ИИ. Дефо - 7

Дефо - 7

Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…


-----

Пародии ИИ в стиле Уильяма Дефо

1

«Надлежит быть мягким и отрешённым, дабы зло, не встретив сопротивления, утратило силу свою, подобно пустой буре, что гудит в печной трубе, но не может проникнуть в дом, коли ставни заперты и огонь в очаге потушен».

Сию премудрость почерпнул я из одной старой книги, что приобрёл у слепого торговца на Ломбард-стрит. И решил претворить её в жизнь. Когда же мистер Бартоломью, человек грузный и алчный, начал с упорством, достойным лучшего применения, передвигать столбы моей ограды на добрый фут вглубь моей земли, я не изрёк ни слова протеста. Я сидел у окна, наблюдал за его потугами и хранил в душе невозмутимость, подобно тихому пруду, в коем не шелохнётся ни единая тварь. «Пусть действует, — размышлял я, — зло его разобьётся о мой покой, как волна о скалу».

Но каково же было моё изумление, когда к вечеру я обнаружил, что мистер Бартоломью не только передвинул ограду, но и посадил на отнятой земле капусту. В душе моей зашевелилось нечто, отнюдь не похожее на тихий пруд. Тут-то мне и открылась вторая истина, более практичная и ясная: «Добро моё, состоящее в кротости и законопослушании, явно слабее зла его, кое питается наглостью и верой в безнаказанность. Стало быть, надобно противопоставить его злу моё собственное зло, но зло куда большее, дабы сокрушить первое, как молот сокрушает орех, и тем расчистить путь для добра моего, кое до сей поры пребывало в робости».

И вот, вооружившись сей новой философией, я, едва забрезжил рассвет, пробрался в его огород и не только истоптал капусту, но и подпилил его любимую грушу, дабы она, к великому его огорчению, засохла.
«Вот, — сказал я сам себе, ложась в постель, — все рутинные дела по укрощению негодяев исполнены, все докучливые люди облаяны. Наконец-то можно жить в мире и спокойствии».

Однако спокойствие сие длилось недолго. Ибо мистер Бартоломью, человек упрямый и злопамятный, задумал новую пакость, и война наша продолжилась с новым ожесточением. Так и пребываю я ныне в уверенности, что жизнь честного человека есть не что иное, как непрестанное изгнание зла, то посредством тихого презрения, то — что случается куда чаще — посредством зла же, но более искусного и решительного. И в сей войне нет перемирия, а есть лишь короткие передышки, дабы перевести дух и наточить лезвие для следующей схватки.

2


Опыт практического человеколюбия, или Как я укрощал зло в себе и в других посредством здравого рассудка и умеренной свирепости, с нравоучительными размышлениями.

Сие есть правдивое повествование о тех душевных тревогах, что обуревали меня в пору моей незрелости, и о способе, коим я от оных избавился, дабы обрести покой, столь необходимый для добропорядочной и деятельной жизни.

Долгое время пребывал я в заблуждении, полагая, будто зло, каковое встречал в мире и в себе самом, должно быть изгнано одной лишь кротостью и отрешенностью. «Будь мягок, — твердил я себе, — и любое зло обессилит». Сия мысль, сколь благочестива она ни казалась, на практике оказалась пагубной. Ибо, предаваясь сей умильной мягкости, я лишь позволял докучливым людям и обстоятельствам теснить меня со всех сторон, отчего дух мой приходил в уныние, а дела в расстройство. Я уподоблялся овце посреди рынка, которую всякий мог потрепать по шерсти, не встречая отпора.

И вот, в час великого раздумья, озарила меня мысль, простая и ясная, как удар колокола. «Сие не есть путь, — возопил я внутрь себя. — Ибо ежели моё добро слабее его зла, то сие добро есть худо и ничтожно. Но посмотри: моё зло, ежели его призвать на службу, куда как сильнее! Так не умнее ли будет обратить оное зло, сиречь праведный гнев и твердость, против зла внешнего, дабы сокрушить его и тем расчистить путь для добра? Сие подобно тому, как вырубают сорную траву, дабы дать хлебу расти».

И я решился на практический опыт.

Первым делом принялся я за рутинные дела, кои откладывал, предаваясь размышлениям о всеобщей гармонии. Я исполнил их с неуклонной строгостью солдата, не внимая лености — сему внутреннему змию. Каждое завершенное дело было ударом секиры по его главе.

Затем обратился я к докучливым людям. Вместо того чтобы в молчании сносить их праздные речи и притязания, я начал давать отпор твердый, но обдуманный. Одному я сказал прямо о его нерадении, другому — о пустословии, третьего попросту избегал, не тратя на церемонии время. Словно пёс, что охраняет свой двор, я, не стесняясь, облаивал всякого, кто посягал на мой покой без нужды. И — о чудо! — сии люди, почуяв твердость, стали отступать, а иные, поразмыслив, и вовсе изменили свое обращение со мной к лучшему.

И вот, когда поле было расчищено от сорняков и огорожено от нахлебников, я обрёл то, чего тщетно искал в одной лишь мягкости: подлинное спокойствие. Ныне я живу тихо, и дела мои идут в порядке, и я вижу, что способ сей, хоть и может показаться некоторым суровым, есть наипрактичнейший. Ибо добро наше, чтобы быть действенным, должно иметь крепкую изгородь, а иначе его затопчут. Сия изгородь и есть та самая разумная твердость, кою легкомысленные души почитают за зло.

Посему заключаю я свой опыт так: не отвергай в себе гнева, но обрати его в слугу рассудка. Не гнись под ветром, но стань стеной, о которую ветер сломается. И тогда, исполнив дела и отогнав докучливых, ты воистину сможешь жить спокойно и творить добро на твердой земле, а не в хрупких мечтаниях.

--