Глава 8. Год 1992. Пуфик

         По весне, утром, на самой заре, отец вышел из дома и не обнаружил перед двором своей двадцать четвёртой "Волги", где оставлял её с вечера. В панике поднял меня и мать с кроватей. Лена, сестра моя, будучи ещё совсем мелкой, круглыми глазами наблюдала за нами, решительно не понимая, что происходит. Отец, сбиваясь в предложениях, говорил:
- Как так-то? Из-под носа угнали машину! Неужель никто не слыхал?
- Я, например, не слыхала как мотор работает, - отвечала мать, - Сергей, ты слыхал што нибудь?
- Не-а. Я хоть и чутко сплю, но ничего не слышал.
- Мне-то не рассказывай. Спит он чутко. Тебя хоть с койкой с дома вынеси, не проснёшься, - недовольно сказала мать. Помолчав малость, обратилась к отцу:
- Ты какого хрена стоишь столбом? Беги к соседям, милицию вызывай!
- Да в нашей улице нету ни у кого телефона. Пойду к Прохоровым на ту улицу, от них позвоню.
         Отец босыми ногами нырнул в тапки, помчался звонить "02".
         Мать ходила по дому из угла в угол, заметно нервничала. Не зная, что делать в такой ситуации, ни с того, ни с сего спросила меня:
- Уроки все вчера сделал? Иль опять со своим кораблями в сарае возился?
- Суббота сегодня. Мы не учимся.
- Тьфу! Я уж забыла на горестях. Лена, дочка, разбудили мы тебя, моя хорошая? Напугалась поди?
         Лена испуганными глазами глядела на мать, сидя в своей кроватке.
- Сынок, надо в "Чекашку" за молоком сбегать. Осталось в холодильнике на стакан, а Лене кашку варить. - Мать полезла в свою сетку за деньгами.
- Ну, мам! Опять в магазин?? Неохота!
- Не мамкай! Собирайся и шуруй, пока очередь большая не собралась.
          Пока я рядился, в сени забежал отец.
- Нин, нашлась машина! На той улице, возле Крапивиных стоит. Видно не завели они её, так просто укатили. Только бензин вчистую слили весь.
- Ох, Господи. Ну слава Богу. А как же теперь? Милицию вызвал?
- Не стал. Толку-то. Щас мужиков позову, прикатим её обратно к дому.
- Надо, похоже, собачонку какую-нибудь завесть. А то сначала мешок семечек с сарая выволокли в том месяце, теперь ещё машина. - Мать облегчённо вздохнула. Повернулась ко мне, строго сказала:
- Сто раз тебе повторять? Шементом в магазин!

        Дня через три, откуда-то принёс отец маленького чёрного кутька, непонятной породы. Весь шерстяной с ног до головы, даже глаз не видать из-под волосни.
        Рассмотрела мать его внимательно, сказала:
- Ты где ж такого отыскал? Круглый как клубок, не поймёшь где у него перёд, а где зад.
- Это у нас сучка на работе ощенилась. Всех кутят разобрали, оставался один этот гремлин, вот его и забрал. Да какая разница? Лишь бы тявкал.
         Выпустили кутька на зады. Сперва он робел сильно, забился в угол между гаражом и соседским забором, сидит, поджав хвост, скулит и трясётся. Видно переживает, что от мамки его отняли. Но, где-то уже дня через два, освоился. Скулить перестал и даже съел целую миску щей, которые мать ему налила.
          Стал исследовать весь двор, пронюхал все углы, пролез по всем задворкам. Бегает по задам и только хвостом шур-шур из стороны в сторону.
          Сколотил отец ему будку из имевшихся за сараем кусков досок, с которых крыльцо делали, поставил её возле гаража, застелил туда рваную фуфайку.
- Экий ты волосатый, - говорил отец, почёсывая голову, - прям как диванный пуфик. Ещё и чёрный весь, как сволочь. Даже не знаю какое имя тебе придумать.
- А што тут думать, - отвечала ему мать, - давай и назовём его Пуфик. Для него в самый раз. Его каким боком не поставь, всё кругом одинаково. Пуфик он и есть Пуфик.
           Таким образом шерстяного кутька и нарекли этим необычным именем.
           В скором времени Пуфик заметно подрос и сделался ещё круглей. Завидев, как кто-то из нас выходил на двор, начинал крутиться в подобие волчка, вывалив язык и путаясь в цепи, скулил радостно, в перерывах тявкал.
           Неизвестно, какой породы он был, но всё более и более становилось явным то, что мозгов у него было немногим больше, чем у курицы. Абсолютно никаких команд он не понимал и видимо в дальнейшем эволюционировать не собирался. Как бы я ни старался его обучить выполнению тех или иных команд, Пуфику ровным счётом было на это плевать. Одним словом, оставался он редкостной бестолочью, в итоге все мы, поняв, что обучать его чему-либо - бессмысленная трата времени, махнули на это рукой.
           Но так или иначе, похождения воров вокруг нашего дома прекратились, в
чём, с какой-то степени, была и заслуга Пуфика. Тявкал он на любой шум, до него доносившийся, и мать, уже не выдержав, начинала ругаться:
- Да ты заткнёшься когда нибудь, нехристь шерстяной? И как только не надоест глотку себе рвать!
         Отец заступался за Пуфика:
- Ну, так это собака, как-никак. Што ж ему молча сидеть? Зачем тогда заводили?
- Все собаки, как собаки. Што же наш такой дурачок?
- Ну это уж какого сделали. Мать вроде нормальная у него. Видать папаша был не от мира сего.
          Время от времени выпускали мы из будки Пуфика в улицу погулять. Соседские кобели сперва восприняли его в штыки - пару раз прибегал он назад с побитыми боками, скуля, забивался в будку и не вылазил оттуда по целому дню. Но потом, в какой-то момент, задружился с ними. Однако, как говорится, дружба дружбой...

          По ранней весне, когда Пуфик квартировался у нас без малого два года, разыгрались в нём со страшной силой гормоны. Высматривая в заборные щели, как в улице за сучкой бегает вязанка знакомых ему кобелей, оказывая ей всяческие знаки внимания, у Пуфика возникло дикое желание присоединиться к их компании.
          Просунув морду в щель, тявкал он звонко и надрывисто. Передними лапами разгрёб под забором целую яму, пытаясь под него протиснуться. Метался вокруг будки, скулил, обмотался цепью в круг.
          Отец, видя это, вышел на двор. Снял ошейник, отпустил Пуфика на улицу.
- Ступай, бедолага. Может перепадёт тебе счастье.
         Радостный Пуфик помчался в улицу, да так, что задние лапы его, когда он бежал, поднимались выше его головы. В миг очутясь промеж соседских кобелей, сразу же начал крутиться вокруг сучки, но видимо, ввиду своей тупости, не учёл того, что существует промеж собаками что-то вроде субординации. Тут же он был повален на спину двумя рослыми кобелями, визжал, пытаясь вырваться от них. Шерсть клоками летела в стороны, когда они валтузили его в грязном, в половину растаявшем мартовском снегу, и отец, понимая, что дело пошло по очень серьёзному сценарию, вооружился материниной шваброй, пошёл выручать Пуфика.
         Насилу разогнал кобелей, шваброй по хребтине огрев одного из них, вызволил Пуфика из цепких их объятий. Загнал его на двор, сказал:
- Сиди в будке, герой-любовник! Рановато тебе по свиданьям шоркаться. Свидалка у тебя ещё не выросла.

          А через месяц резко приболел Пуфик. Есть перестал, из будки вылазил редко, всё больше лежал, свесив книзу голову.
         Мать, как-то по утру, налив ему в миску свежего супа, вбежала в кухню, и к отцу:
- Помирает Пуфик. Лежит, не встаёт и морда вся в белой пене. Видать чумка у него.
          Отец, затушив в пепелке окурок, сказал:
- Самогону нет у нас?
- Литра два есть в погребе.
- Доставай.
- На што он тебе? Время обед, а ты пить собрался? - Мать упёрла руки в бока, строго посмотрела на отца.
- Говорю тебе, доставай, значит доставай. Лечить будем Пуфика. Сергей, нырни в погреб, достань одну бутылку. И на верстаке где-то ложка лежала старая, я блесну с неё хотел сделать. Её тоже принеси.
         Плеснул отец в порожнюю банку от кильки немного самогону, мне в руку дал ложку, а матери сказал:
- Открывай ему пасть пошире, - Отец присел на корточки, глянул на меня, - как скажу, зальёшь ему в глотку поглубже, чтоб не выплюнул.
         Пуфик, глотнув самогон, стал сучить лапами. Извивался он в подобие змеи, пытался вырваться из рук отца и матери, но потом обмяк и успокоился. На следующий день он даже частью повеселел, пена с морды сошла и даже вылакал он целую миску супа. А через два дня отец, выйдя к гаражу, обнаружил Пуфика мёртвым. Лежал он недвижимо возле будки, опутавшись цепью, и между сжатыми челюстями, торчал посиневший, прикушенный клыками язык, а вся морда, от носа до самых глаз - в белой застывшей пене.

         Помер Пуфик в муках, так и не испробовав любовных собачьих утех, и очень жаль мне его было тогда. Снёс я его к оврагу за Кирпичным заводом, положил рядом с могилкой Ниндзи. На простенький крест приделал небольшую табличку, на которой аккуратно написал белой краской: "Пуфик. 25 мая 1990г. - 16 марта 1992г."