Непрочитанный дневник Шопена. Фрагменты повести. 2

         

        …    – Вот, слушай: «…ужасно не люблю я раннюю, неряшливую весну, когда дорвавшееся до радостной возможности греть напропалую, восторженное, прыщавое солнце творит вокруг слякоть и распутицу».
        —  А вот ещё, слышь, Джо? «…ночью земля кажется чище». Как тебе, а?
        Не правы те, кто считает кавказских овчарок не более чем злобными и непредсказуемыми тупицами. Джейхан любил, когда Хозяин, Елизаров, разговаривал с ним о человеческих делах.
         Был тёплый, облачный день середины августа. Елизаров вторую неделю жил в деревне в доме своей давно уж помершей бабки, рубил дрова, чинил покосившийся забор и иногда брал с собой Джейхана на рыбалку. Сейчас тот мирно подрёмывал у ног Хозяина, который, сидя на лавке у веранды, листал потрёпанную общую тетрадь, извлечённую накануне с чердака вместе с дембельским альбомом.
         – Шопен прятал этот дневник между стеной и пультом управления минными полями. Думал: никто не знает. Но я-то знал всё. Потом, когда Шопена застрелили, я дневник долго не трогал и, лишь перед самым увольнением вытащил и взял с собой. И ты прикинь, за двадцать лет так и не прочёл. Вот так открою – и закрою. И уберу подальше…
        Елизаров хлопнул тетрадью о колено и откинул голову назад. Джейхан открыл глаза и, не поворачивая головы, покосился на Хозяина. В последнее время тот выглядел неважно, редко смеялся, быстрее уставал. Похоже, он начал сдавать, и Джейхана это беспокоило. Он присматривался к поведению Хозяйки – не замечает ли она того же? И, перехватывая иногда её грустный и тревожный взгляд, убеждался, что замечает.
         Хозяин был высок ростом, худощав, жилист и светловолос. Хозяйка – стройна, большеглаза и смуглолица. Родом она была из тех мест, откуда самого Джейхана её старший брат привёз маленьким щенком. И тот до сих пор помнил, как не по-здешнему пахла тамошняя трава в лугах, помнил запах пропитанной оружейным маслом бумаги, огромные стада овец и вдали – горы, недоступные и манящие.
         Никто не учил его пасти стада. Но как-то раз, гуляя вместе с Хозяином, он впервые в своей взрослой жизни увидел десяток разбредшихся коров – деревенское стадо. Джейхан принялся упрашивать Хозяина отпустить его. Хозяин понял, подошёл к пьяному пастуху, о чём-то поговорил  с ним и – отстегнул поводок.
        Как же это было здорово!
        Джейхан радостно, высунув язык, носился по лугу, быстро и ловко собрал коров в кучу и, возбуждённый и довольный собой, взобрался на ближайшую возвышенность. Понаблюдав несколько минут за результатами проделанной работы, он вернулся к улыбающемуся Хозяину.
        «Вот как надо!» – всем своим видом пытался сказать Джейхан, глядя тому в глаза. И ему было слегка жаль, что не его Хозяин, а помятый мужичонка исполняет столь важные обязанности – следит за стадом.
        Хозяйские дети – две дочери-подростки– не слишком докучали Джейхану. Когда же кто-нибудь из них всё-таки доставал его, Джейхан на мгновение делал злобный вид, скалился и глухо рычал. Но, едва почувствовав испуг девочки, молодой Хозяйки, тут же шёл на мировую – ложился на спину и, глядя невинными глазами, просил почесать ему живот. Еженедельно Хозяйка начёсывала с него здоровущие клоки шерсти, собирала, отдавала знакомой бабке прясть, а потом вязала на всю семью носки, в которых любой мороз был нипочём.
        Джейхан снова посмотрел на Хозяина. Почти уже неделю они жили вдвоём. Хозяйка с дочерьми уехала туда, где родился Джейхан. Они сами сказали ему об этом, пообещали вернуться в конце месяца и наказали беречь Хозяина. Сейчас Хозяин кого-то ждал. Рядом с ним на лавке лежал небольшой, докучливый, писклявый предмет, который то и дело противно и нудно верещал. При этом Хозяин послушно подносил его к уху и громко с ним разговаривал. Джейхан подумывал, что надо бы при возможности сгрызть эту пакость, но опасался расстроить Хозяина.
        Вдалеке, у селянской водонапорной башни, возникли две человеческие фигуры. Когда они немного приблизились, Джейхан разглядел их: это были местные – Пахом и Соловей. Осторожно цепляясь за некошеную траву, они спустились с бугра в лощину, преодолев которую, вскоре оказались на краю луга, что расстилался перед домом Хозяина.
         В былые времена Елизаров ежегодно лопатой вырубал на обоих спусках в лощину ступени, чтобы бабке легче было добираться до села. Да вечно портили их селянские коровы, а потом и бабка померла.
        Деревня, теперь почти уже заброшенная, располагалась на нескольких возвышенных местах и потому испокон веков делилась на пять порядков. На четырех, в том числе и на том, где жила бабка Елизарова, народу почти совсем не осталось – одни брошенные дома. На пятом порядке кое-где ещё зимовали. Куда-то в города перебравшиеся старожилы возвращались по весне и, настырно упираясь, держались до холодов, сажая всё, на что сил хватало вырастить. Несколько домов купили было обалдевшие от здешней природы москвичи, да за триста вёрст по жутким, особо после дождя, дорогам не очень-то наездишься. Порвали две-три иномарки и побросали дома. Упорно не сдавались лишь соседи Елизарова – большая семья из Долгопрудного.  Эти дом подновили, укрепились, даже корову завели.
         – Не рычи ты на них, Джо,– говаривал Хозяин. – Интеллигентные люди. Корову только жаль – испортили. Говорил же им – не гладьте промеж рогов.
        Пятнистая бурёнка Бэла и сейчас паслась у спуска в лощину. Джейхан и Елизаров насторожились и понимающе переглянулись. Всей деревне был известен тяжёлый характер Бэлы и её неприязнь к роду людскому. Её даже в стадо не пускали. Джейхан, правда, ей спуску не давал, но люди и даже пару раз сам Хозяин убегали от неё вприпрыжку.
        Едва Пахом с Соловьём поднялись на край луга, Бэла перестала жевать подсохший чабрец, молча сделала несколько шагов в их сторону, волоча за собой длинную цепь с болтающимся на конце железным штырём, которым хозяйка безуспешно пыталась её стопорить.
        Шедший впереди Пахом остановился. Корова злобно замычала и, нагнув голову, пошла на него. Соловей же, вместо того, чтобы дать крюк в сторону, вышел из-за спины Пахома и двинулся ей навстречу, на ходу доставая из-под куртки обрез.
        Елизаров, видя такой поворот событий, резко поднялся со скамьи и громко свистнул. Все трое на краю луга повернулись в его сторону.
        – Ты чо, Соловей! – закричал Хозяин. – Не дури, я сейчас собаку пришлю. – Давай, Джо, отгони эту чуму.
        Джейхан, давно уже сообразивший, что от него потребуется, лихо рванул с места, быстро подскочил к корове, рыча, оттеснил её в сторону и обратил в бегство. Затем, уже не спеша, проводил людей к Хозяину.
         – Одни нервы, блин! – подойдя ближе, прохрипел Соловей.– Я ведь Тамарку предупреждал, что убью монстрилу эту, когда она не будет за ней следить! Да и твой пупс, когда подбегает, тоже в штаны наложишь. Здорово!
        Соловей был невысокого роста, коренастый, неброский, лысоватый мужичок лет пятидесяти, постарше Елизарова. Вид он имел довольно бомжеватый – недельная щетина на опухшем лице, полуприкрытые веки и соответствующий прикид, для деревни, впрочем, вполне сносный. Пахом ростом был повыше Елизарова, черноглаз, носат и кучеряв. Одет он был также не свежо, но помоднее: джинсы, кроссовки и майка с нерусским словом на груди.
         – Позвольте, мой друг,– возразил Пахом Соловью. –  Ваше поведение не экологично. Чего это вы в беззащитных зверушек стволом тыкать изволите?
        – Не шелести, голуба! – беззлобно огрызнулся Соловей, доставая из бокового кармана нечто, завернутое в портянку. – Перечитался тут книг, на печи лёжучи… На, Елизар, возьмёшь, может?
        Елизаров взял свёрток, взвесил в руке и, не разворачивая, вернул. – Обойдусь я как-нибудь без пушки.
        – Да ты чё? – искренне удивился Пахом.– Ты звонил – кто едет-то?
        – Ну, знакомый мой давнишний…
        – Так ведь чечен!
        – Не колготись.
        Пахом неодобрительно скривился.
         – Не знаю я... Ты, конечно, как хочешь... Кстати, менты-то здесь с того раза не были?
        – Здесь – нет. А у вас на селе?
         – Да было два шкета с райотдела. Похоже, для блезиру.
         – Вот и ладно.
         Около недели назад на рассвете верстах в пяти, по дороге от ближайшей железнодорожной станции, в Роговой лощине, кто-то расстрелял два джипа с московскими номерами. Первый развалили выстрелом из гранатомёта, потом оба закидали гранатами. Живых не осталось.
        В ту ночь Джейхан впервые почувствовал запах волка. Он проснулся, услышав, как на селе разом тревожно и боязливо залаяли собаки. Джейхан спал на веранде, был заперт и не мог выйти из дома. Встав на задние лапы, передними он опёрся на подоконник и молча всматривался в темноту.
        Волк прошёл где-то рядом и на некоторое время замер, почуяв Джейхана. Тот, напрягшись, продолжал молчать. Там, во мраке, его ждал настоящий враг. Но встретиться им было не суждено. И волк ушёл, задрав на соседнем порядке четырёх овец.
         На следующий день по деревне, взбудораженной невиданным происшествием, прошли трое оперов из города. Елизарова тоже не миновали. Расспросили будто бы формально, но когда собирались уходить один, тот, что постарше, слегка замялся, притормозил.
         – Вы всё-таки как бы поосторожнее… Вы всё же как бы при должности... Беспокоимся мы. К кому они могли в этот глушняк ехать? Заблудились разве? Тогда б их тут не ждали. Вы, в общем, если что – звоните. Ага?
        Пахом с Соловьём не спеша подались в сторону церкви. Елизаров проводил их взглядом. Сначала они скрылись, спустившись по тропинке к колодцу, потом, уже вдалеке, появились, поднимаясь на бугор.
         – Да, братец Джо,– Елизаров потрепал подошедшего пса по холке. – Отнесут скоро одного из нас с тобой в том же направлении вперёд ногами... Но пока попырхаемся.
        Полуразрушенная церковь находилась внизу, на южной окраине села. Построил её лет двести назад местный барин, усадьба которого располагалась поодаль, на возвышенности. Усадьбу после революции снесли подчистую, и теперь на её месте царили обширные заросли сирени, шиповника и барбариса. Перед войной церковь раза три безуспешно пытались взорвать и в результате приспособили под зернохранилище. Всё это время на погосте деревенские, как и прежде, хоронили односельчан. И неизменно крестились, проходя через обвалившиеся ворота. Здесь же лежали родители Елизарова, его бабка с дедом и множество их родни. «Имей Бога в душе,– говорила ему бабка много лет назад,– остальное – не главное».
        В городе Елизаров иногда захаживал в церковь, ставил свечи и, постояв с полчаса, уходил. Но лишь здесь, в пустом, разоренном временем и людьми храме ему казалось, что он  по-настоящему разговаривает с Богом. Тут даже дневной свет, пробиваясь под хмурые своды, делался неземным, таинственно и торжественно высвечивал старинную кладку и едва заметные остатки росписей.
         Как-то раз, возвращаясь с рыбалки, Елизаров поднялся на селянский бугор, обернулся и долго смотрел на церковь. Прямо над ней из-под облаков веером выбивались неяркие лучи солнца, мягко освещая обшарпанные купола и образуя подле неё круг света. И он вдруг подумал: эта древняя постройка – единственное, что связывает его с предками, даже не такими далёкими, как, например, прадед. Ничего-то о них он не знает и может лишь предположить, что с этого бугра им открывался подобный пейзаж, во всяком случае, церковь была. Его же потомки хорошо если увидят её руины, да и захотят ли они бывать в деревне, уже сейчас дочери предпочитают родину матери.
         В тот раз он поймал много рыбы, поэтому Джейхан заметив перемену в настроении Хозяина, причины не понял, и в утешение просто лизнул его руку.

       
        … Вернувшись из армии, Елизаров никаких планов на будущее не строил, просто жил. Устроился мастером на теплоэлектроцентраль, поступил на вечернее отделение энергетического института. Иногда, набрав отгулов, на несколько дней наезжал в столицу к старинному приятелю, студенту института инженеров-землеустроителей, «погудеть». Вообще говоря, Елизаров Москву безотчётно не любил. Её атмосфера давила на него, это была чужая атмосфера. Возможно, то был всего лишь неосознанный комплекс провинциала, а может быть, с молоком матери, вышедшей из коренных крестьян, впитал он в себя древнюю вражду своих предков к московитам.
         Однажды, в один из таких приездов, в коридоре институтской общаги он увидел двух девушек, сидящих у открытого настежь окна.
         – Не прыгайте, девчонки! – пошутил он, молитвенно сложив руки.– Жизнь прекрасна!
        Он только что вышел из комнаты приятеля, едва проснувшись после крепкой дозы портвейна «Кавказ».
        Одна из девушек, светленькая, обмерила Елизарова презрительным взглядом и манерно отвернулась. Вторая, смуглая, напротив – улыбнулась. И как!
        Это была Диана. Через два месяца Елизаров поехал свататься в город Беслан.
         Родители Дианы погибли под снежной лавиной, когда та была ещё ребёнком, и вместе со старшим братом она воспитывалась в семье дяди. Это был человек весьма серьёзный и уважаемый. Елизаров ему откровенно не понравился. Но тут неожиданно вмешался брат Дианы, мнение которого оказалось противоположным. Он-то и сумел переубедить засомневавшуюся родню, даже в какой-то мере самого дядю. Разрешение на брак было дано.
         Свадьбу сыграли в горном селении по осетинским обычаям. Со стороны Елизарова народу было мало: отец к тому времени уже умер, мать заболела, так что ехать не смогла. Зато приехали  обе сестры с мужьями, один из которых только что вернулся из Афганистана, а другой приехал в СССР на стажировку.
         Вскоре Диана защитила диплом и взяла распределение в Город. Жить стали в трёхкомнатной квартире Елизаровых втроём с матерью, а через некоторое время и вчетвером: родилась старшая дочь. Жизнь пошла обычным советским чередом до субботы середины октября 1988 года. Тогда, ближе к трём часам пополудни, против ближайшего пивного ларька Елизаров прилично избил приёмщика стеклотары Филонова.
         – И бордель твою спалю, урод! – орал в запале Елизаров, высовываясь из-за квадратного плечища «лба» Сютки, который с уважительной решимостью теснил его в сторону.
         Филонов был виноват. Мало того, что первым полез на рожон, так и подначки его вечно бывали унизительными, ядовитыми. Короче говоря, довольно гнусный был тип Филонов, вот и нарвался. После чего мужики его с увещеваниями проводили, а Елизарову общественно попеняли. Серьёзный, мол, семейный парень, почти с высшим образованием, а так вот сорвался…
         Сютка мягко прижал его к постаменту гипсовой скульптуры дородной бабы-колхозницы. Елизаров потом подумал, что Сютка всё же – молодец. Иначе, не дай Бог, добил бы он Филонова. Точно бы не остановился. Не этого козла дело рассуждать, отчего это жена у Елизарова не русская. Инцидент был благополучно исчерпан, пиво до закрытия ларька пили без приключений, после чего степенно разошлись.
          Следующая неделя у Елизарова выдалась хлопотная – подчищал «хвосты» в институте, дважды допоздна пришлось задержаться на работе. Поэтому неприятный осадок, оставшийся с субботы, вроде бы в заботах рассосался.
        В пятницу, поздно вечером, Елизаров сел смотреть по телевизору программу «Взгляд». Программа была интересная, хотя ведущие Елизарова слегка злили. Один – подозрительной наивностью, второй – сходством с осликом Иа из мультфильма про Винни Пуха. Третий пытался в каждой бочке быть затычкой. Четвёртый не злил и оттого казался самым хитрым.
        Елизаров засмотрелся и на доносящееся из-за окна непонятное похрустывание поначалу внимания не обратил. Вскоре, однако, из соседней комнаты, кутаясь в старый халат, появилась заспанная, встревоженная мать.
         – Сынок, пожар вроде!
        – Чего? – изумился Елизаров. – Ладно тебе, может, ломают что... Хотя время то…
        – Да нет, пожар же! Глянь!
        И тут Елизаров действительно увидел кривляющиеся за занавеской всполохи. Высунулся в форточку. Слева от торцевой стены их девятиэтажки ровным, как по ниточке, готических форм пламенем полыхал филоновский пункт приёма стеклотары. Со злобным треском взлетели вверх куски шифера, уже занимался край крыши подпирающего дощатый пункт продуктового магазина. Пожарных ещё не было, встревоженные граждане выгоняли из ближайших металлических гаражей «Москвичи» и «Запорожцы».
        Иные же просто суетились.
        – Потушат сейчас,– сказал Елизаров матери, возвращаясь в потертое кресло,– чего ты беспокоишься? Спать иди! На седьмом, чай, этаже живём, сильно не закоптимся.
        – Да мало ли… Мать ушла к себе. Елизаров услышал скрип открывающейся форточки. «Вот колготная,– подумал он.– А ведь горит-то пункт филоновский!Это что ж теперь? Это теперь – вон чего…
         В свете его недельной давности громогласного обещания спалить палатку ситуация выписывалась неприятная.
        Передачу «Взгляд» он всё-таки досмотрел. Но несколько раз, пока крутили рекламу, выглядывал в окно, наблюдая, как на крыше магазина орудовали понаехавшие наконец пожарные. Потом пошёл спать.
        И было муторно на душе его.
        Утром жена, которая уже ждала второго ребёнка, отрядила его за молочными продуктами. Окна их спальни выходили на другую сторону дома, поэтому ночные события она, равно как и дочь, благополучно проспала. Елизаров подхватил сумку и бидон и двинул к продмагу. Догадывался, что тот после вчерашнего закрыт, но дал возле него круг и вышел к филоновскому заведению.
         Пункт работал! Выгорела дочиста лишь подсобка, что вплотную примыкала к магазину, склад же сам по себе почти не пострадал. У окошка выстроилась обычная очередь, изнутри деловито сучил руками Филонов. Последним в очереди стоял Сютка с двумя громадными сумищами. Елизарову Сютка приветливо кивнул, но улыбка его показалась Елизарову уж больно заговорщической.
         Продуктовых магазинов в округе имелось предостаточно, и не позже чем через полчаса Елизаров был уже на подходе к дому. Он издали приметил на покосившейся лавке у подъезда двух незнакомых парней. Парни тоже смотрели на него, и Елизаров понял, что сидят они здесь по его душу.
        Один, лет двадцати с небольшим, одет был в утеплённую кооперативного пошива куртку из джинсы. Сам был дороден, круглолиц и розовощёк. Светлые, слегка вьющиеся волосы ниспадали на грязно-белый воротник искусственного меха.
        «Так, ну это будет у нас Емеля-дурак,– решил Елизаров,– а тот на ордынца похож. Курултаем его назовём. Кем вот только они меня сейчас поименуют?»
        Тот, которого нарёк он именем Курултай, был с виду моложе первого, смуглым и широкоскулым. Кожанка его, накинутая поверх спортивного костюма, изрядно уже потёрлась.
         – Здорово! – широко улыбнулся Елизарову Емеля.- Не присядешь?
         Елизаров аккуратно пристроил на скамейку брезентовую сумку с продуктами и молочный бидон и достал из кармана куртки пачку «Явы».
        Садиться не стал.
         – Дело какое есть? – спросил он небрежно.
         – Да какое дело,– дружелюбно махнул рукой Емеля. – Так, дельце. Там у Филонова в подсобке лежали наши вот с ним (он сделал нарочито уважительный жест в сторону Курултая), понимаешь, бабки. Сгорели они. Вернуть бы.
         – И много было? Елизаров хорошо понимал, что препираться и косить под дурака – бессмысленно. Братки, если не лень им, запросто подтянут полдюжины свидетелей его конкретных Филонову угроз. Поэтому от безысходности был совершено спокоен.
        – Пять штук,– успокоил его Емеля. – Рублей.
        – Много.
         – Ну, уж как есть, не лимон же, правда?
         – И когда отдать надо?
        Произнеся эти слова, Елизаров подумал, что сломался как-то уж подозрительно быстро, и не ошибся, потому что Емеля улыбаться перестал, а молчавший Курултай, напротив, нехорошо растянул рот.
         – А хоть сейчас,– вкрадчиво проговорил Емеля.
        – Ну, сейчас нету, ты что! – развёл руками Елизаров. – Не наберу. Через месяц если…
         – Оборзел! – уверенно констатировал Курултай.
        И это, как выяснилось позже, было единственным произнесённым им словом, которое Елизарову довелось услышать.
        – Неделю,– отрезал Емеля. – Хватит тебе, как здрассьте.
        – А не успею?
        – Счётчик пойдёт. Без обиды – у нас свои проблемы. И так особо тебя не напрягаем. Телефон есть?
        – Нету.
        – Ну как же ты так?
        – Короче: телефон 5-14, звони из проходной. Восточную ТЭЦ знаешь?
        – Найдём.
        – Звони в пятницу, часов в десять вечера.
        – Как скажешь,– с напускной готовностью согласился Емеля. – Малый ты, видно, с понятием – дурить не будешь. Не будешь?
        – Дурить – нет,– заверил Елизаров. – Вопрос будет решён.
        – Решай!
        Емеля хлопнул Курултая по коленке. Оба поднялись и, не попрощавшись, неспешно двинулись со двора.
        Елизаров отправился домой. Лифт не работал, но его это не слишком огорчило. Он медленно поднимался по лестнице, ловя себя на том, что испытывает некоторое даже облегчение. Возможно, потому, что случилось нечто такое, чего подспудно он и ждал. Зарабатывал он к тому времени четыреста рублей в месяц, жена ушла в декрет. Кое-что было отложено на кооперативную квартиру. Конечно, можно было, поднапрягшись, залезть в долги, потрясти родню и наскрести-таки нужные пять косых. Шутить с теми ребятами – себе дороже. Но снова и снова он признавался себе в том, что всерьёз подобные варианты не воспринимает. Он просто не собирался отдавать никаких денег и единственное, чего он еще не решил – как именно поступить с Емелей и Курултаем.
          – Кто это был? – с деланным равнодушием спросила жена, когда он раздевался в прихожей.
         Воспитанная по-кавказски, обычно она лишних вопросов не задавала.
        – В окно, что ли, видела?
         – Они сюда заходили, спрашивали тебя.
         Елизаров отвёл глаза в сторону.
         – Больше не придут. Ошиблись. На, молоко-то возьми.
        Диана хотела что-то сказать, но не решилась и, тяжело вздохнув, направилась на кухню. Елизаров остановил её, обнял.
        – Ну, правда, не бери в голову. Всё нормально. Тебе нельзя волноваться. Ты – полтора человека.
        Потом он минут двадцать провозился с набросившейся на него с радостным визгом дочкой и наконец, затрёпанный и раскрасневшийся, вышел на балкон покурить.
        Напротив, через двор, расползлась длиннущая силикатная девятиэтажка. Одного взгляда на неё хватило, чтобы в голове всплыло: «Демид!».
        И едва запущенный в полёт окурок успел достигнуть жухлой травы палисадника, как Елизаров уже снова натягивал куртку. Не раз игнорировал он подсказки внутреннего голоса, который, будь он неладен, нередко оказывался глух, невнятен и ненастойчив, и всегда вскоре же убеждался, что сделал это зря. Но теперь тот тип внутри, похоже, не знал сомнения.
         Вообще говоря, друзьями они с Демидом не были. Просто здоровались. Раньше – другое дело, в юные годы доводилось вместе победокурить. В армию Демид ушёл на год раньше Елизарова и за три года, что они не виделись, успел вернуться и начать новую, плохо понятную Елизарову жизнь. Работал таксистом, был весь в каких-то делах и, похоже, при хороших деньгах. Крутился с группой коллег по работе и бывших боксеров со стадиона «Трудовые резервы». Промышляли эти парни явно не извозом, но Елизарова подобные вещи решительно не интересовали. Он жил как бы в другом измерении, и только сейчас эти измерения пересеклись.
        Застать Демида дома оказалось непросто, и поймал его Елизаров лишь двумя днями позже, когда тот выходил из собственного подъезда со свернутым в рулон ковром на плече – пыль выбивать.
        – Сказали мне: ты уж раза два захаживал,– сообщил Демид. – Какие трудности?
        По его бесцветно-усталому тону Елизаров смекнул, что тому по большому счёту не до него и интересуется больше из вежливости.
        – Посоветоваться хотел,– беспечно улыбнулся он,– может, подскажешь чего…
        – Видно, очень хотел, коль третий раз заходишь,– констатировал Демид. – Ну давай, советуйся. Заодно пыль поглотаем.
        Они направились к пятачку между четырьмя старыми вязами близ помойки, где жители окрестных домов устраивали порки своим любимым тряпищам.
        Елизаров говорил, стараясь не выказывать ни малейшего волнения. Демид молча слушал. Молча же закинул ковёр на перекладину из крашеных труб и принялся дубасить его пластмассовой выбивалкой. Мужик он был видный и здоровый, слегка разве что жирноват. Двигался и наносил удары размеренно и расчётливо, без суеты и спешки.
        Елизаров закончил и стоял рядом, а Демид всё молотил, будто позабыв про него. Елизаров невольно принялся считать Демидовы оплеухи и уже готов был в сердцах отвалить, как после очередного удара тот неожиданно остановился и вытер со лба проступивший пот.
        – Ну, короче, понял я, о ком ты,– он говорил как бы через силу, хотя уставшим совершенно не выглядел. – Тереховские это пацаны. Филон им платит за крышу. Правду сказать, эти двое – рвань порядочная. Но ты, если даже Филона и не палил, перед ними конкретно подставился. Конечно, скорее всего денег там никаких и не было, но пойди докажи теперь... И, понимаешь, по ситуации я если вмешаюсь, то буду не совсем прав. Да у нас с ними и так отношения не особо.
        Демид замолчал, но Елизарову показалось, что сказал он не всё, что хотел.
        – Значит, заплатить? – уточнил он на всякий случай.
        – Иначе – сам понимаешь... – едва ли не извиняясь, пояснил Демид. – Наедут.  Последние трусы продашь, чтоб только отмазаться. И менты не помогут – больно им надо. Ты же не шишкарь какой.
         Он сделал паузу и испытующе посмотрел на Елизарова.
        Тот, не скрывая разочарования, рассматривал матерные надписи на ближайшем металлическом гараже.
        Смутная надежда на то, что  Демид отправится к Емеле с Курултаем и уговорит их не трогать хорошего пацана, рассеялась как дым. По правде сказать, на такой исход Елизаров не сильно и рассчитывал, а вот толкового совета хотелось бы.
         – Тебе, по случаю, пушка не надобна? – неожиданно обратился к нему Демид. – А то есть тут кое-что.
         С этими словами он возобновил избиение ковра.
         Елизаров медленно повернулся в его сторону.
        – Это твой совет?
        – Как воспримешь – так и будет. Ты, конечно, подумай. Завтра меня не будет. Послезавтра приходи.
        – Уже подумал,– усмехнулся Елизаров. – Сколько стоит и что за ствол?
        Демид снова перестал выбивать пыль и спокойно, и внимательно посмотрел на него.
        – Обрез устроит? От карабина. Сделан по уму. Пользовался?
        – Обрезом – нет. Карабином – да.
        – Не проблема. Потренируешься. Дам бесплатно – на время. Но сделаешь всё сам. Я в это не полезу и ничего об этом не знаю. Понял?
        Елизаров кивнул.
        – Тогда – до послезавтра. Вечерком.
        – Зайду.
         Елизаров степенно пожал широкую Демидову ладонь и, глубоко выдохнув, направился в сторону дома. Сзади снова послышались размеренные увесистые хлопки.
        За всю жизнь Елизаров даже котёнка ногой не пнул – жалко было. Пауков дома и то не давил –  пусть живут. Но когда в ущелье поймал в прорезь прицела первого духа, не испытал ничего и отдаленно напоминающего сомнения. Вернувшись домой, он не вскакивал по ночам и не искал автомат под кроватью. Афганистан, возможно из-за короткого времени пребывания там, ему ни разу так и не приснился. Лишь иногда он видел во сне каменистую пустыню и фиолетовые скалы вдали. Но это была другая страна. Он пытался взлететь, стремясь достичь скал и взглянуть на них сверху. И он взлетал, но ни разу не удалось ему даже приблизиться к скалам – он терял силы и падал или попросту просыпался. Впрочем, это сновидение на кошмар не тянуло.
        Сейчас, заходя в свой подъезд, он подумал, что, возможно, участь Емели и Курултая была решена им уже в тот самый момент, когда он понял – они пришли к нему.
         Домой он вернулся в полнейшем спокойствии, с дочерью был ласков, к жене внимателен, на мать не огрызался. Диана, похоже, также успокоилась, а может, просто делала вид.
         На следующий день на работу к Елизарову явился земляк Пахом. Строго говоря, земляком он приходился его матери, из одной деревни вышли. Тем не менее, родившийся в Городе Елизаров с детских лет регулярно приезжал в деревню к бабке, подолгу гостил, знал почти всю деревенскую работу и считался там своим.
         Пахом был на год его старше, крупнее телом, выше и чертами корявее. Работал там же, на ТЭЦ, водителем мусоровозки. Двумя неделями ранее он уволился, и Елизаров был уверен, что он давно уже дышит свежим деревенским воздухом, но тот подобно призраку снова возник перед ним – с целью занять денег.
         Одалживать Пахому было делом совершенно пропащим, о чём Елизаров уже знал на собственном опыте. Потому, почесав затылок, объяснил земляку, что сам теперь в долгах как в шелках.
        – А ты что, расчёт не получил что ли? – спросил он под конец.
        – Да повысчитывали сволочи, аванс, фиганс, подоходный – и осталось разве что на билет на электричку,– сокрушенно ответил Пахом. – А тут у меня ещё дела...
        – Бабу что ли нашёл? – подмигнул Елизаров.
        – Ну! Стольник бы мне…
         Надо заметить, что Пахому свойственен был особого рода патриотизм. Он не мог долго жить в Городе, всякий раз неодолимая сила тянула его в родную, безнадёжно неперспективную деревню. Вернувшись из армии, он подался было в Москву, пару лет отработал где-то там шофером, успел даже жениться, но затем вернулся в деревню с женой и только что родившимся сыном. Жена в деревне, понятно, долго не вытерпела, и Пахом остался жить вдвоём с матерью. Пил, устроился на каменный карьер километрах в десяти от деревни, затем снова решил податься в Город, и вот – снова…
        И тут Елизаров, толком не осознавая, зачем, выложил Пахому всё с ним на днях произошедшее, не упомянув только Демида.
         Пахом аж за голову схватился.
        – Пять штук! – произнёс он, зажмурившись, будто от жуткой боли. – Слышь, а давай их лучше грохнем, супостатов.
        Теперь Елизаров понял, зачем всё рассказал.
        – Поможешь? – уточнил он, как бы в шутку.
         – Помогу запросто,– спокойно отвечал Пахом. – Тут у меня в общаге ещё Соловей третий день кантуется. Помнишь его? У церкви жил. Тоже, прикинь, из Москвы свалил, с женой развёлся. Ты только всё обдумай – как да что. И главное – когда. А то денег нету.
        – И у Соловья? Пропили всё поганцы?
        – Да так... Потихоньку.
        Конечно, толковые ассистенты были бы Елизарову очень кстати. Но бесшабашный энтузиазм, с которым отнюдь не записной душегуб, а вполне миролюбивый по натуре Пахом вызвался на мокрое дело, его несколько обескуражил. Елизарову, уже приметившему, как незаметно стала меняться вокруг жизнь, думалось, что кто-то злонамеренно будто распылил в атмосфере неведомый дурной газ. И люди, надышавшись, медленно становились другими, выказывая неведомые в прежней, советской жизни свойства. Впрочем, он, как и многие, представить не мог, какой жуткой концентрации достигнет этот газ всего лишь несколькими годами позже.
         – А что, Соловей, по-твоему, тоже на мокруху пойдёт? – недоверчиво уточнил он.
        – Пойдёт! – уверенно ответил Пахом. – За справедливость – пойдёт. Он же в спецназе служил, журналом убить может, хрен прищуренный. Купим ему «Огонёк» в «Союзпечати» и – вперёд!
        На деле же Соловей, когда Пахом выложил  ему своё предложение, твердо послал того в дали, глазу невидимые.
         Мол, да – Елизар парень свой, но чтобы даже из-за него на рожон лезть... И чего это Пахом надумал? Он, Соловей, на своём веку одну только свинью зарезал, и то – неправильно. Ткнул ножом под лопатку и скакал на ней после по двору. А тут – рэкет. Дурак Пахом и не лечится. Сам-то, как щенков топить, соседа звал. Куда лезет?
        Пахом с ним в целом согласился, но заметил, что крайне возмущён произошедшим с Елизаровым и что за такое спуску давать никак нельзя. Можно было бы просто набить тем уродам морду, но ведь толку от этого не будет: не отвяжутся – только разозлятся.
        – Беспредел, брат Соловей, надо гасить,– закончил он свою мысль.– Не хочешь – сиди дома. А я что-то завёлся.
        – Заболел ты,– поправил его Соловей. – Головой занемог, пралик тебя расшиби. Чего вот Елизара обнадёжил? Парень теперь надеется. Тьфу! Робин Гнут! Не сможете вы их так вот запросто взять и порешить! Духу не хватит.
        – А ведь и, правда, вдруг не сможем? – неожиданно согласился Пахом. – Что тогда?
        – А вот тогда они-то уж вас за милую душу и оприходуют. Не сомневайся.
        В общем, Соловей от сотрудничества отказался решительно, чем в результате вызвал колебания и у Пахома. После чего засобирался в деревню. Пахом же на следующий день понуро явился к Елизарову и изложил тому логично безупречную позицию земляка.
          – Да не бери ты в голову,– усмехнулся Елизаров. – Я так и думал, толку от вас – что с козла молока. Ладно, хоть заранее предупредил.
        – А как же не предупредить,– воспрянул Пахом. – Так же нельзя! Плохо вот, стольник теперь не одолжишь. Да какой теперь стольник!
        – Одолжу,– вдруг удивил его Елизаров. – Я денег-то набрал. Завтра выхожу во вторую смену. Они вечером сюда, на ТЭЦ, приедут. Но помощь твоя всё-таки потребуется. Я сумку с деньгами через проходную не потащу, а то назад не выйдешь. Приеду к восьми, ты будь здесь. Сумку отдам тебе, и ты с ней пару часов тут подежурь, пока эти не подкатят, и я к ним не выйду. Тогда отдашь сумку мне, получишь стольник и – свободен. Только в сумку не лазь – убью!
         – Да ты чё, Елизар! – Пахом едва не рванул рубаху на груди. – Обижаешь! Всё будет в норме.
         Испытывая неимоверное облегчение, Пахом вернулся в общагу, где застал Соловья, который уже собрался уезжать, но почему-то медлил.
        – Так-то оно умнее,– заключил он, выслушав Пахома. – Нечего зря дёргаться. Ладно уж, схожу и я с тобой за компанию, а то, гляди, спорешь чушь какую…
        В назначенное время Пахом и Соловей явились на проходную ТЭЦ. Вскоре появился Елизаров, сухо поздоровался. Вручил сумку и заспешил в цех.
         – Мелочью, что ли, наскрёб,– пробурчал Соловей, поднимая сумку.
        Он был обижен демонстративной отчуждённостью Елизарова.
         На улице было темно, сыро и мерзопакостно, на проходной – скучно. Поэтому Пахом пригрел в кармане взятые опять же в долг пол-литра водки, да и Соловей четвертинку припас, чтобы время скоротать. Закуска была бедная – полбуханки хлеба, да пяток карамелек, отчего земляков, неуютно пристроившихся в ближайших кустах, скоро разобрало. Однако бежевую «Копейку», на которой пунктуально подъехали  Емеля с Курултаем, они не проглядели и, внутренне собравшись, отправились к проходной.
        Елизаров, дождавшись звонка от Емели, тем не менее вынужден был несколько задержаться – в цех не ко времени нагрянул главный инженер и увлёк его к недавно пущенной после ремонта турбине. Когда же он, почти бегом, добрался до проходной, то не обнаружил там ни Пахома с Соловьём, ни Емели с Курултаем.
         – Слышь, Ефремовна,– не успевая переваривать дурные мысли, спросил он у вахтерши,– тут меня никто не домогался?
        – Тебя? – вроде никто. А ты кого ждёшь?
         – Тётку,– ляпнул Елизаров,– мясо должна завезти.
        – Ну, нет. Толклись тут двое выпивших но ушли. Потом ещё двое зашли, тоже, по-моему, тёпленькие. Звонили кому-то, я не расслышала. Потом те, что сначала были, вернулись, и что-то вроде как они не поладили. Я уж хотела начальника караула звать, но вышли они все. Не видать теперь.
         – Распоясались, Ефремовна, в стране хулиганы,– сочувственно подыграл ей Елизаров. – Но  пойду-ка я гляну, не заблудилась ли где тут тётка моя.
         У проходной никого не было. «Копейка» стояла на месте, но принадлежность её была Елизарову ещё не известна. И тут, в отдалении, один за другим раздались два выстрела. Елизаров бросился на звук и вскоре в зарослях одичавшего кустарника наткнулся на Пахома и Соловья. Те, пьяные и взбудораженные, пошатывались над лежащими на земле Емелей и Курултаем.
        – Во! Елизар! – воскликнул Пахом. – А это что, а? – Он потряс правой рукой, сжимающей обрез. – Ты чё мне мозги полоскал?
         Елизаров громко и грязно выругался, вырвал обрез, замахнулся на Пахома.
         – Зачем в сумку залез? Кто велел? Что за мура?
        – Да ты не пыхти, Елизар,– примирительно прошепелявил Соловей. – Мы – ничего. Мы – как договорились. Пришли на проходную, а эти (он пнул ногой скорчившегося на земле Курултая) давай нас оскорблять, обзывать. Пойдём, говорят, выйдем. Елизар! Они бухие были, гадом буду! Вышли, отошли. Пахому сразу – в торец, поди, вон носяру ему сломали. Ну, я их и положил. А тут смотрю, этот пёс уж с обрезом стоит, качается. И – хлоп. Перезарядил – и хлоп опять. «Где взял?» – говорю? «В сумке»,– говорит.
        – В сумке,– подтвердил Пахом. – Нащупал я.
        – Нащупал, говоришь, скотина!
         Елизаров быстро обшарил карманы убитых, извлёк деньги, документы, ключи от «Жигулей» и пистолет ТТ. Ключи отдал Соловью и скомандовал:
         – Подгоняй сюда машину. Не моргай!
        Тотчас трупы не без труда были запиханы в багажник. Елизаров затолкал Пахома на заднее сиденье, Соловья усадил за руль, сам сел рядом, поскольку практику вождения имел неважную, и опять приказал:
        – Дуй прямо, потом вдоль теплотрассы направо.
        Там, метрах в двухстах он заранее приметил приличных размеров яму, которую лишь слегка подправил. В неё скинули трупы и закопали припасёнными им тут же лопатами.
        Между тем Пахом обнаружил в машине рядом с собой большой целлофановый пакет, доверху набитый пачками разномастных купюр. Была пятница, и, по-видимому, Емеля с Курултаем собрали недельную дань. Быстро сосчитать деньги было невозможно, но навскидку Елизаров определил содержимое тысяч в семь «деревянных» рублей.
         – Вот это бабки! – воскликнул Пахом. – Чё делать будем?
        Елизаров, ни слова не говоря, на глазок разделил пачки на три части.
        – А теперь, ребята, разбегаемся в стороны. Соловей, отгони машину подальше, и сожгите её к чертовой матери. А сами – дуйте в деревню и сидите тихо, не светитесь. Подъеду – всё обсудим. Не попадитесь!
         – Понял,– откозырял Соловей.
        В отличие от Пахома, которого не к месту разобрал словесный понос и которого пришлось снова запихивать в салон, Соловей почти уже протрезвел. Быстро сел за руль, ловко выехал задом на дорогу и, лихо газанув, исчез в темноте.
        Елизаров, отряхиваясь, направился к проходной. Его слегка знобило, в голову, мешая сосредоточиться, настырно лезла какая-то попсовая дребедень. По дороге прикопал обрез.
         Всё было кончено, хотя прошло не по его плану. Собственно, чёткого плана и не было. Он просто собирался забрать у Пахома сумку, заманить Емелю с Курултаем в укромное место и пристрелить. Затем заставить Пахома помочь оттащить трупы к яме, закопать и отправить его от греха подальше в деревню. Вышло иначе, но уж как вышло.
         – Не слышал хлопки? – настороженно спросила его вахтёрша.
        – Слышал,– отвечал Елизаров,– с химзавода охрана собак отстреливает. Одичали, на людей кидаются.
        Через несколько дней он позвонил в квартиру Демида. Тот оказался дома, открыл, что-то при этом жуя, и пригласил войти.
         – Благодарствуем,– отказался Елизаров и протянул обёрнутый в холст обрез.
        – Ну и как? – поинтересовался Демид.
        – Всё.
         – Всё – что? Неужели сделал?
         Елизаров сдержано кивнул.
        – Ну ты орёл! – искренне восхитился Демид. – Я, честно говоря, сомневался. Но, говоря честнее, не сильно. Ха! Такие нам нужны, слушай!
         – Нет! – решительно отмахнулся Елизаров.– Не по моей это части. Так уж, жизнь заставила. Но должок при случае верну, не сомневайся.
         – Тогда – как знаешь,– развёл руками Демид,– увидимся.
        Увиделись они довольно скоро. В середине ноября Демид среди бела дня подкатил всё к той же проходной на новёхонькой «девятке» и вызвал Елизарова. Тот решил, что сложилось нечто нехорошее и, идя к проходной, перебирал в голове возможные неприятности.
        В том, что милиция особо рьяно пропавших рэкетиров разыскивать не станет, он был уверен. Другое дело – братва. В течение всего прошедшего времени его не раз посещала мысль о том, что может произойти, если его всё-таки вычислят. И тогда он искренне начинал жалеть, что пожадничал, не поднапрягся, не собрал, не отдал. Оставалось уповать на то (и он очень на это рассчитывал), что Емеля и Курултай в случае с ним просто скрысятничали и, кроме них самих, об этом никто не знал.
         Он старался держать себя в руках, никаким образом не вызвать беспокойства у жены. Тем не менее, случилось две вещи, которым противостоять он оказался бессилен. Первой была музыка, постоянно против его воли бунившая в голове, причём, всегда это бывали мелодии, им не любимые либо даже ненавидимые. Кроме того, он стал хуже слышать, особенно почему-то жену, отчего то и дело её переспрашивал. Она обижалась, но он ничего не мог поделать. И лишь надеялся, что со временем всё пройдёт.
         – Слушай,– ехидно улыбаясь, без предисловий огорошил его Демид,– а ты в ихней «копейке» часом ничего не находил?
        – Находил,– не стал отпираться Елизаров,– деньги, полпакета. Купюры россыпью.
        – И где они? – ласково поинтересовался Демид.
        – Ребятам дал, которые помогали. Ещё кое-кому, чтобы помалкивали,– приврал Елизаров.
        – И себе не оставил?
        – Оставил. Шестьсот рублей. Там всего три тысячи было.
        – А говорят, десять,– ухмыльнулся Демид.
        – Три,– повторил Елизаров, хотя только в своей кучке насчитал чуть меньше.
        – Ну ладно,– сплюнул Демид, не очень-то поверив.  – Так ты был не один? Свои ребята есть?
        – Есть.
        – Это хорошо. Но я вообще-то не по этому делу приехал. Тут дела вот какие. Тех двоих ищут. Машину-то обгорелую менты в канаве аж за рекой нашли. Это вы – правильно. Но, понимаешь, ни самих, ни денег. Так их братва попёрла на нас. Так что дорого ты мне, друг, обходишься.
        – Что предлагаешь? – холодно спросил Елизаров.
        – А поработать. Завалил двоих – завалишь ещё одного. И не здесь – в столице. Ты так не смотри на меня – мурашки пробирают, кроме шуток, кстати. У меня теперь все люди наперечёт, того и гляди, начнётся буза. Так что давай друг друга выручать. Тем более дело не бесплатное. И он тихо назвал сумму в долларах, которую  вследствие непостижимых для Елизарова размеров тот даже не воспринял и потому не выразил никаких эмоций.
        – Что, мало? – удивился Демид. – Ну, ты меру-то знай.
        – Нормально,– процедил сквозь зубы Елизаров и понял, что согласился. – Кто там у тебя?
        – Это разговор! – успокоился Демид и, понизив голос, назвал имя известного в недавнем прошлом местного спортсмена, проживающего с некоторого времени в Москве. Известен тот был, впрочем, не только как спортсмен. Имя оказалось куда как серьёзное, но давать задний ход Елизарову было поздно.
        – Это в последний раз,– предупредил он.
        – Идёт,– охотно согласился Демид. – Делаешь – и мы в расчёте. Кстати, деньги – за всё про всё. Стволы, машина, командировочные… Наколки – где, что, я тебе позже дам. Аванс – пятьдесят процентов. Остальное после.
        На ближайшие выходные Елизаров, захватив рюкзак, отправился на электричке в деревню, якобы разжиться мясом. Отмаршировав от железнодорожной станции обычные десять километров, разыскал Пахома с Соловьём. Деньги теми были ещё не пропиты, но предложения Елизарова они будто уже и дожидались. Машину, понятное дело, никто покупать не стал, пистолет Елизаров дал тот, что вытащили из куртки Курултая.
         Под Новый Год указанный Демидом молодой человек вместе с телохранителем был среди  бела дня в упор расстрелян у одного из модных московских ресторанов, где только что солидно и неспешно отобедал. Киллеры, два нетрезвых отморозка, даже не потрудившиеся скрыть лица, спокойно исчезли в ближайшей подворотне.
         После этого Пахом и Соловей сами запросили у Елизарова работу, и тот, пораздумав, вновь обратился к Демиду.
         Демид не удивился.
        В течение следующих нескольких лет Пахом с Соловьём исполнили более десяти заказов в Москве и Питере. От последнего, сделанного Демидом,– убрать опера из Тольятти, решено было отказаться. Но объявить ему об этом не успели – морозным днём он сам был застрелен у собственного, так хорошо знакомого Елизарову подъезда.