Дневник. 17. 01. 2026 года. Письмо сына, интервью

  Получила  письмо  сына.
               
 « Мамочка, добрый день! Алиса в рамках своей дипломной работы про театр Юрия Погребничко сделала интервью с Екатериной Васильевой, которая играла у него в «Чайке». Прочитай, очень интересно.
Целую». 

Интервью театрального критика Алисы Бирюковой с актрисой кино, МХАТ и тетра «Около…» Татьяной Сергеевной Васильевой о  спектакле «Чайка» (1987) и Юрии Погребничко
16 декабря 2025 г.

ЕВ: Я ушла из МХАТа в 1987 году резко, поссорилась с Олегом
Ефремовым… В общем, ушла. И не успела я уйти, как мне позвонил мой
друг Володя Салюк, который в «Чайке» играл Тригорина. Замечательный
режиссер, коллекционный человек. Я его очень люблю. И он мне говорит:
«Давай сходим в один театр к моему другу, посмотрим «Чайку». Я говорю:
«Да ну, чего там смотреть…». Но он уговорил: «Пойдем, пойдем». И я пошла
на «Чайку», она уже шла в то время…

АБ: Уже шла с Викторовой, да? То есть, Вас вводили на роль.

ЕВ: Ну, конечно. Я пришла в этот подвал драгоценный, посмотрела
спектакль. И была в таком бешеном восторге, так хохотала весь спектакль,
что они играть не могли. Я просто была абсолютно на седьмом небе от
счастья! Отбила себе все ладоши на поклонах. И потом Вовка мне говорит:
«Пойдем к Николаичу в кабинет». Мы пошли к Юре, познакомились. И он
сразу стал мне говорить, что вообще-то, когда он задумывал «Чайку», он
хотел взять на роль Аркадиной обязательно известную артистку, а на роль
Тригорина – известного писателя. У него, вроде бы, даже были переговоры с
Евтушенко… Я ему говорю: «Конечно, это было бы здорово!» Он говорит:
«Ну вот, поэтому я очень Вас прошу – не отказывайте мне. Это
промыслительно, что Вы ушли из МХАТа, не понимаю почему, но это
неважно, я только в выигрыше, если Вы согласитесь». Вот и всё. И он начал
меня вводить. Я не помню, как долго мы репетировали. По-моему, не так
много у нас было репетиций. Я текст знала наизусть…

АБ: Да, Вы же во МХАТе играли в «Чайке»…

ЕВ: Машу, да. И много лет. Поэтому это всё было на слуху. Потом и
Аркадину как-то играла: Олег мне позвонил, попросил выручить. Поэтому
текст знала. И вот так я начала играть у Погребничко. Я должна Вам сказать,
что это вообще одна из самых любимых моих ролей, самых удачных… И
вообще это любимый мой театр. Я там правда с тех пор и не была (задумчиво
улыбается, вспоминает). Мне рассказывают мои родные, которые туда
ходят, отец Дмитрий (отец Дмитрий (Рощин) – сын Екатерины Васильевой),
который тоже очень любит Погребничко еще с тех пор, когда он был
мальчишкой, смотрел все спектакли там. Это у нас такая любовь. А потом
играли мы, играли… Играли часто, много… А потом Юра меня просто
выгнал из своего спектакля!..

АБ: Почему? Придумал спектакль по-другому?

ЕВ: Нет, он мне объяснил так, что из-за меня произошел перекос.

АБ: Вы слишком «центровать» стали?

ЕВ: Не то, чтобы «центровать»… Это было неизбежно! Я так упоительно
играла. И стали ходить «на Васильеву». Юра еще сам там такую бегущую
строку придумал: «Екатерина Васильева в спектакле «Чайка». Ну вот так всё
и получилось. А ему зачем это «удовольствие»? Аплодисменты бесконечные
во время спектакля, я в совершенном забытьи сама от себя и от спектакля, от
всего! Вот так вот я «обмишурилась»! Он говорит: «Это не твой спектакль!».
А я говорю: «Мой!!».

АБ: Юрий Николаевич так и сказал: «Не твой спектакль»?

ЕВ: Ну не точно, но смысл какой-то такой был. Не помню обиделась я тогда,
не обиделась… Обиделась, наверное, неправильное слово: я расстроилась.
Или не расстроилась. Честно говоря, уже и не помню. В это время уже много
было разной работы. Когда я ушла из МХАТа, ничего не было, поэтому это
была такая первая моя яркая любовь после МХАТа. Олег (Ефремов – прим.
автора) всё не мог пережить, что я ушла из МХАТа играть в какой-то подвал.
Он всем говорил: «Идите, посмотрите, во-о-н она играет, тут недалеко – за
углом…». Один раз он пришел на спектакль, очень смешно было. Мы играли,
кстати, это было очень интересно, на «Таганке», на новой сцене.

АБ: «Чайку» играли?

ЕВ: Да, этот спектакль. Один раз. В порядке эксперимента что ли. Или
просто Юре хотелось, он же на «Таганке» работал. И у нас «Таганка» даже
звучала в «Чайке».

АБ: Конечно, была же знаменитая история с постановкой спектакля «Три
сестры»…

ЕВ: Да. И у нас «Таганка», песня, звучала «от и до» в последнем акте. Это
прям у него такой лейтмотив был: «Таганка, я твой бессменный арестант /
Погибли юность и талант в стенах твоих». Это мы там все хором пели, сидя у
стенки. С этого начинался последний акт. И вот я прихожу на спектакль с
опозданием минут на 20, потому что я любила сразу выходить на сцену после
прихода, а у меня там был какой-то зазор по времени в начале спектакля до
выхода Аркадиной… И говорю: «Что это они так странно все играют?». А
Юра стоит в кулисе. И отвечает: «Ефремов смотрит». «А-а-а, - сказала я, - ну,
вроде, подумаешь – Ефремов…». Я в контрах с ним была уже года три, мы не
общались. Выхожу на сцену, начинаю играть, очень волнуюсь, ужасно…! И
потом вдруг падаю – плашмя, как рельсы! Ничего не понимаю: отчего,
почему?! Я падала раза три или четыре за время спектакля! Меня как
подкашивали: я вот стою, и вдруг падаю! Это такой вот сенсор, Олег. С такой
«нежностью» смотрел!! Точно знаю, что это из-за него было. Но это к делу
не относится. А Юра поверить не мог, говорил: «Слушай, так здорово!
Гениально!». Такой гэг очередной. Я молчу стою, у меня всё болит от этих
падений, а он мне: «Как это ты придумала! Пожалуйста, давай это закрепи».
А я в слезах почти, играла ужасно, ничего не могла с собой сделать, падала
без конца! Кошмар просто! Кому расскажешь – не поверят! Олег, конечно,
сильнейший, мощнейший человек был. Сел недалеко. В «подвал» не пошел, а
на «Таганку» вдруг пришел.

АБ: А почему так и не нашли писателя на роль Тригорина? Передумали или
не сложилось?

ЕВ: Не сложилось просто. Но вот думал про Евтушенко. И я к нему
несколько раз приставала: «Ну Юр…». Но как-то не получилось.

АБ: Екатерина Сергеевна, а какие тогда тренинги в театре «ОКОЛО» были?
Вы в чем-то принимали участие?

ЕВ: Знаю, что у них был Женя Шифферс. И Юра, Володя Салюк, Коля
Алексеев… Вообще профессиональных артистов было несколько человек,
кажется. Остальные – те, что достались Юре «по наследству» от Спесивцева.
Они были мало подготовлены на тот момент. Но ему так и нужно было. Я же
ему не понравилась, в конце концов. Прогнал, потому что таких ему не надо
было. И на сцене были вот эти ребята замечательные. Артисты ему зачем?
Ему же знаки нужны были. Вот он их точно набрал, каждому точно дал роль.
И они так вот знаково существовали, а мы с Вовкой (Владимир Салюк –
прим. автора) там старались вовсю...!

АБ: Но Юрий Николаевич в своих интервью говорит, что «станиславовец»,
связан с его «системой» в работе театра.

ЕВ: Я такого не помню. Знаю, что они все молились на Женю Шифферса, он
такой гуру был.

 АБ: Да, он читал лекции в театре.

ЕВ: Да, лекции, семинары. И, по-моему, они домой к нему ходили. Ничего он
не ставил, он был гений такой подпольный. И вот они по какой-то его
системе работали, учились и работали с артистами в своих театрах и в своих
спектаклях. Я не знаю, что это такое, совершенно не понимаю, не узнавала.
Юра мне ничего такого и не говорил.

АБ: Но у него, наверное, с Вами и задачи такой не было. Вас важно было
именно такой, как Вы есть, ввести в спектакль.

ЕВ: Конечно. Именно «как есть». Потом он на это же и обиделся.

АБ: То есть, известная актриса в роли известной актрисы.

ЕВ: Да-да. Поэтому когда я выходила на сцену в спектакле, там было
смешно: я будто бы не понимала, куда я попала. И зал просто сразу падал,
овация такая была. И я им показывала: «Тихо-тихо, мы тут играем». И я не
злоупотребляла этим, хотя мне поначалу очень хотелось с залом общаться на
протяжении всего спектакля, но я всего несколько раз, может быть,
общалась. Потом перестала даже. Но на выходе это было непременно. И
зрители были в таком восторге видеть меня. А я им как бы говорила: «Ну я
же на работе, ну тихо, ну всё-всё!». И я думала, что Юрка меня за это сразу
побьет, но он не побил. Он так смеялся, всё ему нравилось.

АБ: А Юрий Николаевич давал актерам возможность делать какие-то
отступления в роли? Или все четко по рисунку? Как поставил «знаки», так
чтоб и было.

ЕВ: Четко по рисунку, да. Но я импровизировала, как хотела. Он мне никогда
замечаний не делал. Я хорошо работала. Смешно же, главное. Был очень
смешной спектакль. Вообще, кроме радости пребывания в этом спектакле,
ничего не помню. Я очень любила играть эту «Чайку». Настроение
поднималось.

АБ: А название спектакля - «Отчего застрелился Константин?» - Юрий
Николаевич как-то объяснял Вам? И ведь в дальнейшем он тоже все время
переименовывал спектакли, отличая их от оригинала. Чтобы уйти от критики
по поводу «неклассичности» постановок?

ЕВ: Не-е-т! ему плевать на критику. Ему это неважно.

АБ: Да, он такой человек «своей колеи».

ЕВ: Абсолютно! Я потом смотрела многие его спектакли, ходила часто. Он
фактически создал свой мир и населил его людьми, которые иногда
отношения не имели ни к пьесе, ни к тексту ее… И вот это ощущение, что
всё в зоне происходит, арестанты. У нас в «Чайке» тоже была блатная песня,
которую мы пели с упоением:
 «Так здравствуй, поседевшая любовь моя…».
И потом мы еще пели:
 «Крещатик, Крещатик, я по тебе иду на дело, на дело/
Ты помнишь,Кияны, прощайте, я скоро к вам опять приеду…».
 У него еще потом был
«Лес», который назывался «Нужна драматическая актриса». Вообще, это
была трилогия: «Чайка», «Лес» и «Винни Пух», кажется. И один спектакль
цитировал другой. Такая Вселенная своя. Это колоссально. Это же открытие.

АБ: Вы несколько сезонов играли?

ЕВ: Несколько лет, да. Не помню точно, сколько. Мы за границу ездили
довольно часто.

АБ: Да, театр же часто приглашали в Европу.

ЕВ: Да, Амстердам, Гаага, насколько я помню. Германия потом, кажется,
была, Югославия. В общем, мы катались.

АБ: А когда Вы работали в «Чайке», Юрий Николаевич что-то изменял в
спектакле?

ЕВ: Нет, всё четко было, выстроено. Вообще, он, конечно, гений.

АБ: А по настроению та «Чайка» была довольно жесткая?

ЕВ: Да. Там страшноватенькая «Чайка» была. Она смешная была, конечно,
но это так – для тех, кто понимает.

АБ: Театральный критик Дина Годер когда-то писала, что когда Погребничко
ставил «Чайку», казалось, что она сыграна героями «На дне».

ЕВ: Да. Мы там такие еще все рваные были, все в пальто каких-то
немыслимых. Треплев был в какой-то оборванной шинели. А у меня было
тоже пальто, но свое. Я в чем приходила, в том и играть выходила на сцену.

АБ: То есть, у Вас вообще костюмов не было сценических?

ЕВ: Нет-нет. Я была одета, как я хотела. У меня было такое пальто странное
тогда. И вот, я как на них посмотрела, подумала, что в нем как раз играть и
можно. Я как-то раз пришла в этом пальто и Погребничко говорит: «Во!». Я
говорю: «Ну, я же знала!». И я в этом пальто была такая неряшливая (смеется)
И там у Аркадиной текст, что я вышла в сад, непричесанная..! А я была
совершенно какая-то расхристанная, без грима, без прически. У меня
косички такие висели, пальто это… Просто хулиганила, конечно, просто
хулиганила! Ну, потому что была такая свобода… Такая свобода… Это такое
наслаждение! Я вообще безо всех своих штампов играла, которые у меня к
тому время были заучены. Мне всё как бы позволялось, я так и делала. Но я
была в русле, конечно. Я не выходила за рамки жанра, конечно. Но
придумывала всё время что-то. Там у нас на сцене две могилы было…

АБ: Насыпи – это могилы были?

ЕВ: Да, конечно. Песок такой был. И я в него так плюхалась, усаживалась, в
песке вся грязная была (смеется). А потом я переодевалась на последний акт.
У меня была такая мини-юбка (показывает коротенькую юбку), с такими
большими плечами кофта очень красивая. Я так выходила, когда был вот
этот момент «как меня принимали в Харькове», и весь четвертый акт я
играла в этой мини-юбке. Я играла монстра, конечно, абсолютного. Это не
человек. Я её никогда не оправдывала, как и всех артистов. И тут я по полной
программе, конечно, отдуплилась… Ну, насчет костюмов прежде закончим.
Так вот, на поклоны я надевала шикарное вечернее платье, свое тоже, на
каблуках, успевала накраситься. И это, вообще, был свист просто в зале. И я
так грациозно очень кланялась: такая артистка-артистка! До мозга костей. Но
играла монстра. У меня там даже был один момент такой… Я его когда
придумала, мне Юра сказал: «Ну ты даешь!..». После звука выстрела я орала
нечеловеческим голосом. Кричала, закрывала лицо руками, потом отнимала
руки и, обращаясь к залу, говорила: «Ну? Как я?». Там в пьесе реплика, когда
Дорн говорит, что лопнула склянка с эфиром, она отвечает: «… как я
испугалась», а я вопросительно к залу обращалась: «Как я испугалась?». В
смысле – как сыграла это? И всем, и мне самой, становилось страшно, когда я
это придумала. И на этом месте те, кто еще не задумался, должны были в
моей актерской версии задуматься, что это. Потому что это было очень
страшно.

АБ: Это была Ваша находка актерская, и Юрий Николаевич позволил так
сыграть, да?

ЕВ: Да. Он приветствовал такие вещи. Потом у него был такой прием. Там
буквально через слово актеры руками изображали то, о чем говорили. И я
этим пользовалась: всю роль на это посадила. У меня очень много было
этого. И потом я так этот прием полюбила, что везде им пользовалась. И в
кино, и в театре. Потому что это очень заразительно и очень смешно,
здорово. А у него в спектакле все так играли. Много было разных таких
приемов. Но они все время как-то упоминали Шифферса между собой:
«Женя то, Женя это».

АБ: А Юрий Кононенко присутствовал?

ЕВ: Да-да, конечно. И «кастинг» тоже он принимал. Сказал: «Здорово!».
Потому что я на всех там была похожа в этом ободранном пальто…
В сценографии, помню, был столб такой на середине, на сцене, на котором
портрет Чехова, мы к нему часто обращались; в конце спектакля, на
поклонах, ему аплодировали. В общем, он тоже был персонажем. Вокруг
этого столба там много сцен было. И это ощущение зоны, лагеря… Такая
антисоветчина в этом была…

АБ: А какой Юрий Николаевич человек в работе?

ЕВ: Он закрытый. Хитрый, умный очень. Это чисто режиссерский театр,
который я люблю. Мне кажется, его артисты мало интересуют. Главное – вот
эта математика, ребусы, которые он загадывает. Вот, кстати, почему
спектакль назывался «Отчего застрелился Константин?». Он тогда или на
репетиции, или просто в разговоре мне сказал: первая фраза в пьесе «Отчего
вы всегда ходите в черном?», а последняя – «Константин Гаврилович
застрелился…». Отсюда и название. У него всё наполнено какими-то
смыслами, которых мы просто не знаем.

                Примечание автора дневника.

 В настоящее время Екатерина Сергеевна Васильева - схимонахиня одного из московских монастырей.