ИИ. Солженицын - 7

Солженицын - 7

Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…


-----

Пародии ИИ в стиле Солженицына

1

И вот, обретя в душе ту самую, подлинную мягкость и отрешённость, о коей гласили древние, я вознамерился изгнать из себя всё мертвое и злое. Как же, подумаешь! Стоило лишь отрешиться — и зло, сей чёрный, вязкий шлак на стенках души, должно было отстать само, беззвучно и бессильно, как шелуха с перезрелого семени. Но не отставало. Липло. И тогда во мне зашевелилось иное знание, низовое, из подполья души: а что если? Что если моё жалкое, худосочное добро и впрямь неспособно одолеть эту бронированную, прожорливую скверну? Что если правда не в мягкости, а в перевесе сил? Взрастить тогда в себе зло собственное, но не абы какое, а крепкое, выдержанное, зло-работягу, зло-топор. Им-то и раскроить на куски зло внешнее, отчуждённое, дабы очистить место для своего, робкого ещё, добра. Стратегия отчаяния. Артиллерия ада для пристрелки по аду.

И пошёл я этим путём. Взял за правило. Каждое утро, проснувшись под серым одеялом утренней тоски, я не просто вставал — я исполнял. Исполнял все рутинные дела, каждое, до последней чёрточки, с тупой, педантичной яростью. Чистил зубы не просто чисто, а до скрипа эмали, будто стачивая с них налёт мировой скверны. Застилал постель с таким натужным усилием, будто придавливал к земле бесформенное тело хаоса. Каждая выполненная мелочь была не шагом, а ударом сапога по рожам расползающейся бессмыслицы.

И людей. Всех докучливых, всех, чьё присутствие, чьи слова, чьи вздохи отдавались в моей душе назойливым, фальшивым звоном, — я облаивал. Не в прямом, конечно, смысле. Но внутри — да. Внутри я выстраивал их в шеренгу и обходил строй, изрыгая на каждого молчаливую, но ядовитую струю внутреннего лая. Этот — пустомеля, ла-ла-ла! Тот — подхалим, ты-ты-ты! Иной — просто дышит не в такт, мешает вселенскому ритму, и на него — особый, хриплый лай, лай удушья. Облаял. Отметил в ведомости. Изолировал в камере презрения.

И вот, наконец, к вечеру, измождённый этой каторгой самоистребления и истребления вокруг, я садился в кресло, средь вычищенной до стерильности комнаты, средь беззвучного вакуума, им же созданного. Наступала тишина. Тишина не умиротворения, а тишина выжженного поля. Ни мертвого, ни злого. Но и живого — тоже. Лишь тяжкий, сладковатый запах гари от сожжённых мостов. Спокойствие могильщика, кончившего свой день. И в этой тишине уже слышалось не биение сердца, а мерный, неумолимый стук — будто где-то далеко, на периферии бытия, кто-то точил тот самый топор. Уже для меня.


2


И вот, восстает он против мертвечины. Не с буйным криком, не с кулаком, дрожащим от гнева — нет, ибо знает: тот крик уже есть поражение, тот кулак уже выдан врагу в аренду. Зло, поселившееся в папках канцелярских, в глазах равнодушных, в самом воздухе, пропитанном кислым потом страха, — оно питается именно этим: ответным озлоблением, яростной суетой. Оно ждет, чтобы ты вышел на бой в его же броне, тяжелой, грубой, скрипучей от ржавчины лжи.

И он пытается стать мягким. Как влажная глина. Как тот последний суглинок у края асфальта, где еще пробивается чахлая травка. Он пытается отрешиться. Отводит взгляд от злых глаз, не отвечает на злые слова, пропускает мимо ушей скрип бюрократических жерновов, перемалывающих души в серую муку. «Пусть, — шепчет он себе, — пусть будет зло бессильно и беззвучно, ибо я не даю ему отзвука в себе.  Я — тихий двор, занесенный снегом, и никакой крик не родит здесь эха».

Но не выходит. Не получается. Ибо зло не вне — оно внутри. Оно в самом этом желании — облаять докучливых, исполнить рутинные дела и, отгородившись, жить спокойно. Какое же это отрешение? Это — та же борьба, только малодушная, оборонительная, с расчетом откупиться малым злом ради сохранения своего карманного, теплого, куцего добра. «Совершу малое предательство — да сохраню верность себе. Прогнусь — да не сломаюсь. Облаю — да не укушу». И зло принимает эту дань. Принимает молча. И пусть  медленно, но разрастается.

И тогда рождается в нем иная, страшная мысль, скрипучая, как несмазанная дверь в подвал: а что если?.. Что если мое добро — оно слабое, чахлое, выросшее в тени, оно не выстоит в открытой схватке? Но зато мое зло… О, мое личное, выношенное, выстраданное зло — оно куда сильнее казенного, безликого зла системы! Оно острее, ибо точилось годами обиды. Оно целеустремленнее, ибо знает своего врага в лицо.  Убью в себе раба — и стану свободным! Утопчу свою мягкость — и обрету твердость! Это будет хирургическая операция злом во имя добра. Сожгу свои сомнения в топке ненависти, и свет от того пожара осветит мне путь к тихой гавани.

И берется он за дело. Уже не отрешенно, а с холодным, методичным рвением. Каждого докучливого — не просто облаивает, а припинывает к стенке фактом, цитатой, неумолимой логикой. Каждое рутинное дело исполняет не как раб, а как надсмотрщик над самим собой, выжимая из него все соки, чтобы не осталось и капли жизни для пустых мыслей. Он строит вокруг себя крепость из совершенных поступков и униженных чужих самолюбий. Кирпич к кирпичу. Взгляд ледяной. Душа, стиснутая в кулак.

И вот он сидит в своей крепости. Тишина. Все враги прогнаны, все дела исполнены. Скрип канцелярских жерновов доносится откуда-то издалека, глухо, он ему уже не страшен. Добился-таки своего спокойствия....

боролся со злом, став его частью. И мертвечина, от которой он бежал, теперь не снаружи. Она — в нем самом. И прогнать ее уже невозможно.