Прелюдии

Она пахла своими чертовыми духами. Тот самый её парфюм — «Запах шампанского», как она ему объясняла, — что обычно возбуждал, сейчас резал ноздри, как запах чужого пота. И его это бесило. Вообще его бесило всё. Встретить её сегодня и встретить её с другим. Мужчиной, который обнимал её за талию и смотрел на неё тем влажным, глупым взглядом, не оставлявшим сомнений: он считает её собственностью.

А она не была.
Она была сама по себе. Все два года, что они знали друг друга. Он никогда не задумывался, что у неё есть другая, неигровая жизнь. Что она может надеть это платье и эти духи не для их тайных встреч, а для кого-то постороннего.

Вместо того чтобы сделать вид, что не заметил, он подошёл к их столику и начал пялиться в упор. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел, как тает улыбка на её лице. Делал вид, что не видит, как сверкают её глаза. Как она злится.
Он, конечно, испортил им свидание. Если это было оно. Тот что-то возмущённо пробурчал, но она лишь отрезала: «Это моё дело». Этого хватило, чтобы незнакомец ретировался. Ему самому не понравилось это новое чувство. Ревность? Неужели он её ревновал? Нет. Это было что-то древнее и примитивнее. Чувство нарушения границ его территории, сбивания его меток. Её запах теперь был смешан с чужим взглядом, и это стало невыносимо. Ему хотелось думать, что это не ревность. Или ещё чего похуже. Мысли об этом «похуже» он отгонял изо всех сил. Только не к ней. Только не с ней. Он посмотрел на неё грустно, развернулся и вышел из бара на прохладную улицу.

Когда они встретились у него через два часа, она была в ярости. Вошла, хлопнула дверью, сбросила пальто. Он видел, что она злится, и его это забавляло. Он любил, когда она злится.
— Какого хрена ты творил? — прошипела она. — Зачем ты притащился и устроил этот цирк?
— Какой цирк? — спросил он невинно и ухмыльнулся.
С ней он часто вёл себя… ребячливо. Это был его щит и его оружие одновременно.
— Ты мудак. И будешь наказан. И если, я повторяю, если ты будешь хорошо себя вести, я, возможно, разрешу тебе себя поцеловать.
— Да, моя госпожа.
Он знал, что она любит, когда её так называют. В уголках её губ дрогнула едва заметная ниточка удовлетворения. Игра возобновлялась, но на хрупком, треснувшем льду.

— Сочиняй вслух эротический рассказ, — приказала она, закуривая. — Сейчас же.
— Что? — переспросил он. Это было что-то новенькое. А он любил сюрпризы.
— Помни, он должен меня вдохновить. Искупить твой идиотизм.

И он начал. Голос его стал низким, густым, играюще-послушным, но в глубине зрачков тлел тот же огонь, что и в баре. Она всегда рождала в нём этот огонь. Как никто до неё.
— Жил-был один мужчина. Который вдруг познакомился с одной женщиной. Которая сидела рядом с ним в кофейне и болтала голой ногой. А туфли её стояли рядом. Острые, чёрные, смертоносные, как её настроение. И он засмотрелся на её щиколотки. Они были прекрасны и притягивали его взгляд как магнит.
И она поймала этот взгляд и сказала ему: «Я люблю, когда меня там целуют».
И он опустился на пол сразу, без раздумий, как подкошенный. И прижался губами к её щиколотке. Кожа была прохладной и пахла дорогим мылом.
И так началась их игра. Ему нравилось делать то, что она хочет, а ей нравилось им командовать. Но мужчина был умнее, чем она думала. Он понял: чтобы быть с ней, нужно чрезвычайно хотеть подчиняться. И его желание было бездонным.

— Дальше, — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла. Щёки её уже порозовели.
— И чем дальше, тем больше этот мужчина понимал, что никогда не откажется от этого.
— Раздевайся. И продолжай говорить, — перебила она, и в голосе появилась хрипотца. Приказывает она.
И он снова улыбнулся и начал расстёгивать пуговицы на рубашке. Одну за другой. Говорил медленнее, растягивая слова, следя, как с каждым расстёгнутым пуговицам взгляд её становится тяжелее, влажнее. Он видел, как розовеют её щёки… как начинают блестеть глаза… Он знал ту точку, после которой она начнёт покусывать себя за нижнюю губу… И он всегда доводил её до этой точки. Намеренно. Потому что в этот момент власть переходила к нему.
— Заткнись и подползи, — сорвалось у неё с губ, почти стон.
И он, не прекращая улыбаться, встал на колени и подполз к её креслу. Медленно, как хищник, признающий формальность правил. И прижался губами уже не к щиколотке, а к икре, чувствуя, как дрожит под его губами её мышца.
— Он никогда не сможет отказаться от неё, — прошептал он уже прямо в кожу её ноги, и слова вибрировали в ней. — Он никогда её не отпустит.
Она думает, что всем управляет.
Но… какая разница, что она думает?
Потому что в тот момент, когда его губы нашли ту самую, самую чувствительную точку под коленом, и она вскрикнула, откинув голову, — в этот момент она принадлежала ему полностью. А он принадлежал только этой своей жажде.
Она играет, а он подыгрывает. И в этой бесконечной игре они оба — и палачи, и пленники.
Или он играет, а она подыгрывает?

Чем выше он целовал её ногу, покрывая поцелуями бёдра, тем больше путались его мысли.
А она гладила его волосы, молясь про себя, чтобы он не поднял голову. Чтобы не увидел на её лице нежность. То, чего она боялась больше всего. Нежности.
А он боялся, что она заметит слёзы на его щеках.
Он так сильно её любил, что порой ему было больно дышать.