Великая антиколониальная революция. Гл. 39

Живые клевещут на мертвых

   Константин Симонов, несомненно, обладал куда большими талантами, чем Сергей Смирнов. И то сказать: шесть раз был обладателем Сталинской премии, которую присуждал лично Сталин: три раза Первой степени и три раза - Второй.
   В 1942-м он писал так:
"Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?
Ты должен слышать нас, мы это знаем:
Не мать, не сына – в этот грозный час
Тебя мы самым первым вспоминаем...
Ни жертвы, ни потери, ни страданья
Народную любовь не охладят, —
Лишь укрепляют дружбу испытанья,
И битвы верность русскую крепят...
Как наше счастье, мы увидим снова
Твою шинель солдатской простоты,
Твои родные, после битв суровых
Немного постаревшие черты".
   А на смерть вождя Симонов откликнулся такими строками:
"Нет слов таких, чтоб ими передать
Всю нестерпимость боли и печали,
Нет слов таких, чтоб ими рассказать
Как мы скорбим по Вам, товарищ Сталин!
Скорбит народ, что Вы ушли от нас,
Скорбит сама земля от горя вся седая,
И всё ж мы встретим этот тяжкий час.
Как Вы учили, — рук не покладая..."
   Подули другие политические ветры, и Симонов, "рук не покладая", взялся за "развенчание культа личности Сталина". В 1959 году выходит его роман "Живые и мертвые", рисующий события от начала войны до битвы под Москвой.
   Симонов был, что и говорить, тертый калач. Прямо обвинять Сталина в "катастрофе 1941-го" он не стал. Читатель и так про все это знал из хрущевской пропаганды. Однако к соответствующим выводам вели раздумья и речи героев, как бы прямо выраставшие из окружающих обстоятельств. Читатель должен был покивать головой: - Все так и есть! Правильно говорит наш Никита Сергеевич!
   Чтобы читателю не показалось мало, Симонов проводит своего героя Синцова по "всем кругам катастрофы". Накануне войны, вероятно поверив Сталину, что войны не будет (хотя Сталин никогда такого не говорил), военный журналист Синцов с женой едет в отпуск, оставив малолетнюю дочь в приграничном Гродно. Узнав о войне, Синцов сразу же отправляется в Гродно, но до места, естественно, не добирается, поскольку Гродно был занят немцами 22 июня. Описываются скитания героя в неразберихе первых дней войны, он получает ранение, его отправляют в госпиталь. Синцов так характеризует этот период: немцы " гнали нас, бомбили и расстреливали с воздуха, ... обходили и давили танками, окружали и душили без еды и патронов, ... вели в плен и ... не давали пощады".
   Синцову вторит второй герой романа - Серпилин: "до каких пор будут продолжаться бесконечные прорывы и окружения, от рассказов о которых уши болят?!"
После госпиталя Синцов попадает в полк Серпилина, который обороняет Могилев, вместе с полком выходит из окружения, чтобы снова попасть в окружение под Ельней. Из этого окружения, недолго побывав у немцев в плену, Синцов выходит уже в одиночку. После чего отправляется в Москву, куда прибывает аккурат 16 октября 1941 года, то есть в т.н. "день паники", когда из Москвы бежали ее жители: "Десятки и сотни тысяч людей, спасаясь от немцев, поднялись и бросились в этот день вон из Москвы, залили ее улицы и площади сплошным потоком, несшимся к вокзалам и уходившим на восток шоссе..." Поскольку при втором выходе из окружения у раненного Синцова, приняв его за мертвого, его спутник забирает документы и вместе с ними уходит, то в последних главах романа описываются мытарства Синцова, пытающегося восстановиться в партии и доказать, что он не дезертир. Читатель, ознакомившись с приключениями Синцова, должен был, вероятно, подумать, что они типичны для Красной Армии в целом.
   Но вернемся к начальным событиям романа. Они развиваются на территории Западного Фронта, который, напомним, попал в особо тяжелое положение в связи с преступным бездействием в предвоенные дни своего руководства. Но Симонов ни слова об этом не говорит, поскольку руководство Фронта было решением Хрущева реабилитировано в 1957 году. Причем после в своих "Воспоминаниях" Хрущев вины Д.Павлова не отрицал, но объяснял, что главный виновник Сталин, поскольку поставил на пост командующего неподходящего человека (Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). Книга I). Симонов четко отрабатывает эту установку Хрущева в рассказе о сбитом немцами начальнике истребительной авиации Округа Козыреве - "неподходящем" человеке, которого назначил Сталин и который "сейчас был бы рад, если бы о нем никогда и ничего не писали, если б фашисты, придя сюда, нашли тело того никому не известного старшего лейтенанта, который четыре года назад сбил свой первый "фоккер" над Мадридом, а не тело генерал-лейтенанта Козырева. Он впервые в жизни проклинал тот день и час, которым раньше гордился, когда после Халхин-Гола его вызвал сам Сталин и, произведя из полковников прямо в генерал-лейтенанты, назначил командовать истребительной авиацией целого округа.
Сейчас, перед лицом смерти, ему некому было лгать: он не умел командовать никем, кроме самого себя, и стал генералом, в сущности оставаясь старшим лейтенантом. Это подтвердилось с первого же дня войны самым ужасным образом, и не только с ним одним. Причиной таких молниеносных возвышений, как его, были безупречная храбрость и кровью заработанные ордена. Но генеральские звезды не принесли ему умения командовать тысячами людей и сотнями самолетов ... чувствовал весь трагизм происшедшего с ним и всю меру своей невольной вины человека, бегом, без оглядки взлетевшего на верхушку длинной лестницы военной службы. Он вспоминал о том, с какой беспечностью относился к тому, что вот-вот начнется война, и как плохо командовал, когда она началась. Он вспоминал свои аэродромы, где половина самолетов оказалась не в боевой готовности, свои сожженные на земле машины, своих летчиков, отчаянно взлетавших под бомбами и гибнувших, не успев набрать высоту. Он вспоминал свои собственные противоречивые приказания, которые он, подавленный и оглушенный, отдавал в первые дни" Прототип Козырева - Командующий ВВС Западного Округа И.Копец застрелился 22 июня 1941 года, вероятно потому, что не выполнил  приказ от 18 июня 1941 года о приведении войск в боевую готовность.
   "Катастрофа авиации" в первые дни войны, вообще, любимая тема Симонова. Вот еще один сбитый советский летчик: "Видели, как сталинских соколов, как слепых котят... – начал летчик... Лучший экипаж в полку был, отдали на съедение ни за грош! – опять срываясь в рыдание, крикнул он". А тут и автор добавляет:
"С первого же дня войны, когда почти все недавно полученные округом новые истребители, МИГи были сожжены на аэродромах..." Как мы помним, несмотря на потери, понесенные в первый день войны, авиация Западного фронта за первые восемь дней войны сбила 422 самолета противника. (О т.н. разгроме советской авиации см. следующую главу).
   Вот еще рассуждения Синцова о первых днях войны: "В сводке написано о больших приграничных сражениях, а я еще три дня назад не мог попасть из Борисова в Минск. Чему же верить: этой сводке или тому, что я видел своими глазами? Или, может быть, правда и то и другое, может быть, там впереди, у границы, на самом деле идут тяжелые, но успешные оборонительные бои, а я просто оказался в полосе немецкого прорыва, обалдел от страха и не могу представить себе того, что происходит в других местах?" Читатель, принимающий писания Симонова за чистую монету и "окопную правду", склонен будет поверить тому, что Синцов "видел своими глазами". Тем более, что Симонов ни словом не упоминает о контрударах Красной Армии в первые же дни войны: об ударе под Жабинками 23 июня, о контрударе под Гродно 24-25 июня. Молчит Симонов и об контрударах Западного фронта 6–9 июля. Это не говоря уже о контрударах на других фронтах.
   И это не только потому, что в памяти у читателя должно остаться одно "гнали нас". Постоянные контрудары Красной Армии противоречат концепции Хрущева, что страна была не готова к войне. Как же это она была не готова, если, повторим, с первых же дней противодействовала немцам единственным эффективным образом - нанося встречные или фланговые удары по прорывающимся немецким танковым колоннам, обескровливая и задерживая противника, чтобы дать возможность подтянуться резервам, а в целом - сводя на нет немецкий план блицкрига?
   Вместо этого Симонов заводит хрущевскую песню, что мы были не готовы к обороне, а надо было быть готовыми: "может быть, там впереди, у границы, на самом деле идут тяжелые, но успешные оборонительные бои". К обороне в 1940-м была готова Франция. Общеизвестно, что из этого вышло.
   На Симонова большое впечатление произвела оборона на Буйничском поле у Могилева 10-22 июля 1941 года, где он сам побывал в качестве журналиста 13-14 июля. В романе немецкие танки при обороне Могилева уничтожает полк Серпилина. Симонов подчеркивает, что полк Серпилина тщательно окопался и правильно ведет оборону. Напрашивается вывод, что отсюда и его успехи, а вот остальные не окопались. Сам Серпилин считает врага сильным и умелым: "с горечью отдав должное тактике немцев". О том, что вся стратегия скудоумных гитлеровцев с треском провалилась, мы говорили уже не раз. (Умны они разве в фильме "17 мгновений весны", который внес большой вклад в реабилитацию гитлеризма). А вот успехи советских войск на Буйничском поле в немалой степени обусловлены именно тем, что немцы нарушили собственную тактику.
   Тактика эта сводилась к следующему: "Сначала мотопехота проводила разведку боем, потом по выявленным огневым точкам наносился артиллерийский или авиационный налет, затем полуразрушенная система обороны прорывалась мощным танковым ударом".
Бой же на Буйничском поле развивался так: "12 июля на советские позиции через Буйничское поле направилось 70 немецких танков. Бой продолжался 14 часов, советские части подбили и сожгли 39 танков (по другим данным не менее 18 танков, не считая бронетранспортёров - А.П.), отбили несколько атак противника.
Согласно боевым документам противника, немецкие танки, наступая по лесным песчаным дорогам, частично оторвались от своей пехоты. По воспоминаниям командира батареи В. Лобкова: «Немецкие танки выходили из леса и шли по Буйничскому полю, как на параде по три штуки. 1-я батарея после первых залпов по рубежам заградительного огня перешла на прямую наводку и била во фланг атакующим танкам и сопровождающей пехоты. Одновременно с нашим дивизионом включились в заградительный огонь другие батареи. Кроме того, немецкие танки наткнулись на наши минные поля, и атака захлебнулась» (Евгений Белаш, Живые и мёртвые: немецкие танки на Буйничском поле, 12 июля 2016, сайт warspot.ru).
   То есть немцы, повторю, нарушили собственную же тактику - мотопехота и пехота оторвались от танков, бомбежка и арт-удары по позициям красноармейцев проведены не были - за что и поплатились. Вряд ли Красной Армии стоило полагаться на оборону, рассчитывая, что немцы будут постоянно совершать одни и те же ошибки.
Тем более, что, не пройдя на Буйничском поле, танковые колонны немцев нашли обходные пути, прорвались и взяли советские части в окружение. Никакие фортификации, подобные серпилинским, от этого ни в реальности, ни в романе, не спасли.
   Откуда, вообще, взялись симоновские восхваления "правильно окопавшегося" Серпилина? Ноги растут из очередного мифа, гласившего: Сталин запретил войскам обустраивать полноценные окопы, а вместо них вести оборону из ячеек. Серпилин-де нарушил сталинский запрет, поэтому и выиграл бой. Симонов и дальше продолжал нести эту ахинею: «Я был на Керченском полуострове в 1942 г. Мне ясна причина позорнейшего поражения. Полное недоверие командующим армией и фронтом, самодурство и дикий произвол Мехлиса, человека неграмотного в военном деле ... Запретил рыть окопы, чтобы не подрывать наступательного духа солдат" (Симонов К. Уроки истории и долг писателя //Наука и жизнь. 1987. № 6).  (Л.З. Мехлис был Представителем Ставки Верховного Главнокомандования на  Крымском фронте, главой Ставки был Сталин).
   Непонятно, каким образом можно было запретить рыть окопы, если при обороне эта деятельность непосредственно предписывалась Полевыми уставами Красной Армии, в том числе Полевым Уставом 1939 года (ПУ-39)? Стрелковая же ячейка была не единичным окопом, а элементом группового окопа, составлявшим с ним одно целое,  который должен был снизить потери окопавшихся  при артиллерийском обстреле.
Если надо было обеспечить более плотное размещение бойцов в окопе, от обустройства выносных стрелковых ячеек отказывались.
   Итак, страна, согласно Симонову и Хрущеву, к обороне не готова, Красную Армию "гонят и окружают", кто же во всем этом виноват? Читатель и сам знает, но Симонов хочет, чтобы тот самостоятельно сделал правильный вывод, поэтому исподволь к нему подводит. А вывод, явно, такой: - Во всем виноват культ личности Сталина, от восхвалений собственной персоны у Сталина закружилась голова, он поверил в собственную непогрешимость и непобедимость, и страна оказалась не готова к войне.
   Вот ночной разговор советских офицеров в одну из первых ночей войны:
"– Августовскую катастрофу четырнадцатого года в академиях изучали, над Самсоновым смеялись, а сами обо... – грубо срифмовал тот же холодный, желчный голос, который ответил саперу. – В общем, шапками закидаем, на чужой территории, малой кровью... Ура и так далее, – продолжал он.
– На чужой территории еще будем – зарубите это себе на носу, вы, там, в темноте, не вижу, как вас по званию! – сердито отозвался полковник. – Но что верно, то верно: ералаш большой, бо-ольшой... И главное – самим же придется его расхлебывать!"
   Тут показательно слово "самим". Что оно означает? Симонов рисует картину. когда в начальные дни войны буквально все герои действуют на свой страх и риск, лишенные общего руководства. В том числе и командир полка Серпилин: "Последний приказ, пришедший в дивизию перед тем, как прервалась связь с армией, был: прочно удерживать позиции. Что ж, для людей, готовых дорого продать свою жизнь и знающих, как это сделать, это был неплохой приказ, в особенности если за ним не последует приказа отступить, когда отступать будет уже поздно". При этом приказы, идущие сверху, Серпилин выполняет, но не особо ценит. Тогда это "самим", очевидно, означает: как бы ни действовало дискредитировавшее себя верховное руководство. То есть Симонов внедряет в голову читателю следующую мысль: Сталин оказался не готов к войне, проворонил ее начало, приказы верховного руководства в первые дни войны были не выполнимы, если не вредны, но народ и армия сами нашли в себе силы противостоять гитлеровским захватчикам, что и принесло победу.
   Ночному разговору начала войны вторят октябрьские раздумья преподавателя московской разведшколы полковника Шмелева: "Вообще пора смотреть правде в глаза, — подумал Шмелев, — давно пора. Если бы до конца, до самого конца посмотрели ей в глаза еще после финской войны, а главное — сделали бы все надлежащие выводы, может, сейчас все уже оборачивалось бы по-другому. Но и сейчас не поздно, и не только не поздно, а нужно, необходимо во всех случаях смотреть правде в лицо!"
  К выводу, что сталинское руководство правде в глаза смотреть не хотело, приводит сопоставление судеб Серпилина и Баранова. Серпилина "в тридцать седьмом году вдруг арестовали ... Непосредственным поводом для ареста послужили содержавшиеся в его лекциях и бывшие тогда не в моде предупреждения о сильных сторонах тактических взглядов возрожденного Гитлером вермахта". С трусом же Барановым тогда ничего плохого не случилось, поскольку "его коньком были доклады и сообщения об армиях предполагаемых противников; выискивая действительные и мнимые слабости, он угодливо замалчивал все сильные и опасные стороны будущего врага".
   Сталин, его окружение, а вместе с ними и вся страна, накануне войны пребывали в плену иллюзий - такой вывод должен сделать читатель на страницах, где Синцов слушает речь Сталина от 3 июля: "в несоответствии этого ровного голоса трагизму положения, о котором он говорил, была сила ...Сталин не называл положение трагическим: само это слово было трудно представить себе в его устах, — но то, о чем он говорил, — ополчение, оккупированные территории, партизанская война, — означало конец иллюзий".
   Устами Серпилина отрабатывается и еще одна хрущевская установка: немаловажной причиной неготовности к войне были аресты среди армейского руководства в 1937 году, "обезглавившие армию": "У Серпилина, как ему казалось, понимавшего, что из себя представляет Сталин, хорошо знавшего и всю ту цену, которую Сталин придавал армии, и все, что он делал для нее, не умещалось в голове, — как могло случиться то, что случилось с армией в тридцать седьмом и тридцать восьмом годах. Кому это было нужно? И как мог Сталин допустить до этого? ... А начало войны? И это после того, как Сталин предвидел Мюнхен, после того, как он в тридцать девятом году подписал пакт с немцами, не дав англичанам и французам еще раз сделать из нас русское пушечное мясо! ... И вдруг после всего этого так встретить эту войну! Как это могло случиться?"
   Таким образом, книга Симонова "Живые и мертвые" - "мягкий вариант" хрущевской пропаганды, который как бы не навязывает читателю свои выводы, а позволяет, знакомясь с описанными событиями, самому к ним прийти. При этом политические тезисы разбавлены берущими за душу приключениями героя, которые, к тому же, придают политическим установкам убедительность "окопной правды".
   В целом, книга поддакивает хрущевской лжи о неожиданности войны для советского руководства, а также старается закамуфлировать суть начального периода войны, который состоял в том, что была реализована сталинская стратегия срыва немецкого плана "Барбаросса", что и предопределило нашу победу в войне.
   Подводя итог, скажем, что книгу Смирнова можно с оговорками рассматривать, как источник по обороне Брестской крепости, в котором элементы хрущевской пропаганды поддаются, в принципе, отделению от, что называется, фактического материала.
   Книгу же Симонова я бы назвал политической фантастикой. Она вся заточена под выполнение поставленной идеологической задачи, на это направлена буквально каждая ее страница. Поэтому при частичном соответствии описанных событий общему ходу войны, суть начального периода войны Симоновым полностью извращена, что вызывает сомнения почти в каждой ее сцене. Место "Живых и мертвых" - на полке политических памфлетов.