да-да не свят я, ребята!
   Причём некоторые фрау, не будем тыкать пальцем, говорили прямо, что борода мне очень идёт. Так что сомнения прочь!
   Природа зачем-то украсила человеческого самца в волосяные заросли на морде лица, так зачем с ней бороться? Зачем спорить с натурой, носить голую «юношескую» мордашку до байданутых седин? А? Женщины-то сами со своим, таким же естественным украшением в виде волос на голове, не расправляются с помощью бритвы! Как там у Высоцкого:
«Ты не радуйся, змея, скоро выпишут меня.
Отомщу тебе тогда без всяких схем.
Я те точно говорю: остру бритву навострю
И обрею тебя наголо совсем!»
Так почему же они в основном негативно относятся к естественному украшению мужчин, к бороде? Это что, попытка дискриминации в угоду ущербной европеоидной «культуре»? Так что если станут вас дамы укорять за небритость, можете смело отвечать, что побреетесь, если она сама побреет голову.
Нет, ну если хотите, молодитесь, брейтесь. А я пас. Только иногда — пройдусь машинкой. Раз в квартал примерно.
Вон, Пётр Первый, говорят, боролся с бородами бояр. А я думаю, просто «опустить» их хотел, солидности лишить, конкурентов во власти не терпел. Самому-то ему бог выдал бородёнку жиденьку.
     А уже в 1908 году один англичанин крутил ручку киноаппарата на улицах Москвы. И примерно 98 процентов русских мужчин, попавших на те кадры, бородаты. Климат суровый у нас!
Ну, и напоследок старый советский анекдот:
Осень. Жёлтые листья на площади Маркса подметает бородатый дворник. Милиционер строго указывает ему:
- Бороду надо сбрить!
- Зачем это?
- Ассоциации, понимаешь, нехорошие! - служитель порядка указывает на памятник Марксу.
- А, вон чо! Ну, бороду-то я могу сбрить, а куда я ум дену?
- Чего!?
- Я говорю, куда я дену свой УМИЩЕ?