Одержимость

Год 1989

Перестройка! Перестройка! Я уж перестроилась:
у соседа HUI большой - я к нему пристроилась!
(Фольклор)

АВТОКОЛОННА 1686. Ее знали волгоградские водители как «Дикую дивизию». Это название шло от простейшего факта. В прежние времена директором автопредприятия был осетин.
В 1989 году я трудился на этом предприятии в должности слесаря по ремонту автомобилей «КамАЗ». Мои табельный номер значился под цифрой 537.
К моменту моего появления в этих прокопченных дизельной гарью стенах за текущий год сменился четвертый мастер. Последний, заметить не лишнее, уволился поспешно без отработки.
Из почитаемых лиц тут значились только «папа» (иначе - директор) и бригадир. Начальники иных рангов для нас, слесарей, как бы отсутствовали.
Существовала традиция, согласно которой новичку в бригаде присваивалось прозвище. Клички отличались изощренным многообразием:
Толстый, кабан, пузановский, лохматый, придурок, рыжий, жирный, старый, фома, е-козел, хитрый лис, леопольд, удод, пузырь, гусь, аполлон, челентано, поплавок…
«Пусто один» - кличка, принадлежавшая мастеру. В пору, когда наш мастер еще был слесарем, его правый глаз пострадал от осколка разбиваемого кувалдой подшипника. И вот теперь на месте глаза красовался  стеклянный протез.
Изобретались сии причудливые именные формы исходя из едва уловимых внешних либо внутренних признаков. Моя кликуха сложилась не сразу, а по истечению времени. Потребовалось, чтобы чумазый народ ко мне присмотрелся. «Гимназист» - таким теперь было мое имя. Но чаще ко мне обращались проще - Генас.
Кличка закрепляется, и ты уже становишься носителем идентификационного образа через ярлык. Твоя человеческая сущность остается сугубо твоим достоянием, окружающих же удовлетворяет твой лейбл. Так для коммуникации проще. Это часть модификации окружающего мира посредством отсечения его частных подробностей.
Итак, «Гимназист» - я повторяюсь, это был мой отличительный знак, мое второе от рождения имя, которое возникло в атмосфере тучных запахов среди тяжелых  грузовиков. Имя, в котором вибрировала явственно и  слышалась даже глухому, слабо сдерживаемая неприязнь к чужаку.
Спросите, за какие грехи? Да все закономерно и справедливо. В бригаде я был единственным слесарем с высшим инженерным образованием. Людям без диплома, я подмечал, бывает сложно выстраивать отношения с «альбиносами» типа меня. Людей можно понять. Подобные мне индивидуумы вносят дискомфорт в чужое вялотекущее бытие.


МИСТИКА.
Я смотрю на числа: 1989 и 1686... Вам, читатель, это соседство о чем-то говорит? Вряд ли. Зато меня толкает на забавную импровизацию.
Если в первой группе цифр перевернуть цифры девятки, то обе группы приобретут внешнюю схожесть:
1689 - 1689.
Совпадение. Нечто мистическое. Я чел несуеверный. И в данной ситуации без комментариев. Для меня это стихийное обстоятельство. Случайное совпадение.


ГОД 1989 ознаменовался моим появлением в автоколонне 1686. Я - специалист с дипломом инженера - вдруг очутился в среде простых работяг. Это выглядело явлением белой вороны средь воронья. Факт  аномальный и к тому же дерзкий. Я был не в своей тарелке, как в таких случаях говорят. Ощущал себя недоразумением в чужой среде. Идея чужести витала в воздухе гаража. Ее ощущали все: как я сам, так и мои сослуживцы.
Кто такой я? Бывший инженер. Бывший руководитель производства. Вчерашний журналист. Личность с творческими амбициями. Романтик среди прагматиков. Словом - чудак еще тот. Искатель приключений на свою задницу. К тому же неисправимый мечтатель.
В довершение всего, я не предал забвению прежние намерения. Что выглядит вдвойне неуместно. Облачившись в новый социальный статус и продолжая упорствовать, я в свободное от работы время продолжаю практиковать фотографию.
Фотография для меня - инструмент познания мира. Как телескоп для астронома. Или микроскоп для ботаника. Но это совсем не та фотография, представление о которой имеет подавляющее большинство людей. Это другая. Иная. Мной открытая. Это МОЯ фотография.
«Дурная голова ногам покоя не дает» - сказано про меня. И только выпадает свободный денек-другой, как я практикую черно-белое ремесло. Фотографию трудно не любить. Искусством фотографии невозможно пресытиться. Особенно, если фотография -  твоя вторая натура.


В ПЕРЕРЫВЕ я и Колька Толстый курим в беседке. Точно голубки на карнизе, мы сидим на спинках лавочек, свесив увесистые башмаки.
Когда о сокровенном думаешь, непременно стоит болтать ногами. Так поступают дети. Так полезно для ног. Ягодичные «бицепсы» массируются ритмично.
Ритм способствует процессу умозаключения. К тому же ускоряется рабочее время. Рабочее время всегда против нас. И ритм его как бы спрессовывает.
Уплотненное время занимает меньший объем в пространстве. Это уже Альберт Эйнштейн. Его теория относительности. С евреями не поспоришь. Короче, время бывает разное. Время, которое мое, волнует меня.
Мы, люди, с момента рождения автоматически включены во всеобщий Регламент, где есть одно условие: делай как предписано, и ты получишь возможность просуществовать относительно комфортно такой-то промежуток времени; если твой ответ «нет», скрытый механизм остановит Программу, и предоставленный тебе временной отрезок скукожится.
Программу невозможно изменить. И мы, благоразумные представители животного царства планеты Земля, из поколения в поколение выбираем одно и то же: то, что нам подсказывает наш животный инстинкт. Мы соглашаемся на жизнь не по собственным правилам. Но, согласившись жить по правилам, придуманным другими людьми, мы унаследуем вместе с тем несвободу. И, обретя зависимость, мы скоро начинаем задумываться, как эту преграду перехитрить.
Так рождается действо, которое люди называют творчеством. Творчество есть попытка перешагнуть Черту. Кто однажды эту незримую линию преодолел, тот меня услышит.
Вместе с творчеством пробуждается вторая жизнь индивидуума. Рождается второе «я». Как вторая сущность. Две субстанции начинают параллельное существование. Некий симбиоз. Так среди людей обыкновенных появляются сложные люди.


ВОСПРИЯТИЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, когда находишься на нижних этажах социума, гораздо запутаннее для ума, чем когда ты обитаешь на верхних уровнях человеческого термитника.  В низинах человеческого сообщества образ происходящего замутненный, выглядит нечетким. Это слишком животрепещущее и неоформленное впечатление от прямого контакта с реальностью. И нет под рукою трафаретов из слов, чтобы описать это, ибо такие исследования никто там не проводит, там практически нет исследователей.
Но главное даже не в том. Всякий, даже самый непредвзятый наблюдатель, здесь пребывает внутри живой событийности, калейдоскопически мельтешащей перед его умственным взором. Большое видится на расстоянии, но не в данном случае. Не в варианте с мерцающей перед глазами картинкой жизни.
Пролетарий не способен описать свои чувства не потому, что ему недостает аналитических навыков, а по причине, что образ реальности, если смотреть на него с позиции низа и глазами низа, невообразимо засорен подробностями и потому расхожим литературным методикам недоступен.
Этажами повыше та же картинка выглядит проще и благообразнее, и потому там у сочинителей легче прорезается повествовательный дар. И оттого только там и обитает пишущая многоликая братия. Но пишут они уже о другом.


- СПИШЬ В ОГЛОБЛЯХ! - напарник вернулся. Перерыв окончен. Николай поглядывает на часы. Я подхватываю инструментальный набор под мышку:
- Пошли работать? - как бы интересуюсь, проявляя рабочий энтузиазм.
- Иди - работай, - парирует Николай. - Ты ведь знаешь, как я люблю работать.
Это юмор. Такой прикол. Под словесными знаками всегда прячется второе дно. Главное всегда в тени. Вот почему существует фраза «читать между строк». Работу же Колька Толстый знает получше меня. Практически я у него как стажер.
В гараже наша бригада расходится по рабочим точкам. Бригадир отдает слесарям напутственные распоряжения.
- Мишка, есть такой болт? - Колька Толстый демонстрирует перед Кормилкиным смятый болт.
- Да откуда у нас, - пожимает плечами Мишка Кормилкин. На лице Толстого озабоченность. Придется обращаться к Фомичу.

ФОМИЧ. Кличка Старый. Токарь. Старый пьяница. Способен работать в сильнейшем опьянении. Скоро на пенсию. Сетует на пустую судьбу, жалуется на собственных детей. Трезвый стеснительный. Трезвый от станка не отходит. Больной - глотает горстями таблетки. Когда выпьет, начинает со всеми ругаться и всех материть.

Есть у меня такой болт, - подкалывает Кольку слесарь по кличке Сачок, - но он у меня собственный,  и стоит три рубля.
Колька Толстый отправляется в токарку к Фомичу. Похоже, это надолго. Пока найдет Фомича, пока Фомич выточит болт. Меня он оставляет «за старшего». Мне придется себя чем-то занять. Благо, моя зарплата от производственных мелочей не зависит.
И я обращаюсь к секретной записной книжице, что покоится в моем нагрудном кармане: так я собираю впрок сырец-материал жизненных наблюдений.


ДЯДЯ ФЕДОР. Кличка - Сачок.
Лишен шоферских прав за пьянку. Когда выпьет, совсем не хочет работать.
В деревне у его деда свой дом, где они выращивают ранние помидоры - деньги есть.  Лучшие времена - когда он работал на ЗИЛе и имел левые доходы: продавал частникам уголь, помогал браконьерам и т.п.
Большой любитель выпить: если начинает, то пока не упадет. Постоянно бросает курить и пить (не пьет уже два часа). Имеет кооперативную четырехкомнатную квартиру, скоро заимеет вторую - на деда. Мечтает купить «Жигули». Работяга, но к работе относится безразлично, если нет выгоды для себя.
****ует только по пьянке, трезвый лебезит перед женой. Он постоянно виноват перед ней, потому что пьет. Увлечений никаких. В игры не играет. Как выпьет стопку, начинает брать деньги взаймы (чтобы добавить).
Ворует все, что плохо лежит. Хозяйственный мужичок - все тащит под себя. Благородных целей нет, и не ведает, что этакое бывает.
Зимой отморозил руки: шесть флаконов водяры - пока добежал (по три штуки в каждой руке).


КАК-ТО я общался с Климом Скоковым, журналистом газеты «Вечерний Город», и вот что мне запало в память из разговора:
«Совки» (бывшие советские люди) – обезволенные существа, вскормленные коллективистской неправдой и научившиеся «лучше все в мире» (расхожая фраза советских лет) воровать. Что представляет собой наш теперешний гражданин? Одно его полушарие травмировано серпом и молотом, второе заполнено обрывками капиталистической мечты, которую сам постсоветский гражданин для себя и выдумал. Интеллектуальный калека – инвалид – вот каков он; ему, по-хорошему, пособие по инвалидности, прямо скажем, положено.

«Временами к Сачку на работу наведывается его родной брат. Какие-то у них тут дела. Кличка брата – Дихлофос. Его так все называют»,  - поделился информацией Колька Толстый:
«У него горбатый «Запор» («Запорожец»). Все на ручной сварке! Под КрАЗ (лоб в лоб) залез, аж мост передний грузовику вынес! И своим ходом из под КрАЗа выехал! Да еще с претензией к водиле: «Дескать, давай, мужик, разъедемся без милиции».


МОЯ ФОТОГРАФИЯ.
Это фотографическая техника, благодаря которой мне удается «проникать» в ЧУЖИЕ миры. Удивительное! Сильное впечатление! Некий субъективизм на основе реальности.
Природу феномена я почти понимаю, для себя любимого обосновал. И это мое открытие.
Я обнаружил замечательный инструментарий, который без труда обнажает скрытые моменты человеческих эго, «расщелкивает», словно скорлупу ореха, чужие затаенные сущности.
«Читать» людей - это как читать правдивые книги. Я научился взламывать чужие ментальные «сейфы»,  а доступность методики меня вдохновила.
Подчиняясь зову увлеченности, я в досужие часы продолжаю экспериментировать. Приглашаю на фотографические сеансы обычно знакомых. Выборочно, избирательно, не всех желающих, а тех, на кого я настроен, о ком я думал.
В мыслях проникаюсь в воображаемый образ модели. Подолгу и порой изнурительно портретирую. В процессе чувственно «всматриваюсь» (вроде я экстрасенс) в чужую потаенную сущность. Вхожу в некий ментальный унисон с портретируемым. Резонируя, ощущаю живой контакт.
Реальное ощущение. Тончайшая материя связей. Настоящий ментальный тандем. Я его ощущаю. В него погружаюсь. Через него происходит мое управление. Модель сопротивляется. Модель включается в ИГРУ через какое-то время. Процесс запущен. Модель не сопротивляется. Модель начинает мне подчиняться. Я формирую ее внутреннее состояние. Навязываю свою волю. В такой момент я скульптор, который из камня высекает задуманное.
Мои намерения людям, сидящим перед объективом камеры, неведомы, и это мое секретное правило. Они не понимают мою ИГРУ. Я фотограф - и я не совсем фотограф. Я скорее физиономист, чем человек с фотоаппаратом. Так мыслит модель. Но я и не физиономист, я уже гораздо большее.
Мне интересны не столь эти женщины и мужчины в кадре, как доводка техники вхождения в чьи-то личностные закрома. Заманчиво вывести технологию на поток, тогда природа феномена, случайно открытого мною, станет еще понятней. Мне это знание принципиально важно. При это я ощущаю себя Властелином ситуации, а безропотных натурщиков в моих «объятиях» - экспериментальными образцами, подопытными кроликами и мышками.
К моим циничным мыслительным выжимкам примешан скрытый прагматизм. Разумеется, это так. Но я ведь Исследователь. Открыватель Знания. И происходящее оправдано моей задачей.


- ХОХМУ ХОЧЕШЬ?
- Хочу.
- Анекдот, да и только.
Скучающий без работы слесарь Юра, слоняясь по гаражу, поделился сплетней. Про то, как бухой (эка новость!) Пузырь забрел в гости к супружеской паре глухонемых.
Я сконцентрировал свое рассеянное внимание.
Юра извлек из кармана пачку «Примы»:
- Пили, пили…
Юрик раскурил свою вонючую «Приму» от моей «Беломорины»:
- Пойло кончилось…
Я сделал соответствующее выражение на лице.
- Мужик ушел купить еще вина.
Тут я напрягся.
- Пузырь полез на глухонемую.
(Ух ты.)
- Глухонемая что-то невнятно «мурлыкала» да лопотала…
(Пыталась вырваться.)
Заинтересованность на моем лице сменилась сдержанным ожиданием.
- Заморгала лампочка.
(У глухих лампочка вместо звонка.)
- На пороге муж с бухлом.
У меня зачесался нос.
- Глухая знаками растолковала мужу: дескать, гость такой-сякой! Козлина бухая! Свинья! - ее ИЗНАСИЛОВАЛ!
Здесь я засопереживал.
- И тут глухонемые взялись ругаться.
(Ништяк.)
- Ругаться - между собой.
(Уже горячо.)
- Пузырь сидел, сидел (а телек у глухих без звука). Сидел, сидел…(Телек без звука.) Да и заскучал Пузырь.
(Заскучаешь.)
- Да пошли вы!  - распетушился Пузырь. - На фиг! Козлы!
- Цирк, - согласился я.
- Разобиделся Пузырь. Встал - и свалил.
(Пузырь сбрешет - недорого возьмет. Отдельные индивиды склонны преувеличивать.)
- Пузырь сам рассказал, - заверил Юра.
- Теперь и я в курсАх, что телевизор у глухих без звука, - сказал я.


ГОЛУБЬ СОРВАЛСЯ и камнем выпал из вентиляционной трубы. Крылья болезненно скрючены, как бы заломлены.
Он уткнулся клювом в промасленный пол гаража и теперь лежит. Тут же опустился к нему другой сизый, затем еще один. Обе здоровые птицы нервно засуетились в полуметре от упавшего товарища.
Кругом хаотично перемещались рабочие люди, угрюмые КамАЗы сотрясали и отравляли дизелями воздух. Обеспокоенные птицы так и не решились подойти ближе к подранку. Затем они взлетели на подкрановый рельс и уже глазели оттуда.
Обреченный голубь остался один. Он сложил крылья, поднял голову. Подранок не мог встать на ноги и смотрел на происходящее смешение людей и механизмов смиренно. Казалось, он был спокоен. Я не ведаю его дальнейшую судьбу: когда я вернулся с задания, на полу гаража его не было.
Смирение в глазах обреченной птицы впечатлило. И еще въелось в память беспомощное падение: как-то кубарем, как небрежно брошенная чьей-то холодной рукой ненужная кукла. Мертвое и живое соседствуют. От скорбного до восторженного только шаг.
Мы, люди, рождаемся в мире неидеальном. Но нас не удручает присутствующий монохром. Ведь мы существа, наделенные уникальным даром: мы все по сути художники, способные по собственным лекалам раскрашивать окружающий мир.
Я все о крылатых. Кстати, да. Я хотел бы договорить свой «трактат» о стезе писателя. Как я представляю.
Два простейших условия, чтобы стать Великим писателем. Два даровых совета от автослесаря.
Во-первых, надо написать Великое произведение.
Во-вторых, надо, чтобы кто-нибудь из Великих информировал публику, что ты писатель Великий. Что ты ого-го! Ты - перец!
Тогда, перелистав твой манускрипт (о, да это Великая книга!) и посомневавшись (да он просто - перец!), публика и УВЕРУЕТ.
Вера - штука приобретенная. Кем-то навязанная. Этот монохромный мир требует постоянной психологической ретуши.


ИНОГДА, когда есть пауза в работе, я удаляюсь в раздевалку и там, в уединении, записываю что-то услышанное в блокнот. Эту маленькую книжицу в пластиковой обложке я прячу в нагрудном кармане своей спецовки. Делаю это с осторожностью, скрывая от посторонних глаз свою вторую «работу».

ВАСЯ. Кличка Поляк. Пьяница, алкоголик. Лечился в ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий), имеет судимость, уверяет - за драку. Слесарь из него никудышный, только и годен что ключи подавать. От работы вечно отлынивает. Напивается резко, почти стремительно. Жена работает на аптечном складе: с того волшебного адреса и появляются в бригаде снадобья на спирту - муравьиный спирт, настойки календулы и боярышника. Последний ценится. Когда Поляк пьет, то вставляет в рот сразу два пузырька. Пьет каждый выходной. Культурный - почитывает художественную литературу. Когда трезвый, спокойный. По пьяной лавочки способен подраться. Друзей как таковых не имеет - только собутыльники. Ворует все: что плохо лежит и что неплохо лежит. Разведен с первой женой. Выплачивает алименты.  Работать на стороне соглашается с радостью. Имеет какие-то связи в аптеках и магазинах. Имеет родственников за границей. Собирается покупать «Жигули». Бывший водитель. Не дурак. Панически боится увольнения по 33 статье: лучше прогуляет, чем попадется пьяным на глаза руководству. Азартными играми не увлекается. Многое о себе не говорит. Темный товарищ, себе на уме.

ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ. И все же я не шпион. Я просто тот, кому интересно подглядывать за другими. Так я устроен. Таков мой ум. Я из категории тех, кому архиважно осмыслить увиденное. Здесь я естественен. Это генетическая черта. Это мое «Я» говорит во Мне. Такое любопытствующее «Я». Такое недремлющее. Возможно, я рожден, чтобы стать Наблюдателем. Ведь если мир существует, кто-то должен за ним присматривать. Ах да, мне возразят, скажут, что этой функцией наделен Бог. Тогда я у него побуду в помощниках.


КСТАТИ, О РИТМЕ. Известно, кроме ритма, существует темп. И вот тем, кто собирается заняться писательством, советы от автослесаря. Итак, погнали. Времени у нас вагон.
Для укомплектованности сидящего всей задницей на писательском поприще я рекомендую завести собаку. Во-первых, с собакой можно поговорить. Не то что с моим напарником. Интересно, куда он запропастился?
Но это еще не главное. Главное это когда вашей псине захочется по нужде. Вот тут-то и начинается любое художество. Объясняю  на пальцах.
Вы  гуляете с собакой, ваши шаги размеренны: топ - топ - топ. Это еще теория. Так вот. Если взять соответствующий темп, в башке (не у питомца, конечно) начинают появляться мысли: хоп! хоп! хоп! Вроде прыщей на интимных местах. Это конец теории.
Почти вся мировая беллетристика создана благодаря домашним четвероногим, точнее, их биологической потребности ходит на двор. Никто об этом секрете не говорит. Это хлеб  прозаиков.
А дальше - практика. Но. В данной экспозиции важен один нюанс. Имя ему - Темп. Это как метроном для сопливого ложкаря детской школы искусств. Так вот.
Если темп суетливый, в голове скопом объявятся (как претенденты на похороны нувориша) тупые мысли, и вы станете автором дубоватых сочинений. Это логика.
Если же темп прогулки заставляет питомца скучать, почитатели вашего литературного дара начнут пачками выпадать от зеленой тоски в осадок. Это диагноз.
Но придет светлое время, и ваше усердие вознаградится. Вот тогда вы и напишите умную книгу. Как великий немецкий сказочник Фридрих Энгельс.
Но, кажется, напарник вернулся. И мне пора.
Это были советы писателям от автослесаря. Мы еще к разговору вернемся. Времени у нас вагон.


ПО УТРАМ я встаю со вздутым животом, так как обильная пища позднего ужина еще не переварена. Отупение заставляет меня, только проснувшись, хвататься за папиросу. Я полутруп, мне кажется, что не выдержу долго и заболею.
От частого курения комок в легких. После папиросы - кофе. Затем откисаю под горячим душем. Болит по утрам спина, нередко ссадины на руках. Но самое мерзкое живет в голове: ощущение, что тебя выжимают как мочалку, и платят за это так, чтобы ты только не подох, чтобы ты снова и снова примерял на шее лошадиный хомут.
Отупляющий режим труда. Двенадцатичасовая смена. Два дня вкалываем, два дня приходим в себя. Но, кстати, благодаря  попеременному распорядку я имею возможность практиковать свою фотографию. Я то автослесарь, то фотохудожник.  Веду двойную жизнь.  А как хочется жить естественно.


НА РАБОТЕ первую часть дня ждешь обеда. Обед означает, что треть рабочего дня исчерпана. Потом дожидаешься семнадцати часов - времени большого перерыва. И остается потерпеть часа два-три в надежде, что мастер отпустит пораньше.
О работе не думаешь. Думаешь только про эти этапы дня. Неволя. По сути, вся трудовая общественная повинность и есть принудиловка. А стало быть, пролетарию, факт, терять нечего.
Взаимоотношения личность-общество на производстве просты. По Марксу, рабочий - торговец рабочей силы. Из этого следует, что пролетарий - особь пассивная. Армия работяг живет и дышит по принципу минимальных энергозатрат.
В этой среде встречаются, конечно, и чудаки-новаторы. Но мы с Николаем к ним ни коем боком.


ОДНАЖДЫ КОЛЬКУ принудили писать заявление на увольнение за систематическое нарушение трудовой дисциплины.
«Прошу уволить меня по собственному желанию по 33-й статье», - нацарапал коряво Колька.
Членов «пьяной комиссии» формулировка потешила. Не уволили. Подошли с пониманием.
Вернувшись в бригаду, Колька резюмировал: «Да они пьют больше меня!»
Кличка у Кольки - «Толстый». На работе одет в штаны, которые снизу основательно изодраны и потому представляют лохмотья. Вместо поясного ремня у Кольки Толстого хлопчатобумажный дамский чулок, изъятый из кучи ветоши. И этот экстравагантный аксессуар вечно свисает у Кольки из-под залатанной тут и там телогрейки. Грязный промасленный свитер и пивной Колькин живот дополняют портрет.
Движения у Кольки ленивые, речь вялая, как у сонного. Лишнего Колек не переработает, скорее схитрит, растянет работу, чем возьмется за новую. Себе на уме.
Любитель по возможности смыться пораньше с работы. Год уже как не пьет, но последнее время стал забываться, водочкой немного баловаться.
Наркологического стажа у Коляна 15 лет (с его же слов). Бывший кусок (иначе - прапорщик с окладом 100 рублей), уволен из армии за буйное пьянство. Армейские анекдоты у Николая его конек:
«Почему не побрился?!» - «Не успел». - «Меня не интересует, что ты не успел! Я спрашиваю, почему не побрился?!»
В моем обществе Николай тягостно молчалив. В окружении бывших собутыльников весел и словоохотлив. Заядлый телезритель. Романтических целей не имеет. Далеко не дурак. Хохмач по натуре, обожает подковырнуть других, это его развлекает. Любитель коверкать словечки, придумывать привычным словам аналоги. Хождение пешком (как способ передвижения) не признает. Ленив донельзя. К играм любого рода равнодушен. Не терпит домашних животных (с его же слов).
Колька только что вернулся к играющей по пятому кругу бригаде:
- Блины пошли, - подмечает Николай. Блины в мандавошке это плоские большие гайки, применяемые у нас в качестве шашек.
В ожидании конца перерыва Николай успевает рассказать мне очередной анекдот:
«Мама, жареной рыбы хотите?» - учтиво обращается персонаж анекдота, вероятно, сынок. «Хочу», - отвечает умиленно мама. «Ну встаньте и пожарьте», - говорит сынок. «Да где ж ее взять?!» - разводит руками мама. «Тогда лежите  и не pizdite, МАМА».
С Колькой мы проживаем в одном районе. Практически по соседству. С разницей в пару-тройку кварталов.  В зависимости, какими дорожками пойти.
И вот как-то после рабочей смены, возвращаясь домой в компании с  Николаем,  разоткровенничался я. О высоких материях… (Черт меня как будто тянул за язык.)  О смысле жизни…
Этот разговор оказался досадной оплошностью с моей стороны.  К тому же необратимой. С того дня Колька Толстый стал то и дело в присутствие всей бригады меня шпынять. Тема оказалась для Кольки благодатной, она забавляла его. Тогда же Колька Толстый стал и автором моего прозвища - Гимназист.
Обеденный перерыв закончен, бригада расходится по рабочим точкам. С Николаем мы сегодня в паре.
- Ну, пошли работать», - обращаюсь к Николаю я.
- Иди… - бросает флегматично напарник. - За меня… Ты ведь знаешь, как я обожаю работать...
Дежурная фразеология. Приколист, твою маму.
Порой мне кажется, что Колька силится понять мою жизненную позицию. Но не под силу Кольке сия задача. И Николай как бы озлобился. На мои взаимоотношения с жизнью. Обозлился на самого себя за то, что ни черта не может мои взгляды принять, даже на себе примерить (не его размер).
Такая защитная реакция. Рефлекторное отторжение такое. Агрессивная рефлексия на чужое благополучие (на одежды с чужого плеча).


ГАЗЕТА. БЫВШИЕ КОЛЛЕГИ. Мои глупые обиды на них.
Для них газета была рутинной работой. Для меня журналистика являлась творческим полигоном. Там я оттачивал собственные мысли, примерял на деле свои идеи.
Я придумал свою газету. Я придумал образ идеальной газеты. Я все сочинил... И потому мои переживания есть война моих грез с действительностью.
Окружающие рекомендуют мне приспосабливаться, пока позволяет возраст. Но это в корне противоречит природе Искусства. Художник не может приспособиться. Он вечно в конфликте. В противном случае он уже не Художник.
Я говорю о Художнике с большой буквы. Между Художником (с заглавной буквы) и художником (с буквы строчной) скрывается психологическая метаморфоза.
Состояние разногласия и подпитывает творческую одержимость. Адаптироваться - означает: к чему напрягаться? Смысл теряется: ведь уже все в норме - ты приспособился.
Удел Художника - конфликт. И никаких гарантий на перспективу.
Художник это состояние духа.
ХУДОЖНИК ЭТО СОСТОЯНИЕ ВОИНА.

МНЕ 42. СКОРО 43. Что я взял и сделал? Я пошел на капитальный риск. Я пошел ва-банк. Я пересилил свои страхи и сошел с привычной тропы. Я сошел к обочине, я теперь на обочине.
Я вижу, как летят мимо меня авто, я вижу, что скорости людей растут. А я? А я пошел ва-банк. На риск. Я пересилил свои страхи. Нет, я вовсе не спятил. Я просто прекрасно знаю: те летящие мимо меня люди в авто очень скоро найдут свой кювет. Я же, в отличие от них, найду свою колею.


ГРУСТНО.
Вечерами тоскливо.
Человек существо социальное.
В холодильнике бутылка «Столичной». И шмат колбасы. Захотелось Андреева угостить. Благо приятель проживает в соседней многоэтажке.
 Короткий телефонный звонок, и вот  мы с Игорем уже собрались. Чаевничаем  (можно и так сказать). Интеллектуальный диалог двух не самых тупых (на этой кухне) людей.
- Пить хорошо - и не пить хорошо.
- А пить не будешь - с  ума сойдешь.
- Верняк.
Когда-то с Игорем Андреевым мы трудились инженерами на большом заводе. Теперь ни Андреева, ни меня на том машиностроительном предприятии нет. Да и прежнего производства нет: Перестройка завод аннулировала. В остатке только старая дружба, початая бутылка водки да обрывки воспоминаний.
Не с каждым человеком можно абстрагироваться от реальности и порассуждать на вольные темы. С Андреевым можно.
На повестке тема сложных людей. Тема второго «я». Начатая в ожидании моего напарника Кольки Толстого. Колька это персонаж из первой (наружной) жизни. Я в настоящий момент (на кухне) проживаю вторую (параллельную) жизнь.
Все-таки зануда я. Дотошный. Щепетильный. Предпочитаю во всем законченность.
Есть вещи, которые полезно проговаривать вслух, не держать в себе. При этом совсем не важно, на кого выговариваться. Хоть на икону. Хоть на свою собаку. Да хоть на телеграфный столб. Лишь бы слушатель тебе внимал.
- Ты когда-нибудь задумывался про сортность людей, Андреев? О человеческой разносортице? О сложных людях? И о людях простейших?
Андреев как слушатель - вариант идеальный. Он внемлет терпеливо. Не спорит, не лезет со своим «я» в пузырь. Он как бы самодостаточен: у него собственные тараканы в голове.
И вот мы уже на примере известного нам обоим персонажа «обсасываем» тему человеческой разноликости.  Философствуем, если по-научному.  Чешем языками, если попроще.
Трудился в нашей службе один человек. Безвредный чел. Сварщик по имени Юра. Как специалист, сварщик Юра вызывал всеобщее недоумение. Потому и запомнился. Запал, залип в памяти народной.
- А ведь Юрик на предприятии трудился ни один год. За это время любая обезьяна научится, - подмечает Андреев.
- Любая научится, да не любая согласится на научение. Леность ума - она ведь программно зашита в физиологию, - направляю мысль в нужное русло.
- Термин «сортность» - цинично грубый: кому-то он покажется хамским. Ты понимаешь, Генуль, о чем я тут?
- Я понимаю. И соглашаюсь. Термин кому-то покажется оскорбительным. И все же: одни становятся «звездами», другие - бомжами. Что за сила разительно влияет на результат?
С каждой новой опрокинутой рюмкой алкоголь как бы структурирует мое воображение. Я этот благообразный процесс ощущаю физически. Образы, что роятся в моей башке, как бы конкретизируются, рассаживаются - как курочки в курятнике - по жердочкам, становятся четкими в своих вечно размытых контурах. Отступает гнетущее напряжение. Приходит порядок в раздвоенный мозг. Наступает относительная ясность.
Потому люди и используют свойства алкогольного снадобья. А сложные люди склонны к тому вдвойне.
Потому что в сложных людях обитает целых два «я». И две эти сущности конфликтуют меж собой.
- Так что за сила разительно влияет на результат? Вякни, крякни, скажи наукообразно, Андреев!
- Возможно… - отвечает Андреев, подбирая слова, - что товарищ Создатель рассортировал нас, людей, посредством механизма лености,
- Леность?
- Наш выбор движения вниз или вверх - заложен от рождения в каждом из нас, - назидает Игорь. Он вошел в роль, сменил интонацию. В его глазах появился огонь. В моменты озарения он мне напоминает профессора. Для законченности моего впечатления ему недостает только роговых очков и портфеля из кожи колумбийского аллигатора. Почему колумбийского? А фиг его знает.
- Фатальность, - уточняю я. - Понимаю. Процесс воспитания тут - только толчок. Если игрушка с колесиками - ее толкни, и она покатится. Если без - она так и не тронется с места.
- Леность ума - она ведь программно зашита в физиологию! - продолжает Игорь.
- Пардон, это уже мысль моя! - возражаю я.
- Конечно, твоя. Я ее воспользовался.
- Андреев, склонность к мистике в тебе попирает всякую научность. Ты приплел Создателя. Похоже, мы в тупике. Наощупь в потьмах мы не обнаружим истину. А мы желаем понять, отчего обезьяна научается быстрее сварщика Юры.
- Юрик - это одна из природных загадок, - заразительно смеется Андреев. - Без поллитры эту завесу даже объединенному человечеству не приоткрыть.
- Алкоголь становится частью нас. И с этим уже трудно бороться. Никотиновая и алкогольная зависимости, плюс еще телевизор - вот три первых недруга современника. Творчество плюс алкоголь - компенсаторные способы удовлетворения полового инстинкта, принимаемые людьми за высшие проявления человеческой сути. Но это все то же скотство под маской.
- Ты прямо физиолог Павлов, - внимает размеренную речь мою Андреев. - Ну-ну. Еще чем-нибудь напряги.
- Алкоголь убивает нервные клетки.
- Не знал. Газет не читаю.
- Остаются только спокойные. Чья-то чужая фраза. А вот от себя заявляю: жизнь - штука веселая, но проекция этой штуки - печальная. Печаль - она похожа на тень. Вроде отголоска веселости. Обратная ее сторона.
Но самая нелепая особенность в человеке - его потребность к работе. А ведь мать-природа снабдила этого раздолбая буквально всем. Но он все похерел. И теперь вот трудится.
- Работать! Работать! Работать!
- Не покладая рук, не отрывая жопы.
- С желанием!  - заметил Андреев. - Любимая команда моего шефа.
- «Работа» слово нехорошее. Моя собака это слово не терпит.


Я В ЦЕНТРЕ познавательной круговерти. Я - Центр. Никакой дешевой самодеятельности. Ничего для себя. Все брошено на поиск Истины. К тому же, роли КЕМ-ТО заведомо распределены. Но я не о Господе. С Богом у меня приятельские договоренности.
Увлекательна в работе Художника не фиксация увиденного и услышанного, а привлекательно СОТВОРЕНИЕ, занимательно ТВОРИТЬ МИРЫ, занятно примерять одежды Господа,  познавательно и крайне важно быть самим Богом.
Каждый человек есть Бог в своей Вселенной. Миллиарды космосов на планете Земля. И они не смешиваются, а только соприкасаются. Миллиарды Богов творят окружающий мир.
И происходящее невозможно (ТАБУ) умом понять, ибо если ЭТО понять, мотивирующий процесс заглохнет - и мир погибнет.
Это изначальный алгоритм. Его диктует Программа. Происходящее за гранью Разума. Разум НЕЛЬЗЯ постичь разумом. Здесь нужен ИНОЙ аппарат. ИНОЙ интеллект. МЕГАвысокий уровень аналитических способностей. Больше того, (и это самое важное) тот немыслимый Мега-Интеллект должен находится В СОСЕДСТВЕ, но никак не внутри: НЕ ВЕЩЬЮ-В СЕБЕ.


СТОЮ С СОБАКОЙ у магазина, жду жену.
Подходит пьяный. Весь в наколках. Редкие коричневые зубы. В руках сигарета. Намекает жестом, чтобы прикурить. Разговорчивый.
- Художники только с собаками гуляют... - начинает разговорчивый. - Хочешь, художник, я сейчас устрою драку?
- С кем? - любопытствую.
- Да вот хоть (сканирует взглядом окружающее пространство) с этими... (указывает на подростков). Я две недели как из тюрьмы, мне теперь все нипочем... Хочешь устрою? А ты потом нарисуешь...
Занятно, он предложил мне услугу. Он уверен, что я художник. А я не стал возражать, к чему услужливого человека разочаровывать. Пусть так и дальше думает. Его сбила с толку моя борода. Борода - как знак отличия, знак принадлежности. Я отпустил ее, когда мне было 23 года. С тех пор ее не сбривал.
Борода и длинные патлы - характерная черта творческих натур. Таков в представлении людей сложившийся стереотип. Его навеяли школьные учебники с портретами деятелей культуры ушедшего века. Спешу разочаровать, длинные засаленные космы это не про меня. Хотя по молодости к шевелюре а-ля Гоголь я действительно примерялся.
Художник… Какой я ему художник? Я - слесарь. И я работаю в гараже.
Слово нехорошее «работа». Моя собака его не любит. Когда ей втолковывают, что «Гена  твой идет на ра-бо-ту!», Ей оч-чень! не нравится. При слове «работа» она раздраженно фыркает. Она категорически не приемлет. Ее больше по душе команда «Гулять».
«На hui работу! – пусть евреи работают!» Так говорит сосед. Моя собака с ним солидарна.
Моего лохматого питомца зовут - Пум. Пум Пумыч. Собачка, кстати, весьма и весьма метеорная. Гоняет по двору словно бешеная. Это от радости. При этом пес не знает ошейника и поводка. В нашей квартире поводок как аксессуар отсутствует. Моя собака - символ безграничной свободы и радости.
Еще моя собака очень сообразительная. Мне кажется, что она умнее всех кто проживает в моей квартире. Это оттого, что у нее масса времени на размышления – она лежит целыми днями в моей кладовке- фотолаборатории. Я не оговорился, да-да - в фотолаборатории. Фотография - это уже совсем иная история. И другая жизнь.


АНДРЕЕВ и ПУШКИН.
Диктофон:
Угу. Знаешь, было. Знаешь что? Значит, дело было такого рода. Раньше прихожу домой, прилягу и улетаю. Между, где-то в каком-то пространстве, в каком-то... так. То есть, ну как тебе сказать, это было у меня такое дело раза два. Раза два. Вот. Ложусь, ну знаешь что, только прилег, вроде и не в этом мире, и не в том, в каком-то – в какой-то прослойке. Ощущение приятное, но – страшно-е. То есть, где-то в таком промежутке – страшно! Понимаешь? И что? Идет. Такие, знаешь, сочинения – идет экспромт. Я вот лежу, а у меня в мыслях крутится, такие это самое, стихи. Прям идут, знаешь что, буквально это самое – потоком. Льются! Я думаю: как? Я даже не думаю, как их записать, я думаю, как их, это самое, хоть один уловит. А они идут, я сочиняю и всё, а они бегут и бегут и бегут и бегут, ты представляешь? Там такие стихи обалденные. Обалденные! Вот. Не помню! Прямо потоком идут. И стихи вот такие вот! Просыпаюсь, думаю: как? Я, это самое, я испугался. Первый раз. Я – раз! Думаю: елки, куда я попал? Раз! Я говорю: Света, ага. Она говорит: это, чего? Я говорю: да вот, я говорю: ты не слышала, я стихи читал? Она говорит: да ты не читал. Никаких. Я говорю: а ты знаешь, чето я ей сказал, двустишье, какое-то, вот последнее. Она говорит... мм, мне это самое, да это, говорит, двустишье, по-моему, Пушкина. Ага. Представляешь, чо? Я говорю: Света! Я говорю, ну может, да... И еще было такое два раза. Вот так вот – улетаю. И стихи. Такие стихи – обалденные! Они потоком льются! Там такие стихи – это ужас! Льются как мысль, как поток. Так свободно! Абсолютное течение! Приятное! Голова свободна! А я боюсь! Я вскакиваю – раз! Останавливаюсь – и вскакиваю! Я боюсь! И уже два раза у меня было, щас не приходит. Я хочу снова, может, снова придет чо-нибудь. Но запомнить нельзя всё равно. Это как-то нужно, чтобы автоматически что-то записывало. Локатор какой-то.


В МОЕМ ОБЩЕСТВЕ Колька Толстый тягостно молчалив. В окружении бывших собутыльников весел и словоохотлив. Что я знаю о Николае? Заядлый телезритель. Романтических целей не имеет. Далеко не дурак. Хохмач по натуре. Обожает подковырнуть других, это его бодрит. Любитель коверкать словечки, придумывая им подмену. Хождение пешком как способ передвижения не признает: ленив донельзя. К играм любого рода безразличен. Не терпит домашних животных.
- Во!  - нарушает обет молчание мой напарник. - Одиннадцать часов, а он еще свежий! - Сварщик ремонтного цеха, шаркая башмаками, фланирует мимо нас. - Второй день трезвый. Я ***ю, - Колька взглядом провожает удаляющуюся фигуру.
Курение сигареты отдаленно напоминает диалог. Это мысленный разговор с самим собой через предмет - «соску». Затяжка - и ты как бы вслушиваешься в ощущение, идущие от невидимого собеседника.
Я все думаю про предстоящую фотосъемку. Я настраиваюсь. Завтра настанет время, которое мое. Когда я настраиваюсь, я - как Художник - примеряю одежды Образа. В этом состоянии я уподобляюсь хищнику. В его глазах безумный огонь, он мысленно уже настиг свою жертву. Он мысленно уже задрал предмет вожделения. И теперь, рыча, не подпускает к ней никого.
И в этой позиции низкого старта я щепетилен до крайней жесткости: я свое время никому не позволю у меня отнять. Потому что я настроен.
Я прокручиваю в голове предполагаемую локацию. Мысленно создаю вероятные мизансцены, расставляю в умозримом пространстве световые приборы. Мой  ум проигрывает диалог с моделью. Портретная фотосъемка это практически психология. Человек, взявший в руки фотокамеру, превращается в лечащего врача.
Хоть бы погода не подвела.
- Кольк, как думаешь, на Первое Мая облака будут?
- Во, Гимназист! - мой напарник чуть не упал с насеста, - все переживают, будет ли водка на Первое Мая, а он - облака!
Иногда мне кажется, что Колька силится понять мою жизненную позицию. Но не под силу Кольке моя загадка. После затяжного алкогольного опыта.
И Николай как бы озлобился на мои рассуждения. Обозлился, что ни черта не может принять мои правила. Спонтанная, непроизвольная рефлексия на чужую истину.
Впрочем, я и сам себя постичь не могу. Моя судьба вся такая переплетенная. А моя трудовая книжка вся такая исписанная. А мое «я» под промасленной телогрейкой такое ранимое.


В ФОТОГРАФИИ я часто работаю до исступления. Изматываю себя за пару месяцев. Говорю себе (и все мне советуют): «Надо контролировать эмоции, управлять своими чувствами! Надо разумно эксплуатировать душевный ресурс!»
О, парадокс! Но только пущенные на самотек эмоции и приводят к неожиданным результатам. Когда идет выход мыслительного материала, когда накопленное «нечто» прорывается из субъективных чертогов ваятеля, нельзя вмешиваться в вольное течение сей чудной реки.
В этом заключена Великая Прозорливость. Управлять - значит прививать живому нечто прежнее, известное, и, стало быть, мертвое. Не вмешиваться!!! не мешать!!! Это золотой принцип! Преступно мешать ЖИВОМУ!!! Творчество страдает, когда его превращают в процесс осознанный.
К тому же, меня всегда интересовало только неведомое. Исключительно недоступное. Все известное казалось мне скучнее скучного. Все доступное другим, я всегда хотел оставить другим. Армия ремесленников как раз и трудится денно и нощно над Доступным. Не стану же я отнимать у этих симпатичных ребят их хлеба.


МОЙ НАПАРНИК куда-то запропастился. До конца перекура еще есть время. На то он и фактор времени, чтобы его чем-то заполнить. Проще его заполнить грезами.
Солнышко греет, голуби на крыше воркуют. А ты сидишь весь такой замечательный, ритмично болтаешь ножками. А головой ты совсем не здесь. А головой ты в других галактиках. Что бы мы делали без головы?
Страшно подумать. Мы потеряли бы ровно половину мира, в котором живем. Жутко представить, как оскудел бы нас окружающий мир: пестрый, многоцветный, кричащий всеми красками и голосами!
Рассуждаю о многоцветности, а сам беспокоюсь о завтрашней черно-белой фотосессии. Один из мешающих факторов при работе в черно-белой печати является цвет. Цвет модели скрадывает, прячет от фотографа будущие линии и светотени.
Таких проблем нет в цветной фотографии, но при этом там есть загадки куда посложнее, что делает цветное изображение более самостоятельным и независимым от воли фотографа.
Цвет это кошка, которая гуляет сама по себе. Цветному фотографическому творчеству с легкостью доступны простые сюжеты, примитивные в идейном смысле. Вот почему цветное изображение предпочитают зрители с поверхностным интеллектом.
Обыватели удовлетворяются эффектом схожести фотокопии с живым оригиналом, забывая про идейную составляющую. Впрочем, эту категорию людей идейная сторона не интересует в принципе.
Большинство людей не интересуется идейной изнанкой окружающих их явлений или текущих событий. Не желаю этот момент кому-то доказывать. Только констатирую наличие поверхностного мышления у большинства представителей человеческой популяции.
Лично меня интересует иная сторона фотографии. Иная возможность фотографии. Другая фотография. Меня интересует сфера идейная. Привлекает меня изнанка жизненная. И вот такая тыльная сторона доступна другой фотографии.


МОДЕЛЬ И ФОТОГРАФ в студии. В помещении подвижная система «модель-фотограф». Система эта стремится (совместными усилиями снимающего и модели) стать совершенной, но никогда такого не происходит. Всегда между ними существуют трения.
Фотограф снимает (как ему представляется) отношение себя к модели. Ибо образ (как конечная цель) есть представление человека с камерой о человеке, который позирует перед камерой. Образ всегда субъективен. Оценка всегда субъективна. Абсолютный субъективизм. Фотограф так видит модель. Фотограф понимает себя: он не копиист, а ваятель.
Модель силится (непроизвольно) выглядеть самостийной (вот какая я). Модель своим поведением «лепит» собственное представление образа. Она так видит себя. Модель тоже ваятель.
На деле в студии имеет место незримый конфликт двух «подсистем». Двух субъективных миров. Двух представлений о конечной задачи. Двух самостийных эго. Две картинки «Он/Она так видит себя». Два ваятеля «лепят» один образ одновременно.
Фотограф это насильник. Фотограф подобен резцу, который снимает стружку с болванки. Если материал податлив, то получается то, что задумано. Получается с легкостью. Почти получается. Если материал тверд и сопротивляется, результат невозможно предвидеть.
Представьте двух скульпторов, которые лепят из одной и той же глины одновременно одну единственную скульптуру. И у каждого из них в голове собственное оригинальное решение.
Задача фотографа - переломить конфликтную ситуацию в нужную сторону. Насилие и обман - вот два «подельника», что приходят на подмогу фотохудожнику.
Повторяю еще и еще: фотограф это насильник. А художественная фотография - это грубое, мужское (я здесь убежден) ремесло.
Вот и договорились… Ах, да, вижу, есть несогласные. Почему мужское?
Фотография – мужская профессия. Она грубая, как многие мужские занятия. Ремесло человека с фотокамерой схоже с работой таксиста: много вы видели за рулем такси женщин?
Отчего мужская? Да внутренние мотивации – истоки фотографического творчества – чисто из мужских потребностей творчества. Женщина с фотокамерой – это подражание все тому же противоположному полу.
Фотография весьма грубая профессия. И нередко физически трудная. И архисложная в своих многочисленных подробностях.
Что же касается женщин с фотиком – это сродни лесбиянству. Это исключение из общих правил. Женщина – существо вспомогательное (в тандеме «мужчина + женщина»): «снаряды» подносить в битве жизни.


МОЖНО через Внешнее проникнуть в чужие двери. Можно заглянуть через лицо человека в его душу. Имя ключа - Искусство.
Перед портретной съемкой испытываю своего рода страх. Пугает неизвестное: что встречу на этот раз?
То, как нахлынувшее безумство! И тогда мои впечатления кричат эмоциями - пусть это слабость. О, есть прекрасные лица! Эти редкие встречи переполняют и заставляют бурлить! Слушайте! - хочется распахнуть окно, - я тысячу лет не дарил комплиментов, а сейчас желаю!
Впрочем, все слова так и остаются невнятным лепетом, а все эпитеты - бормотаньем. Скудно, так скудно по сравнению с виденным.
Я просматриваю отпечатки и не устаю восхищаться. Что это? Игра? Какая разница! Но гамма оттенков так богата! Так приходит восторг.
«Дурак, говоришь себе, завтра ты будешь смеяться над мимолетной фантазией. Ты выдумал то, что хотел выдумать. Ведь кроме тебя никто не увидит Этого».
Но я то автор, я как бы прикоснулся к живой душе -  в том и заключается МОЙ ПРЕКРАСНЫЙ СЕКРЕТ. Что за прелесть это лицо! Оно просто чудо! Оно - живое!!!
Время спрячет в свои глубины всплески-эмоции, и тогда я стану мудрым плесом, но сегодня, на портретной съемке, я - водопад!


И ВСЕ-ТАКИ во мне зудела какая-то особенность, отличавшая меня. Интересно одно событие. Это пришлось на годы моего студенчества. Период быстротечной юности.
Я хочу поведать читателю об уникальном личном опыте, загадка которого терзает меня всю жизнь. И разгадки этой загадки нет и никогда не будет. 
Это опыт с двумя шариками. Так я этот эксперимент назвал. Выглядит он следующим образом.
Я беру две одинаковые бумажки размером примерно два на два сантиметра, на одной из них карандашом оставляю метку - крестик. Затем я эти две бумажных заготовки скатываю в плотный шарик, перетасовываю, зажав в кулаке, кладу перед собой на стол. Моя задача - отгадать меченый шарик. Я не доверяюсь случаю, я заинтересованно смотрю на одинаковые бумажные шарики, стремясь чувственным путем сделать правильный выбор. Я работаю с ощущением. Я «вслушиваюсь» в себя самого.
Один шарик вызывает у меня некое чувство: я не равнодушен(!) к нему. Второй шарик - не вызывает у меня никаких «душевных вибраций»  - я к нему холоден.  Я выбираю первый шарик. Разворачиваю первый - и угадываю.
Усложняю эксперимент, беру четыре одинаковых бумажных шарика, в одном из них моя метка. Сначала я отгадываю первую пару из четырех, затем в этой паре я отгадываю бумажку с крестиком.
Еще усложняю опыт, я уже беру восемь (!) бумажек, раскладываю их на две группы по четыре шарика, отгадываю первую группу из четырех шариков, потом первую группу из двух, затем из двух отгадываю бумажку помеченную. Из восьми шариков я безошибочно нашел шарик с меткой. Используя лишь сравнение двух своих ощущение - «не равнодушен» и «холодно».
Как? Как это у меня получается? Что за механизм безошибочного отгадывания? Бумажка маркируется моей рукой и сворачивается в комок. Возможно, рука «помнит»? Возможно, мышечная память в основе  возникновения ощущения на привлекательность (теплоты) меченной бумажки и отсутствие ощущений (холода) от бумажек без метки. Все это предположения, того не более. И предположения не убедительные.
Я с маниакальным постоянством повторяю опыт снова и снова. Я демонстрирую свои способности приятелям. Я предлагаю свои «чудеса» однокурсникам в перерывах между институтскими лекциями. У меня получается. Я в центре внимания. Я особенный.
Мои замечательные свойства не покидали меня примерно с месяц. Все хорошее когда-то заканчивается. Настал день - и вот он первый сбой. Я не угадал шарик с меткой. Возможно, обстановка  не благоприятствовала. Возможно, не тот настрой (встал с постели ни с той ноги). Следом - вторая ошибка… Конфуз. Сомнения. Комплекс невезучего. Состояние - вот ключевое слово. Этакая тончайшая «материя», иначе не назовешь. Из категории метафизического, антинаучного, другого не приходит на ум.
Я стал задумываться над механизмом ошибки. Подозревал, что повторяемость опыта оставила предсказуемый след. Рациональная и логическая составляющие дедуктивного умозаключения своим присутствием напрочь стерли вольную «метафизику» во мне. Парапсихологические способности меня покинули. Как я не тужился их вернуть, у меня не вышло. Комплекс ожидания неудачи закреплялся во мне. Я больше не угадывал. В одночасье я утратил оригинальный дар.
Со временем я охладел к тому проходящему событию моей биографии, но про удивительную встречу с ним я не забыл. Как? Как это у меня получалось?


БЫВАЮТ НАТУРЫ слабые. Бывают сильные. Бывают, которые сильнее тебя.
Есть, которых жалко. А есть, которых  после встречи начинаешь откровенно презирать.
Бывают трудные лица. Бывает, вовсе нет лица. Именно такие лица читаются труднее всего.
Нет лица. Маска! Маска! Как страшно расстаться с маской!
Хаос, нагроможденные амбиции, заглушенные желания, панические попытки спрятаться от самого себя, чувства, загнанные в темницы и там заблудившиеся. Страшно! И нет лица.
Мучительно портретировать такого «актера». Видишь, что и роль ему дается тяжко, и игра насквозь лжива, и даже диалог между тобой и им - привычно неоткровенен. Ведь  вместе с удобной маской можно потерять все: место в обществе (которое давно не твое), а с местом - и себя (без места нет тебя: прирос ты к месту!).


ФПА - так я называю мою чудо-технологию «вгрызания» в чужую голову. Фото-Психо-Анализ.  Аббревиатурное сокращение - ФПА.
Процедура ФПА строится на эмоциональной основе, что непроизвольно ведет ее активных «игроков» к психологическому изнурению. После таких сеансов резонансных сопереживаний (можно так выразиться) я не способен заниматься фотосъемками пару-тройку дней, требуется пауза, отвлечение, банальный перерыв, перезагрузка всего меня. Мои модели на другой день после съемок испытываю сильнейший эмоциональный спад, сходный с депрессией. Как правило, я им звоню, интересуюсь, и они мне описывают собственные впечатления. Сетуют на проявленный по отношению к ним мой вампиризм.
И они правы. Я бываю груб. Я ломаю их. Это говорит во мне моя ОДЕРЖИМОСТЬ.
Почему я неохотно работаю на заказ? Особо это касается экспериментов с черным фоном. Ответ: боюсь срывов. На этот счет я уже имел печальный и поучительный опыт с бумажными шариками, когда сомнения и неудачи начисто лишили меня той непонятной способности к интуитивному отгадыванию через внешнюю форму содержания.


КТО-ТО коллекционирует почтовые марки, а кто-то старинные монеты. В каком-то смысле я тоже коллекционер. А собираю я впечатления окружающей жизни. Зачем?
Я - долгодум. Я - каша, которую варят на медленном огне и тщательно перемешивают, чтобы не подгорела. Таков уж я.
Когда под рукой у меня нет фотокамеры, но есть крохотный карандаш, то я записываю в затертую книжицу либо пришедшие на ум мысли, либо набрасываю словесные портреты приятелей и сослуживцев.
По какому праву? И это уже непростой вопрос. Оценивать других людей дело неблагодарное. К тому же болезненное. Портреты получаются, как правило, однобокие, плоские - не люди, а карикатурные слепки. И каждый раз думается, что ты человека очернил. Это как клевета. Как дурацкий шарж.
В принципе, это и есть «клевета». Потому что никакой - пусть даже самый искуссный литературный резец - ни в силах передать во всей цельности противоречивую суть реального человека.
К тому же любая оценка относительна. И ты берешь на свои плечи ответственность за то, что смотришь на людей с собственной колокольни.
Ты судишь. Ты присваиваешь право судить. Тебя никто не уполномочил - ты самовольно накинул себе на плечи судейскую тогу.
А это как вызов. Писательство и есть вызов. Ты дерзок. А дерзость точно хамство. Вот где берут начало сомнения морального толка, твои колебания, твоя неуверенность, которая, впрочем, со временем все больше обретает черты убежденности.
И если повезет - если тебя поддержат другие люди - только тогда по-настоящему ты будешь прав. И ты в поиске - ты должен тех людей отыскать. Или воспитать. Иными словами - ты должен «создать» людей, что дадут тебе моральное право. Право выражать свои мысли публично.
И мои теперешние затруднения исключительно в этом: что нет у меня такого права. И потому «ленива» рука - нет мотивации. И потому спонтанное творчество я стыдливо прячу от глаз людей - прячу в свои творческие «сундуки».
Зачем мне эти архивы? А это другой интересный вопрос. Впрочем, я готов уже признаться читателю. Как ни парадоксально, но я хочу расстаться с фотографией. Да-да, она все чаще удручает меня. Порою я говорю себе: «Не бери ты в руки фотокамеру, пока не начнешь писать по-настоящему. Ведь ты переполнен словами и мыслями. Поклянись не брать фотокамеру...»
Это всего лишь диалог с самим собой. И потому мое литературная «немота» - мука. А прикосновение к фотокамере будоражит не остывшую память. О, это чудное прошлое! Сколько долгих лет я провел в четырех стенах темной фотолаборатории с красной лампой-светильником! Выходя из нее лишь для того, чтобы через пентапризму камеры взглянуть снова и снова на окружающий мир! Я из года в год, день за днем, мыслил и мерил все-и-вся фотокадрами. Примеряя к каждой части окружающего бытия пропорции черно-белого фотоснимка. Я сам своим неумолимым усердием превращал все животрепещущееся вокруг себя в плоскую картинку со сторонами 24 на 36. Даже на красивую женщину я торопливо спешил навесить прямоугольную раму.
Впрочем, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ ОКРУЖАЮЩИЙ МИР, ТРЕБУЕТСЯ МИР ПРИДУМАТЬ. И я день за днем - год за годом - «сочинял» Галактику, в которой жил.
Одержимость. Вам, читатель, известно, что есть ОДЕРЖИМОСТЬ?
Я однажды идею творческого безумства выразил эпистолярно некому абстрактному получателю. Кто этот адресант? Вероятно, это будущий я.


ОДЕРЖИМОСТЬ.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
Молчал, молчал - вот пишу.
Кто я? - неоднозначный ответ. Скорее пишет сейчас Тебе ужасное существо - у него свирепая внешность, а в голове опилки, перемешанные, бог знает, с чем и как. И пишет оно Тебе не для тебя - оно пишет всегда себе о Себе, оно разговаривает всегда и поныне само с собою.
Я ужасаюсь своим портретом!
Я ужасаюсь собственной одержимой сути!
 Я - Чудовище! подчиненное одной лишь страсти. Я ХОЧУ! - вот она, моя страсть.
Кто дал такое право ему?
Может Бог? - но такового господина для него нет.
Может Талант? - но тогда объясните, что есть талант. Может это вымышленное ничто! Может это звук пустой! вибрирующий в пустоте.
Я ХОЧУ! - вот Бог и Дьявол и Звук звенящий, что поселились в нем и правят его рукой: рука выводит каракули и чернит листы - это! называет Оно письмом к Тебе.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
О, если б я не смел бумагомарательствовать, я бы сейчас лучше б выл - я хочу громко выть!!!
Мои зубы стиснуты - а взгляд свиреп! Опилки в голове, прелость которых я доныне величал рассудком своим, пересыпаются и извергают единственное - к Себе неприязнь: я ненавижу в эти минуты Себя!
Я ХОЧУ сильнее моего Я МОГУ - и оттого я сейчас разбитое корыто, не пригодное к океану по имени Творчество. Если бы рядом со мной находился в эти минуты мой двойник, я, не теряя ни одной секунды, растерзал бы его в мелкие клочья: мой кулак не знал бы устали и не знал бы жалости - негодование и нетерпение и мой кулак дорисовали бы этот портрет. О, какое невообразимое уродство поселилось во мне! - беременность творческая и неспособность к творчеству.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
Это я пытаюсь к тебе стучать.
Я остался все тем же, но степень моих притязаний изо дня в день растет. Я сам, и вполне сознательно, поливаю это растение, прекрасно сознавая, как опасно давать свободу тому, что произрастает в тесноте и темноте стен. Лелеять свои желания в тесном горшке возможностей - самоубийство. Но уж лучше так.
Все люди, у которых на знамени «Я ХОЧУ» - прирожденные самоубийцы. Всех типов, на лбу которых «Я ХОЧУ», ждут  нетерпеливые психлечебницы - и поделом.
«Ты не любишь людей, - окружающие сказали мне, - все люди быдло и только быдло в твоих глазах».
Я не люблю людей: всех, у которых на лбу отсутствует «Я ХОЧУ», я величаю нелестно. Так требует моя Страсть!
Пусть искатели добропорядочных истин рассудят нас.
Пусть почитатели добрососедских нравов осудят меня.
Я знаю одного только Бога - Я ХОЧУ!
И если вдруг завтра выйдет декрет и запретят Творчество, то пусть запретят и Меня.
Запретите Меня!
Запретите истерзанного желаниями Меня, распугивающего всех своих приятелей и друзей!
Запретите бесноваться таким, как я, и тревожить чужие сны!
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!


ВСЕГДА Я ОЩУЩАЛ в себе некую аристократичность. Всегда требовал от окружения неприкасаемости к моему Эго. Всегда испытывал потребность в защищенности собственного «я» от внешних вторжений.
Борода и длинные волосы - знаки отличия и принадлежности. Я отпустил бороду, когда мне было 23 года. С тех пор я ее не сбривал. Длинные патлы не прижились, не вписались в мой имидж.
 Интересен факт биографии: я никогда, начиная с восьмого класса школы, не позволял врачам делать мне вакцинации. Так поступали мои родители. Так научился под вымышленными предлогами обходить врачей и я. Когда врачи прижимали меня своей настойчивостью к стенке, я лгал им, уверяя, что у меня аллергия. Я категорически избегал чужого вмешательства в устройство моего организма.
Позже я «запретил» окружающим заглядывать без позволения в мой внутренний мир. Я пускал к себе и в Себя лишь тех, кто с пониманием относился ко мне, в ком я и сам нуждался, кому доверял. Я превратил это правило в жизненный принцип. Последующая событийность подтвердила мою правоту. Не следует пускать в свой дом всех без разбора. Себе дороже. СЕБЯ можно растерять. Растащат и спасибо не скажут.
Я и жил соответственно. Точно моллюск в раковине. Словом, я был замечательным эгоистом. Оттого и мои конфликты с внешней жизнью имели характер сильный, взрывной, глубинный. Всякое насилие над врожденным даром людей быть свободными противоречило моим убеждениям.
Если б мир был устроен по законам разумности, его схема была бы для понимания проста. Но мир устроен по законам человеческой корысти, и оттого все понятия в человеческих умах имеют зеркально перевернутый вид, а поведенческие мотивации людей носят приспособительный характер. И вот я долго не мог очевидный стимул в коллективном гомо сапиенсе разглядеть.


АНДРЕЙ - ДРЮНЯ - ПОПЛАВОК. Три имени одного лица.
Любит занимать деньги, но не любит их возвращать (про это он даже не думает). «Займи денег…» - «Сколько?» - «Ну сколько стоит у нас водка… десять». «У тебя красная ручка есть?», - спрашивает его Колька Толстый. Сбегал - приносит. Колька берет перфокарту, пишет: 10 рублей.
Худой, сутулый, шаркающий башмаками. В обращении его величают - Дрюней. Кличка же у Дрюни техническая - Поплавок.
Увлечения - немного футболом. Благородных целей нет, так как не ведает, что такие существуют на свете. Подвижный, проныра (если надо выпить). Картежник. Двое детей. Два тестя, один маленький, другой большой, оба проживают в одной квартире. Первый - бывший муж тещи. Здоровенный - настоящий муж тещи.
Бывший шофер, лишен прав за пьянку. Хороший работяга когда трезвый, пьяный только и ищет добавки. Добродушный, незлопамятный парень. Козел отпущения. Его постоянно шпыняют насмешками: «Поплавок в  Воронеже пиво лежа прямо из канистры пил».- «Его на голову поставь, он все равно все выжрет». - «Железный парень - металлолом!»

ПОПЛАВОК пьяница, пить может каждый день, что и делает. Берет левые деньги, на которые и пьет, а кровные достаются жене. Поплавчиха - то бишь жена Поплавка - продавец продмага. Жена маленького роста, как и он сам. «В жопу зверски маленький», - охарактеризовал Поплавка Колька Толстый.
Стоит заметить, левые деньги в стенах «Дикой» уходят исключительно на пропой. Это закон. Святое дело. Прерогатива левоты. А добывается приблудная наличка в рабочее время. Транзитные «махмуды» (шофера-узбеки) и «грачи» (шофера-грузины) всегда поблизости - за воротами гаража ждут квалифицированной технической помощи.

НО ЗДЕСЬ проявляется еще одна из скрытых прихотей моего интеллекта. Я теперь - Наблюдатель. Я присматриваюсь к окружающей меня обстановке. Тут масса нового для меня. Живые люди обитают тут. Они другие, на меня совсем не похожие. Другие социальные этажи. Низинные этажи социума. Его подвальные лабиринты. Чуть ниже - и вот они - грунтовые воды.
Для меня новое. Интересное. Какой материал! Вот, я понимаю, это фактура! Я начинаю вести дневниковые записи. Собирается и быстро копится текстовый материал. Массивы собранных впечатлений стремительно растут, объемы этих информационных залежей начинают требовать «место под солнцем».
Так рождается во мне идея писательства. Мало мне забот - я и слесарь, я и фотограф, так теперь еще я и будущий литератор. Три «Я» в одном мне. Три сущности в одной физической оболочке. Я сложный человек. В моей голове поселились и фотограф и писатель, и ОНИ требуют от меня (а у меня только одна голова и две руки) действий.
«Да я не умею!» - кричу им я. А им наSрать. Они ЕСТЬ - и они ХОТЯТ - они уже ТРЕБУЮТ.


ХОТЕЛОСЬ БЫ изложить некоторые мысли, сообщив про то, как лично я понимаю статус Художника. Как я понимаю Искусство вообще. Так станет понятней позиция автора, его поступки.
В моем представлении, художественное творчество стоит ближе к философии, чем к науке. Точнее, оно находится между философией и наукой. Выше философии в пирамиде человеческого Знания нет ничего, так  как человеку для  разумного существования больше ничего и не нужно.
Пожалуй, метафизика стоит над философией, но в науке она прочно не смогла закрепиться. Метафизика имеет место быть в отдельных умах (пусть даже она отвергнута научным сообществом). Так что и я не стану обозначенного предмета касаться, дабы не будоражить излишним материалом умы.
Мы поговорим об Искусстве. Так вот.
Если вы имеете представление о слоне как о канарейке, то на предложение показать слона, который стоит перед  вами, вы не ответите.
Но может ответить Искусство. В этом и заключается феномен «глубины» искусства. Оно говорит очень обширными фразами, поэтому дотошные человеческие умы в разные времена находят в нем ответы на свои вопросы. Даже если художник не мыслил как зритель, все равно зритель обнаруживает в его произведениях ответ на свой вопрос.
 Возможно, художник и сам не знает Слона и представляет его по-своему, но через свое ремесло (неопределенно, но твердо) заявил, что изображен именно Слон. Зритель выискивает своего слона и действительно обнаруживает его (даже если такого «слона»  художник и не закладывал в произведение).
То есть, в отличие от науки, которая утверждает, что дважды два равно четырем, искусство говорит, что дважды два это ОГО-ГО! это есть гораздо БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДВАЖДЫ ДВА!
Пройдет сто лет и наука исправит свою оплошность, заявит нам, дескать, дважды два это восемь! И в последнем случае искусство не в проигрыше - оно опять не ошиблось!
«Глубина!» - восторгается зритель. А это не столь глубина, сколько специфика. У Искусства много подводных камней. Искусство надо полюбить горячо, и тогда оно еще и еще раскроется перед вами. Искусство - это все та же капризная Женщина. А женская суть прежде всего - игра!
Подобная особенность и в философии. И те замысловатые труды мыслителей, что нынче устарели морально, спустя века могут вполне обрести актуальность. На неконкретности искусства и философии греет руки практическая идеология. Любая фраза может трактоваться по-разному, в угоду чьей-то политической прихоти.
Политической… политической… Как часто мы стали упоминать этот термин. Мы живем в политическую эпоху, мы окутаны политикой будто городским смогом, мы дышим политикой, потому что нам потребно по своей природе дышать, мы вдыхаем политику вместе с пылью воздуха, мы глотаем политику порциями вместе с утренним завтраком.
Политика, как паразитическое растение Повилика. Повилика находит свою жертву, с помощью присосок цепляется к ней, и затем питается ее соком. Повилика-политика распространилась повсюду и буквально вгрызлась своими специальными присосками в человеческую ментальность. Вред, наносимый роду человеческому этим паразитом, велик.


Я - ДОЛГОДУМ. Я - каша, которая варится на медленном огне, а чтобы не подгорела, каша тщательно перемешивается. Таков уж я. Это я вот к чему. Я долго не мог проникнуться пониманием в причинность отдельных общественных явлений. При всем при этом я сохраняю убеждение, что в каждом человеке можно отыскать прекрасное. И находки такого рода доставляет мне великую радость. Я знаю: я люблю людей. Поэтому мне и не наскучивает быть среди них. Кстати, этому пришлось мне научиться самостоятельно.
А однажды абсолютно явственно пришло предчувствие, что у меня будет две жизни. Эта  - в которой я, облаченный в промасленные одежды, скрытно от посторонних глаз огрызком карандаша пишу в блокноте свои наблюдения - первая  моя жизнь. Она уже достаточно долгая и в зрелой стадии. Затем - после нелепой первой наступит вторая - яркая жизнь. Две мои жизни - и лишь по истечению жизни второй я встречу старость. Меня такой расклад устраивает. Ну а пока я разведчик. Почти американский шпион. Пока у меня жизнь двухслойная.


ЕСЛИ ГОВОРИТЬ о достоинствах моих теперешних «сослуживцев», то я отметил, что ни при каких обстоятельствах они не сетуют на судьбу. Лишь изредка в их взглядах может промелькнуть человеческая потребность быть услышанными. Но такая затаенная нотка живет лишь в глазах. Как бы само собой, жалобы квалифицируются недопустимой слабостью. Слишком часто в этих  полуподвальных этажах общества появляется повод себя пожалеть. Но, даже раскрепостившись под алкогольным градусом, они обнажают души не всякому, а только тому, кто их с пониманием слышит, кто с ними по-приятельски пьет. Пьет - значит, свой. Кто бражничать под разными предлогами с ними отказывается, тот стало быть брезгует, тот, стало быть, для них не свой. Это совсем не глупо, это проверенный житейский тест. А если ты, вражина, не пьешь с бригадой! - то точно чужой. Таким я для них и был.
Они смекалистые ребята, хоть их послужной список не украшен дипломами. Они не менее головастые, чем представители иных социальных слоев. Но их сообразительность имеет природу интуитивную, приобретенную через суровый житейский опыт, и оттого их ум прекрасно настроен на тонкие сотрясения в социуме. К абстрактному мышлению у них  нет предрасположенности, привычка к разного рода умствованиям в этой грубой среде не востребована и потому так изощренно не развита,  как у представителей, к примеру, презираемой ими «вшивой» интеллигенции.  «Взять бы всех ученых, согнать в одну яму, да и закопать. Чтоб жить спокойно не мешали. Чтобы людям простым не мутили мозги». Я не раз встречался с  откровениями такого пошиба. Но в каждой шутке, как говорят, есть доля шутки.
Весь их развеселый «фольклор» построен на простейших аналогиях и сравнениях, но с поразительно тонким чутьем, подобранным под ситуацию.
Слова - могучая сила. Имея в арсенале коммуникации лишь слова и ничего кроме слов, легко перекрасить замызганный черно-бело-серый мир гаража разудалыми карнавальными брызгами. Вероятно, что склонность видоизменять привычную вербальную атрибутику имеет под собой психологическую подоплеку. И чем скуднее окружающая обстановка, тем настойчивее вопиет в людях потребность будничную картинку мира раскрашивать живыми красками. Способ незамысловатый. Способ настолько прост, что никому и в голову не приходит про то задумываться. Модифицируются слова из привычного лексикона. Своего рода вербальная терка. Никому и в голову не приходит, что под воздействием этой терки окружающий мир изменяется. Вот некоторый набор замещенных словесных знаков. И вот их вольный перевод:
дыня - голова, копыта - руки, соска - сигарета,  чимергес - самогон, воздухан - воздухоочиститель, соляра - солярка, папа- директор, водила - шофер, добрые люди - милиционеры, насыпай - наливай, банкуй - разливай спиртное, метизы - метисы, конина - коньяк, бугор - бригадир, катафалк - милицейский воронок, волна пошла - запой, втирать - выпивать,  кусок - прапорщик с окладом 100 рублей, флакон - бутылка, грачи - грузины, ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий) - летно-технический полк, лепила - сварщик, кардан - мужской член, похмелятор - автомат газированной воды, ржавый - рыжий, торчок - пьяный, михуил - михаил...
Чувствуете, как при этом мир изменился? Да нет, вы, читатель, такое не способны понять. В этот мир надо окунуться целиком. Вжиться. Войти с потрохами. Наблюдая издалека или свысока, подробностей не различишь. Я эту метаморфозу видел.
Но я отвлекся на пустую обиду и не досказал про остальные возможности вербальной модификации, что делает серое и пресное окружающее чуть-чуть сахарнее и немного повеселей.


ИЗ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО на этой работе - газеты. Часто их содержание и становятся разговорной мотивацией.
- Коммунизм, конечно, строить интересно, но его всем не хватит.
- А кто коммунизм строить будет? Коммунисты в Гражданскую от тифа вымерли, а тех, кто остался, Сталин уничтожил в лагерях.

Май 1989 года. Съезд народных депутатов. Я начинаю ясно осознавать, что вместе с прошлым страны Советов выкорчевывается сама идея коммунизма, вытравляются из сознания народных масс все ленинские постулаты. Грубо, топорно, прежними методами: изменилась наружная общественная мишура, но не изменяется стержень, суть прежней советской системы. Игнорирование народной воли. Абсолютное пренебрежение мнения большинства советских людей.
До сих пор, несмотря на обильный информационный понос СМИ, не предложено сколь-нибудь основательного научного анализа положения в советской экономике. Вся риторика выше уровня анализов кала и мочи не идет. Похоже - не позволяется.

«И теперь мы дышим опьяняющим воздухом новой демократии»… Это цитата из газеты, выступление писателя Чингиза Айтматова на Съезде народных депутатов.
- Конечно, поэтому я и пить бросил! - раздражается Толстый.
- А вот съезд пройдет, и, сказали, ВСЕХ НАКОРМЯТ.
- Дааа! Пирожки со Съезда, что останутся, раздадут - и накормят! - заключает Колька Толстый.


СЕГОДНЯ, когда дали свободу слова на многие темы, часть журналистов пребывает в прострации: те идеи, которые они долго лелеяли, придерживая в себе, вдруг через центральные СМИ осветили за них. И теперь у таких ваятелей газетного слога фаза растерянности: отняли тему…
А те из «везунчиков», кому дозволили высказываться громогласно, теперь стучат кулачками в грудь, дескать, это они выстрадали свободу и что они жертвы мрачной эпохи. Все это мелко и навевает хандру. Никто из них не копает ни в какие глубины в поисках сути происходящего. И мы, так называемый российский этнос, слышим до одури голоса все тех же приспособленцев, которые чирикали вчера об одном, а теперь соловьями заливают на иной лад.
Свобода критики в период революционных потрясений есть собачья кость, которую швыряют людской толпе, голодной до правды, с кашей в головах, обозленной от непонимания происходящего. Критикуются бюрократы, казнокрады, теперь еще и опостылевшие коммунисты. Много трескотни и неразберихи - и мало реального дела - это РЕФОРМА.
Сегодня невозможно угадать облик формации, которая заменит советскую. Страной, где я живу, давно никто не правит. Ее просто растаскивают. Она мертва. Иначе как объяснить великое нашествие пороков в отечество, где я живу.
Возрождение, несомненно, начнется. Возрождение начнется на останках. Каких - неведомо. Но вначале требуется растащить тело Советской России. И все со страстной одержимостью участвуют в растерзании.
Берут власть над человеком новые идолы: рубли да червонцы. О Христе говорят, а делами крепче приколачивают его к кресту. Перестраиваемся.
Народ мечтает о многопартийной системе. Надеется, что мудрое руководство своих верноподданных да услышит. И что вот-вот даст добро на закон, разрешающий создавать партии, отличные от КПСС.
Ну, непременно! Это все равно, что просить Горбачева: «Дядь, дай подержаться за руль!» Россия испокон веков монархическая. Лучшая монета в России - власть. На Западе - доллар.
Перестройка в России есть борьба за удержание власти прежней аристократии. Методы примитивные. Плюс грубый маскарад для очумелого населения. И гора обещаний. Низшие сословия уже получили свою религию.


МИШКА Кормилкин, наш бригадир. Как ни парадоксально, кличка отсутствует - Кормилкин да Кормилкин. Возможно, с такой фамилией погоняло не требуется. Михуил - так за глаза называет его Колька Толстый.
С провинившимися молодыми бригадир нарочито строг: «Поймаю - уши отрежу! Дебилоид!» Криков Мишкиных никто не боится, за исключением новичков.  Рубаха-парень. Горлопан. Крик его бестолковый, но вездесущий.  На начальство повышает голос, а затем перед ним лебезит. Поорет, поорет перед вышестоящим во всю глотку, но в итоге исполнит любую прихоть начальства. Его крик - демонстрация. Дескать, он что-то делает! дескать, не щадя себя, беспокоится о работе! заботится о бригаде! То и дело нахваливает себя и свою бригаду. Горловые деньги - зарплата за бригадирство, как шутят тут.

Жизненные цели Мишкины нам неведомы.  Похоже, Мишку больше всего интересуют деньги. Известно, что он отчаянно копит. В свободное от основной работы время Кормилкин трудится в ритуальном кооперативе, шлифует надгробные плиты. Работяга Михаил что надо. Автослесарь от бога, так про таких говорят. До прихода в «Дикую» трудился десять лет на автосервисе ВАЗа.
Пьет Мишка с регулярностью, но ни от кого свой дефект не прячет, да и как? Граммов под сто, если Мишка Кормилкин на грудь возьмет, то покрасневшая физиономия сразу же его и выдает. Пусть уж как есть, так всем привычнее - так про Кормилкина ни нами сказано. Пьяным бригадир бывает и агрессивен, но здравый ум не утрачивает.
Хобби у Мишки - футбол. Болеет за местный «Ротор». Регулярно снабжает бригаду газетами, сам же их не читает. С восторгом рассказывает о просмотренных телевизионных передачах. Сложно-сюжетные кинофильмы категорически не воспринимает. Жена у Мишки работает где-то по торговой линии. Организатор из бригадира Мишки аховый, за смену дел переделает больше сам, чем его бригада. С удовольствием играет в перерыве в игру «Мандавошку», игру эмоциональную, особенно если играть в нее вчетвером: два на два.


АПРЕЛЬ. За стенами гаража весна. А у нас перекур.
Голубь и голубка на промасленном полу, воркуя, ведут любовную игру. Шесть слесарей созерцают сентиментальную сценку.
- Ну-к, дай молоток! - Игорь поднимает с пола увесистый инструмент. Прицеливается. Затем с яростью швыряет молоток в голубиную парочку.
Смертоносный болид высекает из напольного кафеля холодную искру и проносится в сантиметре от воркующих птиц.
Присутствующие оживляются. Это напомнило им игру в городки. Под гулкими сводами гаража гремит дружное «га-га-га».

Игорь. Кличка Пузырь. Систематически опаздывает на работу. Прогульщик. Вот-вот уволят за прогулы. Бывший водила, но возвращаться к профессии шофера не хочет. Разведен, алименты, сожительствует без прописки. Обожает по пьяни женщин. Начитанный, эрудированный.  Дряблое жирное тело. По выходным пьет. Предпочитает левые заработки. Целей в жизни не имеет. Обожает поговорить по душам, но чаще сдерживается. Имеет чувство собственного достоинства. Пьянка изломала его судьбу. Грязные стороны своей биографии расписывать не торопится. Рассказывая, немного приукрашивает. Немного хвастун. Есть в нем потребность тянуться к хорошему, но систематическое пьянство держит его в своих оковах. Игры не любит. Работу знает. Может выпить много. Не терпит ментов. Боится 33-й. Дома держит любимца - огромного кота.

У продолжительно пьющих личностей по истечению времени, должно быть, начинает сказываться признак дегенерации. За внешней похожестью на окружающих у них этот дефект проявляется эпизодически в форме поведенческих выпадов, которые люди называют «ведет себя как дурак». Вот этот неожиданный, спонтанный, немотивированный «дурак», скрытый в повседневности, и есть симптом распада личности.

Я ТОЛЬКО ЧТО закончил фотосъемку Мити Кубышко и возвращался домой, перебирая в памяти подробности состоявшейся встречи.
Я допускал вероятность собственных технических ляпов, и зацикленная картинка процесса портретирования М.К. мерцала в моей голове, как проекция на киноэкране.
«Схема светов: рисующий под крутым углом высоко сверху, дополнительная боковая подсветка на уровне головы. Здесь все было поставлено верно.
Скромный предметный фон, представляющий домашнюю предметность.
Портретируемый позировал, сидя на стуле. Вокруг стула много пустого пространства. Вроде все чисто, фотосъемка ведь была продумана мной заранее до мельчайших деталей».
Успокоившись, не найдя изъянов в технической части события, я стал припоминать впечатления другого толка. Психология это весьма значимая часть процесса портретной светописи. Некоторые снимающие не придают значения психологии, работают по-ремесленному, посредством выверенного клише. Но у меня был свой взгляд на нюансы взаимодействия двух составляющих: человека-модели и человека с камерой. Я принялся анализировать, как вел себя под прицелом фотокамеры Кубышко.
Во время фотосъемки Дмитрий проявлял себя скованно. Вероятно, смущался своей неказистой внешности. Оправдывался, дескать, не терпит фотографироваться, потому как фотография «забирает часть его». Негатив, настаивал Кубышко, желательно уничтожить по той же причине.  «Какая ерунда!» - помнится, усмехнулся про себя я по поводу негатива.
Поскольку съемка велась на частной квартире, я не мог не заметить многое, что относилось к личной жизни подопечного. Я всегда с живым интересом изучаю людей. То было для меня вначале нечто вроде хобби. То была скрытая от глаз окружающих людей часть моего профессионального искусства. Люди с фотокамерами много происходящего замечают вокруг себя. Гораздо поболее, чем в итоге они оставляют на фотографических отпечатках.
«Кубышко - занятный тип», - подумал я, и углубился в свои размышления. Теперь я рисовал в уме психологический портрет Кубышко. И портрет этот получался своеобразным. Детали его личности:
«Псих. На собственных детей орет. Бранится до сквернословия.  Заводится по мелочам. Причем сам себя доводит до взвинченного состояния. И потом не может угомониться. Супруга не решается в такие моменты ему перечить.
Сторонник рациональных жизненных схем. Строго соблюдает посты. Питается по системе. Не ест супов. Предпочитает кушать за раз однообразную пищу. Чай пьет строго через час после приема пищи. Все это подведено под научные доводы».
Я свернул в переулок, до моего дома оставалось какие-нибудь пятнадцать минут неторопливого хода. Погода стояла солнечная. Двое черных грачей на дереве, истошно крича друг на друга, не могли поделить какую-то находку. Мысли мои о М.К. продолжали свой размеренный бег:
«Многословен. Лексика его рациональна. В его речи преобладают мелкие детали, но «воды» нет.  Легко принимает на веру материал, который ему импонирует. Агни-йога и прочая духовная литература. В подробностях  запоминает прочитанный материал.
Когда М.К. на службе, то половина квартиры (спальня и зал) запирается от собственных детей на ключ, дабы там сохранялся порядок. Любит порядок и чистоту.
Дурно воспитан: чихает и отрыгивает за обеденным столом (не замечая этого за собой). Я с легкой брезгливостью прокрутил в уме сей фрагмент события (когда мы с М.К. пили на кухне чай).
Боится вида крови (делился впечатлением, как ему удаляли зуб). Кстати,  воображение у приятеля ого-го! отметил я, ему бы страшилки писать.
Предпочитает говорить сам, чем кого-то слушать.
Скуп по отношению к материальным вещам».
Перед человеком с фотокамерой М.К. выглядел слабым. И если б снимающий, то бишь я, на него психологически (ради забавы) надавил, М.К. наверняка бы ощутил себя совсем никчемным.  Меня идея подобной манипуляции даже развеселила.


ПРОХОДЯ МИМО газетного киоска «Союзпечать», я приостановился, вернулся к киоску, бегло изучил предлагаемый ассортимент периодической печати и приобрел свежий номер газеты «Знамя». В этой газете я имел скромную подработку в качестве внештатного сотрудника. Авторских публикаций под собственным именем я в данном номере не обнаружил, но меня заинтересовало объявление, которое гласило, что:
 «В городском планетарии проходят курсы трансцендентальной медитации. Занятия проводят американцы. Курс - одна неделя. Каждый сеанс по 20 минут. Плата за обучение 115 рублей».
«Халтура не в том, - подумал я, - что учителя халтурщики, совсем не в том. Но халтура в том, что за такое время выучиться всерьез нельзя. Удивительно: чем сильнее в стране экономический и духовный кризис, тем больше - ну, прямо наплыв! - колдунов,  знахарей и прочей шелупони, вроде этих так называемых американцев, думающих прежде всего о своем кармане».
Меня распирало нахлынувшее возмущение:
- Впрочем, надежды стоят недешево, - обратился я к незнакомцу в роговых очках, стоявшему у киоска с такой же газетой и читавшему это же объявлением, - что вы на это скажете?
Я выдержал совсем короткую паузу:
- Пышный современный рассвет колдовства, одобренного со стороны властей, связан с тягой людей к свету?
Незнакомец заерзал от неожиданности.
- Отнюдь, уважаемый! - не дожидаясь ответной реакции, разразился я. - К темноте!
Незнакомец явно не въезжал в тематику.
- С ростом численности колдунов, магов, астрологов, Кашпировских и Чумаков пропорционально растет и популяция оглупленных людей. Ну, согласитесь. Называемых проще как? Ду-ра-ков!
Я выжидающе смотрел в глаза под толстыми линзами. Лицевые мышцы очкастого дернулись и выразили нечто аморфное.  Но я уже подводил итоговую черту под свой монолог:
- И только жалкие единицы извлекут из этого безобразия  пользу для себя!
Товарищ не проронил ни слова. Я сконфуженно покинул общество очкарика и вернулся на круг собственных размышлений.
Мышление - и его инструменты. Портрет как способ мышления. Меня одолевали подобные умозаключения. Мыслительная атака. Мозговой штурм. Сегодня мой мозг работал на всю катушку.
Нет сомнений (за неимением оппонента, разговаривал сам с собою я), что мысль (в полном понимании этого термина или этой «субстанции») невозможна без опоры восприятия на определенные инструменты. Как не может обойтись одноногий без костыля, так и зачатки мысли (как новое очередное качество ощущения) никогда не превратятся в мысль без орудия труда, которое освоит мыслящий индивид. Мастерство музыканта, техника живописца, технические средства фотохудожника - все это инструментальные опоры для мысли.
Думается, что миллионы людей на Земле, мыслительные инструментарии которых ограничены газетными страницами, вообще никогда не имели представления о характере истинного процесса мышления, никогда не встречались с собственной мыслительной продукцией. Занятно, не правда ли? Современные люди, не замечая того, пользуются парафразами, подменяющими им собственные мысли. Парафразировка состоит в пересказе услышанного своими словами. Занятно. Мы, люди цивилизации, мыслим парафразами, то есть пересказами чужих пересказов.
Эта находка стала для меня неожиданностью. Случайное открытие захватило мое воображение, и вскоре я забыл о Кубышко и его психологических фишках.
Люди не оперируют мыслями собственными. Люди лишены возможности мыслить, ибо для построения собственной оригинальной мысли отсутствует некая необходимая основа. Как интересно. Как любопытно. Мы мыслим обрывками парафраз… Искаженный Субъект, неадекватный реальному раскладу вещей. Так когда-то фотограф заглядывал под черное покрывало и, глядя на перевернутую проекцию на матовом стекле деревянной фотокамеры, не мог рассказать уверенно, что видели его глаза...
Остаток дня я провел под знаком указанного впечатления.


ВЕЧЕРОМ ЗВОНИЛ МИТЕ К., интересовался, как он чувствовал себя после съемки, после моего ухода.
Анализ состояния модели, похоже, для меня важнее фотографического результата. В фотографии я больше психолог, чем живописец. Ну таков уж я - дотошный и скрупулезный. И вот отчет моего подопечного:
Опустошение, сил нет с утра. Раздражение на меня на бессознательном уровне. Ощущение, что я его грубо «грабил» - поток информации от него на меня. Спал беспокойно. Сна не помнит, не запоминает их никогда. После моего ухода нервничал, кричал раздраженно на детей. Голос в трубке несколько разбитого уставшего человека, не желающего активно вести беседу.
Чувство опустошения у него, и чувство переполненности (аж голова трещала от избытка информации) у меня.
Поток на меня он почувствовал (с его слов) еще когда я свет для съемки расставлял. Он почувствовал это из другой комнаты.
Я чувствовал себя явно сильнее его. Его злоба, раздражение после моего ухода, видимо, от чувства бессилия (он сам такое сказал по телефону, правда, не приобщил эту зависимость к конкретной ситуации во время съемки). Раздражение от бессилия…
Интересный момент:
- Вчера после моего ухода ты нервничал, кричал? - поинтересовался я.
- Да, сказал он, несколько оживившись, а откуда ты это знаешь?
(Вычислил его состояние чувственно-логическим путем).
Да, я очень грубо вчера его «потрошил». Откуда такая грубость? Или иначе нельзя, или я не умею компенсировать потери другого человека, не могу под конец дать ему что-то взамен? Возможно, это зависит не от меня, ведь иногда я сам возвращаюсь с портрета «выпотрошенным».
Возможно прессинг был заложен в тактике съемки - я снимал М.К. грубо, почти формально, «на дурака», я щелкал бездумно, почти надеясь на случай. Возможно, эта грубость и воспринимается как грубое отношение, давление, напор, я, как бульдозер, напирал на модель.
И главное.
Почему я выискиваю человеческие слабости?
СЛАБОСТИ ДВИЖУТ ЛЮДЬМИ, А НЕ СИЛА.
Борьба со слабостями рождает направленность человеческих усилий, вызывает силу. Но причина характера движения - слабость, от которой человек избавляется.
И еще. В портретах я показываю не то что я вижу, а ЧТО Я ДУМАЮ. Я выражаю в портрете свое ОТНОШЕНИЕ к человеку-модели.


ПРОЦЕДУРА строится на эмоциональной основе, что невольно ведет ее участников к психологическому изнурению. После таких фотосессий я не способен заниматься фотосъемками пару-тройку дней, требуется пауза, отвлечение, банальный перерыв, перезагрузка всего меня. Потому и невозможно такого типа фотографией заниматься профессионально: ежедневно, стоя на информационном конвейере, трудясь фотокором в газете или журнале. Эмоциональные подъемы чередуются с эмоциональными срывами. То всплеск - то провал! Это болезненно. Такое «искусство портрета» энергозатратно для меня, оно изнуряет. А это уже выглядит непрофессионально. Сотрудник с такими мыслями в голове  и ограниченным возможностями для коллектива редакции ненадежен. Профессионал обязан быть холодным айсбергом, дабы рационально расходовать эмоциональный ресурс в себе.
И потому я оставил редакцию, в которой меня ценили, и - к недоумению собратьев по перу и монохромной картинки - вернулся к производительному труду, то есть в одночасье из репортера перевоплотился в рядового слесаря. Отныне я автослесарь по ремонту грузового транспорта.


МАТ или язык мата, - явление слабо изученное и порицаемое. Но силища в нем, поверьте, неимоверная.
Все Великие битвы стояли на Его Величестве - МАТЕ. Сгоняйте на любую войну - и попробуйте в лобовой атаке прожить хоть минуту без этого удивительного «диалекта».
Язык мата - это естественная составляющая фабричного языка. Это я из собственной промышленной практики.
Язык мата - как дополнение к лексикону, как эмоциональный бонус. А это из наблюдения за миром коллективных двуногих.
Язык мата - это закамуфлированный путь к свободе: если можешь себе позволить ненормативную коммуникацию, значит сможешь себе позволить и своевольно мыслить.
В свое время курение являлось моей внутренней свободой: где хочу - там и курю. Вот, пожалуй, что было ведущей фишкой пристрастия к сигарете!
Мат как специя, которую можно дозировать. Мат - это подобно перцу в борще. ОБОЖАЮ МАТ.


ПЛАНЕТА 16. И. АНДРЕЕВ:
- У меня было вот такое дело, когда я испугался сам.
Я приехал в Михайловку - к матери, домой. И знаешь что. Во-от…
Ну... там на рыбалку сходил - день, два - три дня.
Потом, утром где-то было: наверное, часов восемь - солнце встало. И ты знаешь что: я оказался в ДРУГОМ МИРЕ! В другом пространстве.
И знаешь, вот... Прихожу - елки зеленые! - палки, такой же мир как у нас. Абсолютно! ТАКОЙ-ЖА!
Я думаю: ну как? Я думаю: ну как я сейчас смогу где-то, мне ж нужны деньги. Я говорю: как я там?
Ну ВООЧИЮ!
Прямо вот так вот!
ВО-О-ЧИ-Ю! Ну ты представляешь, как мы щас с тобой.
Вот у меня ни денег, ничего. Я думаю: елки зеленые!
Прихожу - ага. Что я первым делом? Я первым делом цепляю бабу.
Я тебе серьезно (смеется).
Цепляю бабу и ей говорю: слушай, я говорю, я пришел... ты можешь поверить или нет, но, говорю, я пришел из другого измерения. Из другого СОВЕРШЕН-НА!
Она: ХА-ХА-ХА!
Ага.
Я говорю: слушай, у тебя муж есть?
Она говорит: нет у меня мужа.
Я тебе, я ей говорю, я тебе, ей говорю, я тебе говорю откровенно: я пришел их другого измерения, из другого мира. Пойми меня правильно. Я говорю, у меня ничего нету сейчас, за душой, абсолютно нет, ни копейки! Я говорю, как мы можем с тобой сейчас сделать дело? А в мозге-то у меня другое! В мозгах-то. У меня, в принципе...
Ну - ОДИН К ОДНОМУ! (мир похож). А в мозгу другое: что я, не дай бог, не дай бог, если я не улечу назад. Если я назад не улечу - это ****ЕЦ! Думаю - все! Остаюсь - и где я и чем буду?  Ну ты представляешь, Генуль? А? Вот. Ра-аз!..
Она говорит - пойдем. Я это: ага...
А здания такие, знаешь, какие здания? Здания... мм, как бы тебе сказать, - ненаши такие. Малые - не больше двухэтажных. Не больше. И красивые все! И расписанные.
Я эту бабу - раз, я эту бабу хватаю (смеется). Серьезно, Генуль! Я  тебе говорю НА ПОЛНОМ СЕРЬЕЗЕ. Я говорю: знаешь чо, я приехал из другого мира, буквально, из ПАРАЛЛЕЛЬНОГО! Она: ха-ха-ха! Я говорю: ты не смейся, ты не смейся. Она говорит: ну ты красивый, симпатичный парень. Я говорю: ТЫ НЕ СМЕЙСЯ! Я пришел из другого мира! Из другого совсем…
И ты представляешь, Генуль, она и рада была. Все - там такая БА-БА!
Вот.
И чо?
И больше - уж месяца - я не могу выйти туда. Не могу - никак.
Там здания двухэтажные. А красивые - вот такие вот!
- Как улетел обратно? (Г.К.)
- НУ УЛЕТЕЛ И ВСЕ. Щас опять хочу туда попасть - и не могу. Все.
- Это что, планета?
- Даже не знаю. Даже брехать не буду. Но это было капитально. Я хотел, знаешь что - я хотел взять девчат своих, всех. Светку хотел взять - и дернуть туда.
- А как бы ты взял?
- Ну как - положил бы их всех рядом бы с собой - и да, и это самое, и дернул бы. Я  Светки говорил - не верит. Я говорю, Свет - это ваши дела. Я говорю, можешь верить, можешь нет. Я говорю, иной раз, я сейчас дерну, я говорю, ты извини - я буду в другом мире. Тело останется - а, да...
- Ты серьезно все это воспринимаешь?
- Ген, на полном серьезе. Генуль - на полном.
- Как это объяснить?
- Можно. Я щас тебе постараюсь. Вот смотри, Ген. Давай с тобой рассудим так. Вот откровенно, положа руку на сердце. Вот смотри: вот это наша Земля, вот это (показывает на стол). Наша Земля это примерно атом. Вокруг нее там, может, кто-то вращается. До Солнца - пространство огромное. Кроме Солнца  -  вот мы вращаемся - есть еще одно Солнце - это ведическая наука, ведическая!
Это еще до Иисуса Христа было…
P.S.
Я обозначил этот эпизод «Планетой 16». Так в мою голову пришло. Идеи сами находят нас. Идеи витают в пространстве. Художник - только транслятор.


ОДЕЖДА, именно с нее и начинается разделение у людей на низшее и высшее. Именно с нее начинается пренебрежительное отношение людей в пиджаках и галстуках к людям в замасленных телогрейках.
В свою очередь, с нее же начинается презрительное отношение работяг (тех, которые производят материальные ценности) к работникам, в производстве непосредственно незадействованных. Когда встречаются «чистый» и «промасленный», первый чувствует свое превосходство во всех отношениях. Второй при встречи чувствует себя второсортной особью.
Это начало. И начало, как я подметил, происходит с одежды. А затем к гегемону прилипают привычка к сквернословию, пристрастие к полупьяному образу жизни. 
Неприметным серым туманом наслаивается на общий тонус отсутствие видимой перспективы: ты в 20 лет слесарь - а значит, ты останешься все тем же замусоленным слесарюгой и в 60. Нет завтра, есть только растянутое до факта смерти сегодня. К чему стремиться улучшать себя?
Раздевалка. Пахнет горелой резиной. Бригада готовится к смене.
- А чего так горелым воняет?
- А hui его знает. Сварной, наверное, пришел переодеваться. От него.
Вовка-сварщик, его шкафчик рядом с моим. Вовка - квалифицированный сварной. О нем не скажут - «сварщик по дереву». Так называют  никудышных специалистов. Такие иногда попадаются.
Одеваю робу молча, сосредоточенно, без всяких дум. На стене график подачи воды: столовая 11-13, душевые 16-18 и 22-23. Созерцаю сие руководство тупо, продолжаю облачаться в холодные промасленные одежды.
Наконец запираю свой платяной шкафчик на висячий замок и неспешным тяжелым шагом перемещаюсь машинально и без душевного трепета в мир иной.
Попутно успеваю припрятать обмылок хозяйственного мыла за трубу в туалете: кто-то бросил, а мне пригодится, когда закончится сода и нечем будет скоблить чумазые руки.
Выхожу из основного здания на солнечный свет, дефилирую мимо диспетчерской. До моих ушей обрывочно доносится чужой разговор. Любопытствую боковым зрением. Подле приоткрытой двери диспетчерской стоит поддатый водила и, оправдываясь, возражает диспетчеру: «Я свинья?!»
Во народ. Когда успевают. На моих часах 7 утра.
На лобовом стекле КамАЗа соскобленный ногтем портрет Сталина. Видны остатки мундира и слова «советского»…
Иосиф Сталин. Это Иисус Христос №2. Сталинизм это религия, пришедшая на смену религии христианской. Это вера советских людей! Вера!
Что сегодня, низвергнув Сталина, нам предлагают? Перестройку? А что это такое? И кто олицетворяет Перестройку? Кто способен нынче быть Вождем, чтобы массы ему доверились?


СТОИЛО появиться в бригаде новому слесарю, как я скоро нашел с ним общий язык. Звали его Сашка. 
«Чистокровный ариец с примесью негра»,- охарактеризовал новичка Колька Толстый. «Кудрявый» - скоро приклеилось к нему кликуха (предварительные варианты были - «Смешной», «Кудрявый», «Зеленый» - авторство, разумеется, Кольки Толстого).
Среди невзрачного производственного антуража мы с Сашкой, вероятно, выделялись какой-то общей особенностью. Возможно, родство темпераментов сближало нас. Возможно, что-то иное отличало нас от других.
Факт нашего приятельства бросался членам бригады в глаза. Коробил как бы чувства команды. В коллективе не принято отличаться. «БУДЬ КАК ВСЕ» - железобетонное правило. Коллектив ревностно осуществляет надзор за соблюдением норматива. Покушение на святое расшатывает устои.
В тему добавить: Сашка (как и я) с бригадой пойло (водку) не пил. Споенный коллектив подобное «предательство» не терпит. В любом социуме есть нерушимое правило: БУДЬ ПОДОБЕН. Другими словами - есть Закон стаи: «КАК СТАЯ СКАЖЕТ, ТАК И БЫТЬ».
Мы же с Саньком «от коллектива оторвались» (есть такая идиотская формулировка). Штрих мелкий, но он высветил очевидное. В который раз он подчеркнул мою непохожесть. А наша с Сашкой трезвость воспринималась как вызов.
Есть замечательная сказка Ханса Кристиана Андерсена «Гадкий утенок». Сюжет известен каждому школьнику. Так вот, «прекрасным лебедем» в нашем «курятнике» был, естественно, я. Событие не стало для меня открытием. Я подобную школу где только уже не проходил.
Зато я уяснил главное: все мои попытки влиться в «народ» тщетны. Метаморфоза не имеет обратного хода. Не в моих силах стать тем, кем, возможно, я когда-то и был (тут я имею в виду среднестатистического двуногого). Лебедь, попробовав крыльями небо, не останется на птичьем дворе. Чего бы ему это ни стоило.
Я не способен стать похожим на окружение. Даже имея намерение такого рода. Мимикрия - это сходство окраски с окружающей средой. Стань сходным. Стань сходством. И окружающая среда оставит тебя в покое. Это тактика мимикрии. Ее базовые постулаты. Их усвоение семь пядей во лбу не требует.
Обращаясь к условной индивидуальности, от себя добавлю предостережение. Приспосабливаясь, не забудь: так можно целиком раствориться в среде, исчезнуть напрочь, перестать быть самим собою. Знай меру, уподобляясь хамелеону.

ВЧЕРА на улице видел фотографа с осликом… Бедное животное, умеющее только послушно стоять; когда как на нем сидит, позируя, очередная фотомодель: оно, животное, по сути - стул. Вот так и человек, растворенный в обществе… Кто он теперь? Знает ли он Себя? Быть может он уже Стул?


ИНТЕНСИВНЫЙ выход мыслительной продукции происходит у меня, когда я решаюсь сменить работу. Новая работа обещает свежие впечатления и новую тему. Именно тема является мощным психологическим мотиватором и активатором физиологических процессов внутри меня. Кроме того, появляется возможность охватить взором прошлый опыт, но уже с иной точки временного пространства. Что весьма полезно для шлифовки технических навыков. Плюс приподнятый жизненный тонус. Плюс прекрасное чувство окружающей жизни: МНЕ НРАВИТСЯ ЖИТЬ! Я ПРОСТО ОБОЖАЮ ЖИТЬ! Согласитесь, это ощущение дорогого стоит.
Циклы. Цикличность. Если проанализировать мои дневники, то благодаря точной датировки можно вычислить циклы тех или иных моих душевных состояний: возбуждения - их интенсивность и продолжительность, депрессивные настроения - и их причинные факторы. Я говорю о цикличности процессов внутри развитого субъекта. Я убеждаюсь практически, что ротация деятельности для современного мыслящего человека есть архиважная вещь.
Я не уверен, что профессия инженера есть мой ошибочный выбор. Скорее инженерная практика моей натуре очень близка. Но моя особенность - ненасытность в поглощении информации: я «выедаю» очень скоро пласт информационного «пирога», и начинаю испытывать сенсорный голод, другими словами - начинаю скучать. Сдается, дело в скорости и работоспособности моей головы. Но куда я так тороплюсь? Наверное, есть куда. Узнаю обязательно когда-нибудь. Узнаю - обязательно доложу.
Непостоянство - мой бич. Непостоянство - это просто жуть какая-то. Не могу постоянно ерундой заниматься, ну никак научиться не могу. Если человека принудить работать продолжительно в одном состоянии, то его креативность снизится до определенной величины, и эта величина будет сохраняться, но творческая активность как таковая из человеческой деятельности напрочь уйдет.


ПРОСНУЛСЯ ПОЗДНО. Пакостное настроение. Я раздвоен. Я настолько раздвоен. Я думаю о возможности заняться фотографией... Я даже боюсь (!) открывать свой фотоальбом... Язык фотографии представляется мне в настоящее время таким невообразимо неуклюжим, что только и способен свести на нет положительные результаты в разработках новых идей. Неуклюжий, неповоротливый, сплошь оковы со стороны живой натуры. Сдается, что с усложнением идеи фотоязык становится вообще недоступен зрительскому восприятию.
Выдуманные световые схемы, надуманные композиции, рационально выстроенный натюрморт - это же явный уход от специфики фотографии!
Ее удел - миг, удачно выхваченное состояние Образа, живущего во времени, в протяженности пространства. А я желаю уже полноты. Полноты образа:  с его прошлым, настоящим и будущим состояниями. Я хочу моделировать всю механику процесса. Такие желания в более расширенном охвате рождают в фотоискусстве серии, сериалы - из частей-фрагментов. Уродливая, по большому счету, композиция. Суповой набор, но не живая цельность! Цельность, которой зритель не сможет не верить. Куски, кусочки... А между ними... Связи то как раз и не подвластны фотоязыку. Переходы состояния живого процесса - вне поля зрения фотоязыка. Фото - это состояние, которое появлялось у исследуемого явления в определенный, конкретный миг. Полная законченность, почти мертвость.
Меня же сегодня интересует развернутая картина процесса.
Нет, не зря у меня в последнем альбоме не фото, а живопись. Мне определенно давно тесно в рамках фотоязыка.
«Мутант», портреты, «Андреев», «Гегемон», «Этюд», «Романтический пейзаж»... - это уже выход за  границы фотографии, это тяга к живописи, это уже творческий маразм в конкретной области искусства.
Я дошел ДО ГРАНИЦ ЯЗЫКА, и желаю из них выйти!


ПОСЛЕ сеанса портретирования Елены Н., вернувшись в фотолабораторию, я тут же оставил в дневнике  восторженный отзыв:
Что за прелесть эта Елена! Она просто чудо, которое невозможно описать словами, еще невозможнее передать ее образ силами фотографии. Запах живой розы не для фотоискусства, им можно наслаждаться безмолвно. Она живая!!
Ею нельзя обладать как женщиной, она прекрасна, когда она ничья. Именно состояние ничейности и усиливает ее внутренние движения к тому, чтобы стать чьей-то. Бурное стремление и делает ее прекрасной. Ей можно только любоваться. Чудо и очень хрупкое, любое прикосновение с целью обладания разрушит его.
Ее можно любить, но не как женщину: а как свежий ветер, как запах полевых цветов перед грозой. И в этом ее талант. И в этом заключена трагедия: у чуда недолог век. И есть только ничего не выражающие слова: о, что за чудо эта Елена!


ПАРУ ДНЕЙ я находился под впечатлением съемки. Непрестанно думал про случившееся со мной. Искал и не находил причин моей феерической реакции.
Спустя какое-то время заметку в дневнике я предложил прочесть моему давнему приятелю Николаю Пушту. Меня интересовала его профессиональная оценка моей находки.
- Почти все кадры интересны… - констатировал Пушт, разглядывая через четырехкратную лупу контрольные оттиски.
- К чему бы такая фотогеничность? - поинтересовался я.
- Кокетка, да… Артистка, да… - пробурчал Пушт, не отрываясь от просмотра.
- И все же? - я проявлял нетерпение. Пушт выглядел меланхолично скучающим.
Он перебирал черно-белые, размером с пленочный негатив, контрольки. Съемочных дублей было до полусотни.
- Наверное, есть внешняя оболочка, но нет внутреннего стержня, - наконец сухо заключил он. - А внешняя оболочка всегда есть образ подражательный.
Я жестикуляцией выразил непонимание.
- Подражание каким-то представлениям о Женщине, - подсказал  Пушт.
- Передо нами игра пустой оболочки во что-то красивое? - я вопросил, уточняя.
- Эта особа удивительная девчонка… - сказал Пушт, посмотрев на меня пристально, как это сделал бы врач-психиатр. - Она играет в КОГО-ТО и не сознает собственного лицедейства.
- И пусть это так, - заметил я, - но игра эта довольно мила.
- Она перед тобой дурачится, - парировал Пушт.
- Она считает игру своей сущностью, - возразил я.
- В свое время она излишне много прочла любовных романов. И это очевидно! - заключил Пушт. - Что не могло не сказаться…
- Игра Елены тонка и приятна!  - заметил я, защищая свою героиню от злобного физиономиста.
- Верно, - сказал Пушт.
- Ей стоит любоваться! - горячился я.
- Она флиртует, - сказал Пушт.
В моей голове возникла гипотеза:
- Это игра молодости!
Я, похоже, верно нащупал среди груды слов термин феномена. Предположение ничуть не усугубляло картину моего инфантильного (по оценке Пушта) «статуса», даже наоборот обосновывало мою эйфорию.
 - И это замечательная игра! - сказал я.
Пушт посмотрел на меня взглядом, говорящим, что перед ним стоит законченный псих.
- Да это так и было, - сказал он.
- И прелесть этой игры в девичьей НАИВНОСТИ! - сформулировал я.
Я весь сиял. Я был собою доволен. Портрет, сделанный мною, меня реально радовал.
- Я бы не спешил свалить все на святую простоту, - осадил Пушт.
Похоже, я представлялся Пушту излишне заносчивым. Его это веселило.
- Девушки в таком возрасте отнюдь не наивны, - передразнивая мою наивность, заметил Пушт.
Я невольно подхватил возрастную тему:
- Плохо, если подобные игры затягиваются до преклонного возраста, тогда проявляется пустота индивидуума…
Но,  похоже, я сказал невпопад. Пушт не отреагировал.
Зато он стал собираться, демонстрируя своим видом, что наша дискуссия исчерпала себя.
- Но! - воскликнул я, акцентируя внимание собеседника. - Но в моменте фотосъемки игра была своевременна - и тем примечательна! Любуйтесь, люди! Играет красота молодости!
Ораторский дар, похоже, накрывал меня, как облако накрывает Эльбрус:
- Играет с удовольствием, не задумываясь ни о завтра, ни о чем. Просто - игра! Потому что игра несет радость.
- Теперь ты все сказал? - Пушт посмотрел на меня спокойно.
Я закончил декларировать, с трудом обуздав эмоциональный пыл.
- Нет проблем - они в других мирах, - добавил я к вышесказанному.
Дар спонтанного красноречия меня реально не отпускал:
- Это - планета Радости…
- Великолепно! - Пушт похлопал меня по плечу. То был приятельский жест.
- Молодость - это планета Радости! - сказал я с улыбкой. Я  повторялся. На что Пушт сухо отреагировал:
- Елена твоя многолика: артистка… холодное сердце… стерва, одним словом...
Тема взаимоотношений фотографа и модели была коньком фотографа Пушта.
Он надел шляпу и перешагнул порог.
Стоя в дверях, я отсалютовал уходящему оппоненту раскрытой ладонью.
Так закончился день.

Зато появилась в дневнике очередная запись:
Художники мудрые и одновременно очень глупые люди, они часто влюбляются в свои модели, точнее в их образы, считая, что влюбляются в реальных женщин. Потом они расплачиваются как придется, и оттого еще больше мудреют, чтобы впоследствии поглупеть совсем грандиозно. Но самое любопытное, что они любят черт знает кого или черт знает что. И им плевать глубоко на чужие советы, потому что все, что их, художников, не касается - их не касается.


НАМЕДНИ с директорской летучки вернулся бригадир. Силуэт Мишки Кормилкина только обозначился в дверях слесарки, как я испытал жгучее чувство собственной беловоронности.
Вот в тот же миг. Ни с того ни с сего. Будто окатили водой. Ошпарили кипятком. Под замызганной спецодеждой я ощутил электрический «ток» по коже. Как нервный глюк. Без видимых оснований.  На ровном месте. Просто - физиологическая реакция.
Я и Мишка Кормилкин - два непримиримых человеческих типажа, пара ментальных антиподов, оба представители разумных существ, но из враждующих между собой галактик. И нам обоим неведома аргументация этой вселенской этой вражды.
В конце месяца, с подачи Мишки (я уверен), меня наказали на 20 процентов. Дескать, я не установил на КамАЗ шплинт в рулевой тяге, и самосвал ушел в кювет. Объяснения с меня не требовали, разбора случившегося  не делали. Просто бригадир довел до меня, что я наказан. А я так и не понял, про какую машину вообще шла речь. Думается, и проступок был не с моей стороны.
Мне порой кажется, что я даже побаиваюсь этих людей. Нечто утробное.  Ощущение непередаваемое. Нечто из мира диких животных. Чувство окружающей враждебности. Чувство чужака.
Чужой. К этому «почетному званию», кажется, я понемногу все же привык. Я даже обнаружил в «ласках» чужести свое обаяние. Нет худа без добра. Я должен благодарить за это свою особенность.
Непохожесть на других есть неизгладимый конфликт. Сам же конфликт есть лучший из лучших мотиваторов для творческой личности. Ибо это знак избранности. Звучит пафосно, зато близко к сути. Стало быть, уготован шанс. Стало быть, светлое будущее все-таки ждет меня. Живу по наитию.


ОДНАЖДЫ, мне пришло предчувствие, что у меня будет две жизни. В которой я пишу эти строки, - первая. Она уже в зрелой стадии. И эта жизнь, придет день, уступит место жизни другой. И тогда начнется вторая. В ней будет все по-другому.
Поскольку первая и вторая жизни будут разделены временным интервалом - то я смогу увидеть мною прожитое уже с расстояния, я смогу, находясь во второй жизни, осмыслить то, что недоступно моему пониманию среди жизни первой.
Мир человека мыслящего шире мира обыкновенных людей. И если мир обыкновенных людей склонен коллапсировать с годами, то мир мыслителя склонен расширяться в границах, вторгаясь в чужие миры, в том числе и миры обыкновенных людей.
Пришел день, когда я поведал Сашке Кудрявому о своем сокровенном. О литературных амбициях. Про робкие писательские шаги. О воображаемой жизни под номером два.
- Жизнь под номером два, - сообщил я Сашке, - Я до этого, представь, сам додумался.
С Сашкой я мог говорить о чем угодно. Не оглядываясь по сторонам. Не рискуя показаться кому-то ебнутым на всю голову (как тут выражаются).
- Реально ли человеку прожить две жизни? - смутил Сашку мой оптимизм (кстати, эта черта характеризовала меня). - С какого перепугу самонадеянность?
- Должен признаться, - заявил я, - парень я с потребностями несоразмерными. Да, я работаю слесарем в долбаном гараже. И только в редкие часы досуга примеряю другие одежды.
 - Да ты романтик! Ты пытаешься объять необъятное! - парировал Сашка. - Ты - фантазер!
 - Так оно и есть. Что правда, то правда. И в довесок - заметь, товарищ! - грею в своей промасленной ладони Мечту! - И это все про меня.
Я продемонстрировал Сашке свой зажатый кулак.
- Да тебе и пару жизней не хватит! - вспылит Сашка.
Похоже, я вызвал в собеседнике реакцию непонимания. Умею я вызывать на себя огонь.
- Посмотрим, сказал слепой, - ответил я.
Моя настойчивость его бесила. Зато его откровенность меня устраивала: кто-то же мне должен говорить правду в глаза.
- В нашей стране заниматься честно и всерьез Искусством могут только самоубийцы! - отрезал Сашка.
Его категоричность меня озадачила. Он осадил меня, как жокей необъезженного коня.
«За двух небитых одного битого дают…», - подумалось мне.


Я УЖАСНЫЙ человек: стоит мне задаться целью портретирования конкретной личности, как моя голова тут же начинает собирать информацию о модели. Мой мозг начинает рисовать собирательный образ этого человека, точнее - компоновать из разрозненных деталей будущий фотообраз. Это автоматизм. Возможно, это сказывается моя обязательность. Я человек ответственный. И это для меня железное правило. Условие обязательности я предъявляю и к людям. Причина вполне объяснимая. Сейчас мы про нее и поговорим.
Мое ремесло - а я фотограф - требует самодисциплины и наличия организаторских черт. В этом даже скрыт определенный кайф. Я люблю процесс организации фотосъемки. Организация не менее интересна, чем процедура создания законченного снимка. Тот же постановочный студийный портрет можно уверенно рассматривать как сложное предприятие: в нем масса составляющих величин, причем эти разрозненные мелочи должны быть собраны однажды и одномоментно вместе, и, сфокусировавшись на главной Идее, в совокупности образовать визуальный «продукт», задуманный человеком с фотокамерой.
Этому долго учатся. Фотограф - профессия только на первый взгляд незатейливая. Вспоминая этапы собственного становления как фотографа и газетного репортера, желаю привести один забавный пример из собственного послужного списка.
Тогда я только-только начинал сотрудничать со средствами массовой информации. Трудиться в газете или журнале представлялось желанием недостижимым для меня, человека с техническим образованием, далекого от информационного мира. Я был неуверенным в себе, правда, уже продвинутым, имеющим десятилетнюю любительскую фотопрактику. Меня интересовали подробности студийной портретной фотосъемки, и я этими тонкостями - настойчиво, шаг за шагом и всеми доступными способами - овладевал, набивая шишки, коллекционируя промахи.
Я мечтал собрать коллекцию человеческих типажей, неважно какого сословия из каких общественных ниш собранных. Человеческие лица притягивали мое внимание к себе по-особенному. В них скрывалась для меня загадка, которую я обязан был разрешить. Творчество живет пока есть вопросы. Творчество становится ремеслом, когда вопросы исчерпаны. Тайна раскрыта - и я ухожу. Так я видел и вижу задачи творчества.


КАК-ТО Андреев выбрался из квартиры на звонкую весеннюю улицу - и прослезился от умиления: впервые за много дней И.А. увидел белый свет ТРЕЗВЫМ взглядом.
Месяц не пил.
И ОПЯТЬ СОРВАЛСЯ.
Вот - на днях.




НУ, А КАСАТЕЛЬНО искусства фотографии, вот что скажу. Фотография – это язык: коммуникационный канал, в котором человек с фотокамерой общается с окружающим миром. Это связь специфическая, связь для избранных. Да-да. Искусство фотографии это удел немногих. Так было всегда. И так будет впредь.
Фотографию надо любить больше, чем себя самого. Фотографию надо обожать. Тогда она получается. Тогда ее рутинная (оборотная) сторона не тяготит. Но если искреннее чувство прошло, если фотография перешла в разряд старой привычки, это знак того, что «любовницу» надо бросать, надо уходить от нее как можно подальше.


НЕЖЕЛАНИЕ ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ
Пожалуй, нежелание приспосабливаться и было моим главным мотиватором в жизни. Так было на всех этапах моей судьбы. Отказ от производственной карьеры, во - первых (а папка обиделся). Нежелание (принципиальное) подражать профессиональным журналистам (как фотографам, так и пишущей братии), во - вторых. Всякое несоответствие моему творчеству решалось (в мою пользу) грубым конфликтом с протестующей стороной (родственники). При этом нежелание приспосабливаться не было некой дурью или упрямством, это происходило естественно, как и должно быть. Иного варианта не существовало ни при каких условиях. Я готов был умереть за свое кредо. Бес сидел во мне, мною руководствовал. Это была фишка (да и до сих пор она во мне), присущая исключительно мне. Вот как это было. Я не знаю имени внутреннего беса. Может, имя его – Призвание. Для меня его имя было второстепенным фактором. Если я о чем и думал постоянно и сосредоточенно, то только про свое Дело, которое обязан исполнить по жизни.  Я всегда помнил про конечную Цель, к ней стремился и шел. Никакой мистики. Чистая физика. Наверное, так и устроен мыслящий человек. Призвание это нечто типа программы. Призвание это как бы внутренний компас. Возможно, он закладывается в момент рождения в наш еще несформировавшейся интеллект. Призвание напоминает зерно, которое приходит извне и которое прорастает исключительно в благоприятной почве. Почему я так думаю? Потому что большинство людей про такое не говорят, об этом не подозревают даже. Потому что большинство людей проживают жизнь в клетке жизненных обстоятельств, не пытаясь разрушить оковы.


ОДНАЖДЫ я выгнал из жизни Н-Форму.
Да - да, я взял и просто сжег все рукописные страницы. В час творческого дерзновенья казалось мне, что это добрая и настоящая сказка. Помню, я промучился с ней впоследствии целый год.
Не скрою, я любил ее. И даже гордился тем, что я, никто другой, создал ее. Но форма оказалась «плаксивой» и часто жаловалась, виня в своем несовершенстве весь белый свет. Я жалел, хотел ей помочь. Но чем больше я старался, тем печальнее становилась она.
Она мучила меня, точно капризная женщина. Она терзала меня, и этим все больше и больше убивала себя. Вместе с ней, мне казалось, умирал и я. В ней стал доминировать цвет печали.  И наконец я с ужасом увидел, что пальцы мои, что и мысли мои, перепачканы ее чернотой.
И я возненавидел ее - Н-Форму, которую сам создал. Я, негодуя, бросил ее в огонь! «И это из-за нее, - злорадствовал я и кровожадно смотрел на пламя, - я расстроил все свои дела?! Да я чуть было не развелся с женой!»
Рукопись скорежилась и послушно обратилась в пепел. Тайну своего упрямства унеся с собой. 
Корень моих проблем в том, что я, в отличие от многих людей, отношусь к происходящему на свете излишне серьезно. Так мне внушают друзья-приятели. Люди так не живут, так мне подсказывают радетели-доброжелатели.
Неведомая Форма так и не раскрылась передо мной. Должно быть, она была излишне горда.
Что рукописи в огне не горят, это неправда.


СЖЕГ СВОЙ ИНЖЕНЕРНЫЙ ДИПЛОМ...
Накрыл им газовую конфорку - и чиркнул спичкой.
Пламя объяло синюю книжицу. Но мой диплом гореть не спешил.
Кухня наполнилась едким дымом. Газовое пламя трижды тухло, задыхаясь дымом.
Но я упорствовал, снова и снова поджигая горелку.
И вот прочная обложка диплома не выдержала - сдалась.
Под воздействием высокой температуры синяя обложка рассыпалась на составляющие. И наконец свидетельство о моем высшем техническом образовании исчезло навеки в горячем пламени!
Со стороны сцена выглядела нелепо и неразумно.
Глупо или нет, но я сделал еще один шаг к чему-то.
Шаг важный для меня. Реальный шаг. Шаг, утверждающий меня уже в другом качестве.
Как, согласно Беловежскому соглашению от 1 декабря 1991 года, полностью закончил собственную историю СССР, так  на огне сгорел я-инженер - но появился на свет Я - ХУДОЖНИК.


Я СИЖУ и смотрю на перепачканных и каких-то сегодня zaebannih своих товарищей. Они сидят молча, лица спокойны, задумчивы.
«Успешно трудится…», - приходит в голову газетный штамп. И я скоро вернусь в газету и начну писать «успешно трудится». Как это постыдно, как эти слова нелепо звучат, когда сам находишься в шкуре тех, кто «успешно трудится».
Я  готов поклясться, что никогда  не буду писать этих слов, над которыми товарищи «героя»  будут посмеиваться, будут издеваться над самим газетным героем, а он будет проклинать газету.
Осталось отработать смену. Я ухожу отсюда навсегда. Поражает равнодушие. Я ухожу - никто не поинтересовался куда, зачем. Никто: ни мастер, ни начальник производства, ни директор, ни главный инженер. Никто. Пусть я даже последний негодяй, но все же… Я потрясен этим отношением к рабочему человеку. Я потрясен. Я теряю веру в хорошие человеческие начала.


ПОЧЕМУ меня устраивает дружба с Игорем Андреевым? Почему именно с ним я сошелся?  Куда дружба с И.А. меня ведет? Зачем он мне: Андреев - алкоголик, бредущий (с его же слов) к «финишу»?
Он грешник, стремящийся к свету. Он человек, которому действительно что-то надо. Он одержим, хотя так не думает. Этим он отличается от многих.



ПРОСТИЛСЯ довольно формально с бывшими уже «коллегами». Мишка  поджал руку, не отрываясь от мандавошки. Игорь на прощанье сказал: «Одумайся, Геннадий!» Начальство даже не обратило на факт моего ухода ни малейшего внимания. Мастер только поежился от того, что я ухожу раньше окончания смены, и напомнил о спецовке (чтобы сдал). Дядя Коля (кладовщика замещает) стеснительно сказал, что Крикунов велел ему забрать мою робу. Я снял куртку, сдал ботинки. Потом тут же при дяде Коле снял липкие и грязные от масла штаны, вывернул их наизнанку, чтобы дяде Коле было не противно к ним прикасаться, и вышел из гаража навсегда. Я шел в рубахе и в трико, а на шее висел ремень, я чувствовал себя раздетым. Раздели напоследок... Чувство, что в чем-то меня обокрали. В моей трудовой книжке сегодня я обнаружил последний чистый листок... Вот так.


ВСТРЕЧАЛСЯ в один из свободных от «материального производства» дней с В. Счастливцевым. Фотограф, 48 лет. (У него и фамилия такая  солнечная.) Считает себя неудачником  в искусстве. Он рекомендует мне приспосабливаться, пока позволяет возраст. Страшно, неприспособленным встречать старость, когда единственная опора - остаток здоровья. Но, по мне так, причины его «поражения» в основе взглядов на очевидные вещи. И он напуган. Художник - значит бесстрашный. В этом трагизм и подвиг одномоментно. А он, Счастливцев, напуган.
Его принципы в корне противоречат природе Искусства. Художник не имеет права подстраиваться под обстоятельства. Художник вечно в сражении. Только состояние конфликта и питает творческую составляющую Художника. Приспосабливаться - означает одно: зачем напрягаться? Мотивация пропадает, ведь все обустроено - приспособился. Смысл растворяется в житейских мелочах. Вот отчего вполне потенциальные люди в состоянии неосознанной тревожности (которой повально охвачено человечество) только и совершают, что приспосабливаются… Но часики тикают. Ловушка захлопывается. Западня обстоятельств действует безотказно.
Приспособиться означает отвернуться от творчества. Означает посвятить свою уникальную возможность общественной рутине. Распылить свой природный дар. Приспособиться - значит сдаться. Значит изменить самому Себе. Предать Себя.
Говоря в тексте об упомянутом феномене, я говорю о Художнике с большой буквы. Я вкладываю в этот нюанс смысл уникальности. На меньшее я не согласен.

УЗНАЛ СЕГОДНЯ, что Игоря Андреева выгнала жена. Что она подала на развод с ним. И, вероятно, он теперь живет в деревне у своей матери.
Стучу в дверь (звонок не работает). Шаги. Супруга  Андреева, Света, открывает дверь.

- Здрасьте.
- Ой! Игоря? (Света)
- Да-а.
- Позвать его?
- Здесь?
- Да он прилег.
- А мне сказали, что он в Михайловке...
- Не - здесь.
- Игорь! Игорь! К тебе гости... (Света)
- Здорово. (Г.К.)
- Здорово. (Игорь)
- А чо ты спишь?
- Да. Пришел. Устал малость.
- Я на секунду.
- Присаживайся.
- А я думал, ты в Михайловке.
 - Да ремонт тут делал. Да я туда и не ездил.
- Эх! Газету забыл. Хотел газету вам принести. (Г.К.)
- Я не ездил туда.
- А как же?
- Заврались тут все.
- А! Ты был в Михайловке. (Света)
- Ну я два дня был всего.
- Охо-хо-хо-хо! Как живешь? Чем занимаешься?
- Да чем - работаю. Я ж щас не пью. ЗАВЯЗАЛ.
- Молодец. Видно сразу: вид такой свежий.
- Ну.
- Надоело?
- Гена, я почувствовал, что - финиш.
- Ну, ОТПИЛ СВОЕ.
- Вообще ничего - ни пива... Только газировку.
- Логично.
- Ты теперь вообще не должен потреблять.
- НЕ БУДУ. А почему я должен потреблять? Все, я синдром сбил. А теперь мне легко. Очень даже. Еще надо курить завязать. Я себя ЧЕЛОВЕКОМ ПОЧУВСТВОВАЛ, понимаешь. У меня и мозги пашут.



ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ.

Встретил Николая. Он поведал, что в колонне 1686 всех поприжали. Пьяных, как раньше, там не увидишь:
«БЫСТРО EBNEM - И ЗА ВОРОТ, ПОКА НЕ РАЗВЕЗЛО».
Люди стали бояться потерять работу. С тех пор как я ушел, кануло пять лет.  Такие вот перемены.
Год 1994



P.S. (Анекдот от Николая):

- ЧЕГО СТОИШЬ КУРИШЬ?!
- Курить люблю. Так бы курил… курил…
- А больше ничего не любишь?!
- EBATSA люблю. Так бы ebalsya… ebalsya…  Так бы и влез весь в pizdu: только чтобы губы торчали наружу.
- А губы-то наружу зачем?
- КУРИТЬ ЛЮБЛЮ.