Когда это все закончится

Время наше жуть какое непростое.   Какое именно непростое? Что значит наше время? Чье это наше?

Как говорил Декарт, нужно сначала согласовать значения слов. Если бы я знал португальский и написал бы про непростое время на португальском, то житель Бразилии удивился бы и спросил, а чем, собственно, наше время, например, прошедшее пятилетие, так уж отличается от того, что было перед ним. Для бразильца, или австралийца, или японца, или канадца, или жителя Новой Зеландии мало отличается. А для россиянина или украинца  еще как отличается. Движуха бурлит. Но для точности определений мы абстрагируемся и от этой движухи. Отставим Украину за скобками.

 Речь ниже пойдет только и исключительно о России и даже не в связи с СВО. Посмотрим, как изменилась Россия вне зависимости от противостояния с Украиной. По какому вектору она развивалась сама по себе.  Вех, отсчитывающих ее изменения, много. Появились новые друзья и новые враги. Но мы и внешних ее дел не будем касаться. Только о том, что называется внутренними делами.  И даже не о промышленности. О том, чем занимается министерство внутренних дел, и сопутствующие службы.  И опять оставим на его недосягаемой высоте российское руководство.  Возьмем исключительно глубинное государство, даже не тех абстрактных россиян, к которым обращается президент в своих обращениях, и которые задают ему вопросы на пресс-конференциях. Возьмем тех конкретных простых русских людей, которых я очень хорошо знаю.  Родню, приятелей, тех, с которыми учился в школе, с которыми работал.

Некоторые из моих родственников, стали последнее время бояться говорить со мной по телефону, переписываться в сетях. Предупредили меня: ты уж извини, но нам еще жить и работать в стране, а детям еще расти и пробиваться в жизни, поступать в институты. Сейчас семь раз подумай, один - скажи. Бывшие одноклассники и коллеги менее церемонны. Некоторые просто отключили меня в ватсапе. Эти добровольные отключения показательны. 

Само-цензура куда более красноречива, чем цензура. Инстинкт самосохранения. Как писал Лермонтов, «перед опасностью позорно малодушны» и потом сразу указывал, откуда опасность, добавляя строки, «и перед властию презренные рабы». Что изменилось?  Народ как видно со времен Лермонтова не изменился. Нет, все-таки изменился.  Во времена Лермонтова его не привлекли за эти стихи по какой-нибудь статье. Например, «за оскорбление», «за дискредитацию», «за подрыв репутации» или «за оскорбление чувств верующих». Тогда это стихотворение не вымарывали. И называлось оно «Дума». А теперь Дума обрушилась бы первой на такого поэта.  Что свидетельствует о том, что, как писал Высоцкий, «мы все-таки мудреем год от года».   Лет двадцать назад в народе такого страха не было, чтобы общаться боялись.  Даже пять лет назад не было. Вектор развития страха легко просматривается.

Но вопрос, чего теперь боятся? Нечистой силы? когда-то те, кого обвиняли в связях с нечистой силой кончали на костре. Вряд ли кто сейчас верит в нечистую силу. Но верят в гибельность и одновременно привлекательность новой нечистой силы. Что это за нечистая сила власть всегда укажет.    В Росси, например, всегда указывали. То это были немцы, которых насаждали Петр и Екатерина.  То вольтерьянцы. То масоны. То Бонапарт. То европейские демократы. То Радищев, то Чаадаев. То революционеры. То троцкисты. То пром-партия. То евреи. Нет, евреи нечистой силой были всегда.

А сейчас на сцену вышли сатанисты – извращенцы.   Если извращенцы нас одолеют, жуть что будет. потеряем мы нашу суверенность. Будут они из нас кровь пить.

Наши предки говорили, помяни черта, а он тут.  А для наших современников тоже некоторые слова стали табуированы. Например, нельзя поминать всуе слово «мир». Слава богу, уже за публично произнесенное слово «война» вряд грозят последствия. Хотя человек, сказавший несколько лет назад это запретное слово, до сих пор находится в заключении. Но простые русские люди, включая само-цензуру, теперь боятся не то что одолеют извращенцы. Боятся они как раз тех структур, которые с врагами народа призваны воевать.  Правда, боятся далеко не все. Один знакомый мне сказал, что ему бояться нечего. Он всем всегда доволен и все всегда поддерживал. Но разговаривать со мной о ценах не захотел.
 
И ближе к телу. Вот в такой обстановке туманности слов разговариваю я со своей знакомой, которую знаю уже не один десяток лет.  Сказать, что простая русская женщина? В том, что русская, а теперь это стало важно, никаких сомнений, слава богу, нет. Но не простая. С высшим образованием. Еще в годы СССР училась в институте в Одессе. Городе с пестрым и относительно свободомыслящим населением. И сейчас не на простой должности она работает.
 
 Обсуждать СВО, правительство категорически отказалась. Может поговорить о том, что в городе много лет вода подается по графику, это можно, о дурачке Трампе, о Венесуэле, о Гренландии, о кровавой сионистской военщине. Но, как ни крути, разговор сведется к ситуации в теперешней России, к ценам, к коммуналке. И она, понимая, откуда ноги растут, печально вздыхает:

  - Когда все это, наконец, закончится!
 
- Что все это? – спрашиваю.

 Спрашиваю я потому что, как учил Декарт, нужно определиться в значении слов. Что конкретно ее смущает: жертвы в России, жертвы в Украине, цены, тарифы? Что она имеет в виду под «всем этим».

- Ну, когда мир будет, – поясняет она.

- А какой мир? Мир то разным бывает. На каких условиях?

- На наших конечно, – она тут и не сомневается, на российских.

- Так украинцы, - говорю, -  Не принимают мир на российских условиях. А это значит, что и дальше продолжится война. 

- Плохо, -  вздыхает она, -  Лучше бы, чтобы все это побыстрее закончилось.

- Кто против, - говорю, - Хотя вот прямо на днях видел заседание кажется самарской Думы, и там, когда один из выступавших предложил обратиться к президенту с предложением закончить СВО ввиду не перспективности ее продолжения, депутаты сразу же решительно и категорично ответили! Мы против!!!»

- Не может быть, - говорит она, - Я такого не видела.

- Ну, если ты такого не видела, это еще не значит, что такого не было. Мало того, что они сразу же высказались против окончания СВО, так еще оперативно завели на выступавшего уголовное дело. вот значит у них свое понимание слов «это все». В их понимании это все не должно заканчиваться, - она недоверчиво покачала головой, а я добавил, - Так уточни, то что ты обозначаешь под словом «все это».

- Ну, все это, что происходит.

  - А происходит, как ты видишь, не только война, но и происходит ее поддержка россиянами. Вот в Думе, например. Ты хочешь чтобы кончилась война, но как «все это» может закончиться, при поддержке россиянами «всего этого»? Поддержка населения - это значительная составляющая «всего этого». Чтобы война закончилась, поддержка должна закончиться. А ослабления поддержки, по крайней мере официальной, не наблюдается.

- Да не скажи, - не соглашается она, - Войны никто не хочет.

- Ну правильно. Все хотят мира, но на своих условиях. Ну тогда прикинем дальше: чтобы закончилась поддержка среди тех, которые ее поддерживают, нужно, чтобы все россияне, поддерживающие войну, либо изменили свое мнение, либо, чтобы они сами закончились физически. А физически они явно не закончатся. Ресурсы неисчерпаемые. Как говорила Зоя Космодемьянская, всех не перевешаете. У той части населения, которая менее страдает, а то и вовсе не страдает, «о представленных к «Георгию» вычитывает из столбцов газет», мнение не изменится. Им нормально.  А у другой части мнение вообще не спрашивают. При таком раскладе война продолжится долго. Поэтому, когда ты употребляешь слова «это все», так твое «это все» россияне, население и их поддержка и есть как составная часть СВО. А они не закончатся.   

 Повисает молчание. Она говорит.
- Я хочу, чтобы все это, наконец, разрешилось.

- Как в сказке?

 - Да, хотя бы, как в сказке.

На том наш разговор и закончился. Что ей остается? Что остается таким, как она? Верить в сказку.