Глава 27. Тетрадь Схимника

Глава 27. Тетрадь Схимника

                «Воспоминания и дурные предчувствия ужаснее
любой действительности».
                ( Г.Ф.Лавкрафт )



Ей хотелось отвлечься, чтобы не томиться неизвестностью, не гадать, что происходит, что уже случилось или вот-вот случится, не накручивать себя кошмарами о том, что бы с ней самой произошло, не возникни вовремя на той улице Милица, которая её, в общем-то, определённо спасла.

Быть может, почитать какую-нибудь сказку Схимника?

Но на этот раз, в этот тревожный вечер, на глаза Фанни попалась в его тетради отнюдь не сказка и не легенда. И названия у этого отрывка   тоже не было. «Начало повести? Должно быть, именно так, - подумала она. - Или же, один из кусочков странной мозаики не менее странного эссе».


                ***

Март, 1918.

      Я случайно оказался в этом страшном городе, покинув Петербург. Ехал на Юг, чтобы примкнуть к отрядам Добровольческой армии, под командованием Деникина и Корнилова, и о которой нынче ходили слухи. Но, слишком опоздал, попал в передряги и решил выбираться туда, где, хотя бы, жили мои друзья, двое братьев, с которыми я вместе учился. Ранее, они всегда приглашали меня к себе в Таганрог на лето: пожить немного, отдохнуть на морском берегу.

Но, не случилось.

   Друзей не оказалось по тому адресу, что мне когда-то давали: надеюсь, они успели выехать, навсегда покинув этот город, и перебраться за границу.

Я снял здесь комнату, и теперь прятался там, как затравленный зверь, стараясь как можно реже появляться на улицах. Путь назад  был для меня отрезан, как пробиться к своим – я не знал.

Я видел, как забрали на допрос молодого юнкера, совсем мальчика, с соседней улицы. Поговаривали, что дни и ночи в городе шли обыски. Искали контрреволюционеров. При этом, грабили, насиловали и убивали всех без разбору. Просто, всех тех, кто попадал им под руку. Не щадя ни раненых, ни больных, ни даже детей малых... Врывались в лазареты - и, найдя там раненого офицера, выволакивали на улицу.  И часто, прямо тут же, на глазах у прохожих, расстреливали.

Это звери, нелюди открыли на людей охоту. Я своими глазами видел, как один из большевиков догнал у полотна железной дороги раненного в ногу офицера, ударом приклада  сбил его с ног… И начал топтать молодого парня ногами, а когда тот перестал двигаться, то помочился ему прямо в лицо... Я видел всё, прячась за старым вагоном… И видел, как толпа, стая этих выродков, стервятников, с гоготом и шумом последовала дальше. Я… ничего не мог сделать. Не успевал бы даже подбежать, и даже попытаться отбить того человека…

Я слышал, что власть в Таганроге отныне, с двадцатого января сего года, принадлежит большевикам. А все главные лица здесь теперь – бывшие уголовники, преступники и убийцы, вырвавшиеся на свободу. Военный комиссар города - Иван Родионов, помощник его - Роман Гончаров, и оба они - в прошлом, грабители, осуждённые за свои неправедные дела. Комиссаром по морским делам теперь здесь является Кануников, бывший повар, который при царской власти был сослан на каторгу за кровавое убийство. Начальником их контрразведки является вор Иван Верстак... А начальником всех красноармейцев города - Игнат Сигида, осужденный за грабёж… Такие вот нынче здесь «представители высшей власти».

Выступления большевиков начались в ночь на 18 января; сразу же после того, как в Таганрог проникли части Красной армии Сиверса. К ним присоединились рабочие заводов, большей частью латыши, и все местные бандиты и преступники города. Они в первую очередь, сразу и поголовно, примкнули к большевикам. Против этого мятежа городского отребья выступило около двухсот пятидесяти человек: то были те, кто ещё мог держать в руках оружие, белые офицеры, юнкера и школьники. В основном - очень молодые люди... Так и не окончат они теперь своего образования. Не суждено.
 
Ожесточённые бои шли на улицах, пока юнкеров и офицеров не загнали на винный склад – их последнее укрытие. Этот винный склад особенно вожделели взять осадившие его. Они пообещали юнкерам перемирие и беспрепятственный выход из города, если те сдадутся новым властям. Однако, эти обещания впоследствии не были выполнены: кому же они поверили, глупцы! Вместо этого, началась жуткая расправа. И не только с теми, кто оказал хоть какое-то им сопротивление.

 Отныне, вообще всех офицеров, юнкеров и заподозренных в сочувствии к ним, расстреливали прямо на улицах - или отправляли на один из заводов: металлургический, кожевенный или Балтийский. И там, зверски убивали. Бросали в печи, сжигали заживо, издевались и глумились.

Теперь... Все, кто мог, от них прятались, или пытались уйти огородами. Порой, мы отсиживались на чердаках покинутых домов, на складах, в подвалах... Зачастую, наши уходили, покидая дома, чтобы не подставлять под пулю квартиросъёмщиков или родных…

 И я тоже, прямо сейчас, покину тихую, уютную комнату. Бросаю на неё последний взгяд. Кто-то уже донёс, поскольку я видел в окно, что сюда идут, с обыском. Успеваю, в чём был, в том, что успел на себя накинуть, чёрной лестницей выбраться на задний глухой двор... Что меня дальше ждёт? Смогу ли я уйти? Вряд ли...

 Удалось перебраться на соседнюю улицу, через дыру в заборе и двор соседей, и пока что скрыться. И снова - заборы, и чужие дворы, собаки... Я уходил, как затравленный зверь.

По городу ползли страшные слухи. О том, что ещё в январе, на металлургическом заводе, красногвардейцы бросили в пылающую доменную печь с полсотни юнкеров и офицеров… И что около металлургического, Балтийского и кожевенного завода людей расстреливали массово, без суда и следствия, арестовывая лишь по подозрению или доносу. Их тела, зверски растерзанные, опознать было абсолютно невозможно. И, действительно, порой страшное было зрелище: трупы с улиц никто не убирал; и они подолгу там валялись. Родственникам не позволяли даже забирать тела родных людей: оставляли их на съедение собакам.

Я и сейчас, убегая, то и дело, натыкался на старые, давно прогнившие трупы, в канавах и даже посреди улиц. И собаки... То и дело, меня преследовали собаки. Отстреливаться было нельзя: я лишь отпугивал их камнями.

Те, кто сейчас творили такое, не могут и не должны называться людьми. Это… Даже не звери. Тёмные, бесовские силы.

    Наверное, они думают, что, если унизить и растоптать человека, лишить его достоинства – то станешь выше его, лучше и сильнее… Растоптав другого, станешь что-то иметь в глазах таких же нелюдей. Но, во имя Бога, который, как считается, всё же есть и всё видит, пусть они, в конце времён, тоже получат по заслугам: пусть убийцы станут после смерти навек дерьмом, которым, по сути, и являлись при жизни. Не надо для них ни ада, ни геенны огненной… Мне всё равно, ждёт ли их наказание. Главное - чтобы они больше никогда не топтали землю, или другие миры. Чтобы их больше не было. Никогда и нигде.

Человек, если он – действительно человек, с душой и сознанием… То, он  навсегда останется в памяти людей милым, добрым, интеллигентным. Пускай, в момент смерти он был слаб, раним и кричал от боли, представлял собой жуткое и безобразное тело - такое, какие теперь видят повсюду и все... Пусть, тем более ещё сильнее, он будет оплакан нами… Не как герой, но как мученик. И погребён с честью. И пусть удостоится он вечной памяти потомков.

А победивший подонок  - останется подонком. Навечно. Навсегда.

 Об этом знает старый генерал Реннекамф... Он оказался здесь, в этом городе - и отказался служить этой власти. Да, они убьют его, и убьют зверски. Наверное, уже скоро. И это он знает.

Прости, дорогой наш генерал, что я ничем не могу тебе помочь… Простите, люди, что уже погибли на этой страшной земле, в грязи и дыму…

Каждый день, каждый час распинают здесь сознание многострадального Бога. Потому, что он – тоже, и сейчас, именно с нами. Он – в нас. И мы – в Боге. Мы кричим, падаем, умираем. Ад сошёл сюда, на землю нашей Родины. Больше нет ни Отечества. Ни веры.

       А то, что существует здесь теперь, на этой истерзанной земле – есть царство зверя. Нелюди торжествуют и правят бал. Но, это - только смертный, отвратительный бал. Который нисколько не возвеличит их. И не умалит достоинств поверженных ими, измученных насилиями людей.

     Да будут же прокляты те, что правят кровавый этот бал! Мы, погибающие  офицеры, шлём это проклятие нашим врагам. Пусть сто, пусть даже более,  лет пройдёт - но, их потомки пусть будут жить в созданной ими блевотине, в смраде и нечистотах.

 И они… Сколько бы ни душили, не убивали без суда и следствия, не зверствовали… Никогда – да, слышите, никогда! – не станут вровень с теми людьми, что достойны звания человека… Всё, чего касаются эти твари, превращается в прах; всё, что они привносят с собой – лишь горе и запустение; и нету у них ни веры, ни чести, ни совести. Лишь заклятая злоба в глазах. И ложь, бесконечная ложь…

И только в глазах их жертв, в глазах наших, родных нам и дорогих нам покойников, бездна печали и вечность, устремлённая в небо...

   Огромная, чёрная жижа солярки на земле… Я с трудом обхожу эту лужу, и снова прячусь в закоулках улиц, подъездах, в сараях… Как мне надоело… Я не хочу быть крысой.

   Линии рельс. Железнодорожная станция. Склады, будка стрелочника, опрокинутый вагон… Прочь уводит проём между домами… Снова – улицы, переулки… Кажется, это – конец. На этот раз, похоже, улица заводит меня в тупик. Она завернула и пошла круто вверх, вместо того, чтобы хоть как-то продолжиться прямо. А там, впереди - её перегораживает казённый забор.

Странные, нелепые таганрогские кривые переулки. Куда они завели?

Это – мой конец… И руки мои пусты. Я только что выбросил в канаву ненужное оружие, уже  без патронов: не так давно, я отстрелялся здесь по мрачным фигурам, прижавшим к забору  мальчишку, юнкера.  Я положил со злости их всех… Только теперь, выбросил в отчаянии револьвер. А тогда - ушёл, не оборачиваясь. Не знаю даже, жив ли тот парень. Ведь я убегал, а из домов уже спешили за мной какие-то люди… Я ждал, что сейчас мне выстрелят в спину; но этого не случилось, и погони тоже не было. Но, далеко ли я уйду, теперь уже безоружный?

Там, впереди, почти в конце тупика – меня у открытых ворот ожидают двое. Бандюжного вида выродки; явно высматривают везде наших. «Зачищают» город.

Первая мысль: развернуться и бежать… Но… это лишь прибавит им веселья. Бежать, снова прятаться и скрываться, спасать свою шкуру? Зачем? Не лучше ли, уже лечь в землю, чем это место хуже или лучше любого другого, и не всё ли равно, как именно произойдёт неизбежное, и рано или поздно? Полечь здесь, прямо сейчас, вместе с другими, вместе с той горой трупов, что встретилась совсем рядом, совсем недавно?

   Неужели, снова бежать… От этого отребья? Мне, офицеру?
   Надоело. Всё надоело.

   И я, насупившись, иду мимо них, своей дорогой, сворачивая в отдалённый тупик. Быть может, всё ж не тупик - и там, рядом с дальними воротами, всё же есть какой-нибудь пеший, узкий проход, хоть в одну из сторон?

   Они насторожились. Уставились оба.

   Одет я просто. Одежда на мне штатская, она истрёпана и запачкана. Быть может, я всё ж  пройду мимо?

   Нет… Один из них смотрит на мои руки.

   Да, на холеные руки с тонкими пальцами. И на кольцо… Нет, я не снял его. И не сниму до самой смерти. Это - кольцо выпускника пажеского корпуса.

   Один толкнул другого, гыкнул злорадно, произнёс сквозь зубы: «Барин!» - и оба двинулись ко мне. Первый - с ножом, а другой уже вынимает наган из кобуры…

   - Сейчас ты, гадина вражья, попляшешь у меня! – говорит он злобно. – На говно изойдёшь.

Наверное, я был белее полотна. «Пришёл мой час», - подумал я, и даже не вздрогнул. Нахлынуло спокойствие, и полное приятие смерти. Я устал. Я просто страшно устал…

   Но вдруг…

   Сбоку, из калитки, на другой стороне улицы и чуть сзади них, сюда выскочил приземистый, вооружённый дубиной человек. Ударил этой дубиной того, что с наганом: сзади, по голове... И пуля, выпущенная той грязной сволочью, просвистела совсем рядом со мной, даже не зацепив. И мой враг завалился, как подкошенный. .. Мордой в грязь.

   Незнакомец тем временем заломил руки за спину второму, потом сломал ему хребет. Тот хрипит, или скулит. И тоже падает.

   - Уходим, и быстро, слышишь? - это он мне. - Сейчас новые набегут, а ты – без оружия. Быстро, давай сюда!

   Я бегу, мы скрываемся за калиткой, и уже там, он добавляет:

  - Тебе, мил человек, что, жизнь надоела? Почему не прячешься... от этих выродков?

  - Надоело… Скрываться. Зачем? Увы, это – уже ИХ мир, - невнятно бормочу я.

  - У меня здесь, за сараем – двое ребятишек прячутся. Юнкера. Им – тоже умирать? – спрашивает он меня, и тянет за стену, вглубь дворов. – Дворами уйдём… Огородами. Неподалёку так называемая Собачеевка пойдёт… Так странно, местными эта окраина города зовётся. Домишки там небольшие, собаки, хозяйства, дворы… Я неплохо здесь ориентируюсь. А за Собачеевкой – уже поля, степь…

   За сараем,  действительно, мёрзли, переминаясь с ноги на ногу, двое юнкеров. Вот уж, попали ребята в переплёт.

   - Что, зубами стучите? – спрашивает подростков мой спаситель. – Согрейтесь, вот, - и он протягивает ребятам флягу. В ней водка, наверное. Поскольку, сделав по паре глотков – парни широко открывают рот, перехватывает у мальчишек дыхание.

   - Ничего, зато сейчас тепло будет. И – уходим все, и быстро. Я знаю, что здесь, в одном месте, за дворами – есть проход. А там – окраинная улица. За ней - железная дорога. Вбок от неё, и огородами уйдём. За городом двинем к нашему отряду. Они сюда вот-вот подойдут… Из таких же, как мы. Я слыхал. А… зачем нам всем спасаться, теперь вы не спросите меня, мил человек? – он хмуро посмотрел на меня.

    Нет. Теперь - не спрошу. Знаю, зачем: чтобы пробиться к своим. Дать последний бой в этих южных степях. Потом - эмигрировать. Но, ещё до полного отступления, провести расследование в этих землях. Чтобы все историки будущего, и все люди знали… О том, что здесь творилось. И на что способны нелюди с человечьими лицами… И чтобы помнили и оплакивали их жертв… И чтобы вновь зазвенел по всем погибшим колокол над бедной Россией. И панихида чтобы прошла. И чтобы всем было ясно, за что здесь новой войной воздаяние будет…

И я… Вдруг, с отчётливой ясностью, увидал будущее Таганрога…

Как звенит над этой южной землёй невидимый колокол, и как ангелы печали продолжают плакать.  И будто уже столько лет с этих дней минуло - а до сих пор, не все ещё тела найдены и похоронены, и души растерзанных и сожжённых ещё не все обрели покой… А страшные тени былого всё так же бродят по этой несчастной земле, и сгустки злобы не растворились, но витают здесь, в этом воздухе.
 
И не хватит всех священников, чтобы отпеть всех былых невинно убиенных, и цветы засыхают на землях, где прошли сапоги палачей, и реки крови, что текли, ушли под землю, но ещё остался трупный запах разложения.

   Взорванные церкви, стёртая во прах культура, цветущие сады, превращённые в свалки бетонного крошева...  И  все светлые чувства здесь превращаются в пепел…

Убиение лучших. Уничтожение праведных. Культ насилия, наушничества, предательства и злословия. Отрицательный отбор целой эпохи… Столетия лжи и ненависти…

Если бы Господь действительно обратил свой взгляд на эту землю, то он сейчас же испепелил бы её в гневе…

   Земля Чехова, Павла Таганрогского, многих славных людей – теперь будет превращена в ничтожный и пустой духом город. Пройдёшь по нему – и будто бы не хватит здесь тебе чего-то. Чего-то самого главного, важного и значительного. Без чего нет жизни.

Город, некогда лиричный и мечтательный, с садами и парками, церквями и Каменной лестницей - превратится в город уничтоженных церквей, остановившихся заводов, искорёженного металла, хлама, пустых строений, мусора и грязного моря, где мёртвая рыба валяется вверх брюхом и гниёт на пляжах.

Мёртвый духом город.

Да, я увидел его… Это будущее. И глаза мои были сухими.


                ***
   Фанни оторвалась от тетради. Чужие воспоминания о прошлом... Её они тоже иногда посещали. Ей не принадлежащие - и такие знакомые. Так странно это...

 А ещё, вот и Схимник тоже размышлял о том же, о чём говорили они с Михаэлем. Что это всё не могли сделать люди. Это – уже не человеческий уровень… Даже не уровень животных. Гораздо ниже.

 Разделить всех на врагов и своих, на красных и белых, разделять по нациям и вероисповеданию, по принадлежности к образованным или не образованным, по населяющим ту или иную территорию. Разделять как угодно, что угодно врать, называя белое чёрным, войну миром и тень светом. Разделять только для того, чтобы разделить. И чтобы сделать из людей  озверелых, не замечающих трупов, идущих по ним ради какой-то вымышленной идиотской идеи существ, убивающих без размышления и по приказу.

 Нет, это не уровень сознания людей - это уровень теней.  «Террор, и ещё раз террор», - так провозгласили большевики. Как низко может пасть человек, насколько отвратительным может стать это падение? И…вы правда считаете, что это было ради великой идеи? Это наслаждение убийствами таких подонков, как некий Саенко под Киевом? Фанни уже прочитала книгу Мельгунова о Красном терроре в России, в 1918 - 1923 годах. Книга основана на свидетельских показаниях и материалах, включая фотографии, из журналов и газет самой ВЧК… Видимо, они гордились «достижениями» и обменивались «опытом». В особенности, Фанни запомнила про «человеческие бойни» - которые так и назывались - бойнями, губернских и уездных ЧК в Киеве. Описания были совершенно жуткими, до мурашек по коже…

И это всё исследовала Особая следственная комиссия по расследованию злодеяний большевиков, созданная в 1919 году главнокомандующим вооружёнными силами Юга России, генерал-лейтенантом Деникиным, и положение о деятельности этой комиссии было подписано в Екатеринодаре.

Да, всё это повторялось вновь и вновь, в том или ином обличии, пытками и лагерями, фашизмом и злодеяниями.

   «Да, прав Неназываемый», - подумала она. – Это – не люди. Целая кодла нелюдей шествует по земле. Как было во все времена. Они и сейчас никуда не делись. Являясь явными приспешниками теней, они по-прежнему уничтожают нас. К тому же, всё захотели экспроприировать и отжать: культуру, образование, здравоохранение, веру и даже патриотизм… Вывернуть наизнанку все эти понятия - и полностью их обесчеловечить и уничтожить. Уничтожить всё, к чему бы они ни прикасались. «Не уверена, что втайне, при закрытых дверях, некоторые личности при власти не занимаются зверствами, чёрными обрядами и людоедством: на улицах, без вести, без всякой видимой причины, пропадают тысячи человек в год», - подумала Фанни.

Что, зверства во имя высокой политики? Да нет ничего такого, во имя чего следует бомбить людей, травить их газом или жечь напалмом. Нет ничего патриотичного в войне - она только боль, ужас и страх. Умирают люди: вот и всё, что там в действительности происходит. С особой жестокостью и без всякого смысла.

Она ещё в детстве поняла, что все и во всём, постоянно, врут. Это называлось «идеологией». Потом идеологию убрали, но ложь всё равно осталась. Появилась некая гибридная идеология. Средства массовой информации были и теперь везде включены на полную катушку или воткнуты в уши: как предосторожность от того, чтобы в голову могли заползти  мысли. Сила денег, власти и всесокрушающей ненависти заполнила всё. Обнажился холодный, злой, ничем не прикрытый мир. И зверские войны в нём. И лишь  развалины  развалины остались здесь от иных миров, иных цивилизаций и  культуры.

Разве это было так уж давно, и не с нами? То, о чём пишет Схимник? Нет, это было именно с нами. С людьми этой земли. В февральскую революцию, школьницы ходили по улице с красными бантами на груди и радовалась отмене уроков. А потом... Была так называемая Октябрьская. А с неё - всё под откос, и беспрерывный мрак. Всё это началось совсем недавно… И, наверное, будет длиться ещё веками. Просто, человеческая жизнь – так скоротечна. Не видать полной картины, и ничему не учит история.

   А Михаэль? Он, наверное, сам, своими глазами, видел те времена, о которых она читала только в книгах… Марширующих голых женщин с транспарантами «Долой стыд». И борцов с мещанством, которые уничтожали чужих домашних кошек и горшки с цветами на окнах. И сеяли повсюду голодное, слепое, бездушное равноправие. Создавали «единую общность – советский народ». Безликий, бесцветный, с кислыми, тупыми физиономиями.

   Насеяли… Везде.

   Потом вырастали новые поколения, вновь и вновь пытаясь осмыслить и окультурить это пространство… Но, им снова этого не давали. И, сколько ещё продлится то, что заварил тот Октябрь? Бог его знает, сколько ещё веков.

   Фанни подумала о Неназываемом... Как же он смог, выдержал, пережил те страшные для страны времена? Голод и разруху, войны и бедствия, коллективизацию и военный коммунизм? Где был, что делал? Или же, он жил в те времена не здесь, а за границей?

   И было ли то, что пережила  она сама, намного лучше?

   Она поймала себя на том, что, при этом размышлении, всё время, почти неосознанно, рисовала что-то в своём блокноте для записей. Вообще, её стол был теперь завален бумагами, тетрадями и книгами… Схимник снабдил её хоть не компьютером, но всем этим - вполне. И вот, теперь она взглянула на рисунок и уже сознательно дорисовала маленькую, хрупкую девушку с большими глазами и прозрачными, стрекозиными крылышками. Девушка улетала прочь, оборачиваясь и грустно глядя в упор на Фанни.

«Может, она эльфийка, а может – моя муза, - подумала она, глядя на свой собственный рисунок. - Надо придумать ей имя.

Потом она подошла к окну. Отдёрнула плотную штору. За стеклом была просто темень. Чёрная, непроглядная ночь. Да и, выходило ли это окно на реальную улицу? Или же, оно всегда отображало тот день и ту ночь, в которую было здесь скрыто, сохранено и надёжно ото всех спрятано это пространство?

«Надо будет взглянуть на эту улицу днём. Даже не удивлюсь, если, мимо проедет карета...» - подумала Фанни.

И ей лучше было думать об этом. Или, о чём угодно. Только, не ждать чего-то неизвестного, то ли плохого, то ли хорошего: это было мучительно. Лучше не думать о том, что происходит сейчас где-то, если ничего в происходящем изменить не в состоянии. Можно, разве что, помолиться.