Мечтающая

За столом прямоугольной комнаты сидела молоденькая девушка и настойчиво то обводила что-то, то черкала грубо заточенным карандашом аккуратным, едва заметным штрихом. Казалось, ей значительно меньше лет, чем тому парализованному карандашу, которым она всеми своими силами пыталась что-то изобразить в тетради цвета крема-брюле.
Девушка была одета в скромную одежду, подходящую под характеристику «домашней», но не настолько обреченную и нелепую. У нее был слабый вид, что прямолинейно подчеркивала ее тоскливая худоба, что, конечно, можно было бы списать на юный возраст этой девицы, однако была еще одна деталь в ее облике, который более деликатно подтверждал факт ее недоедания, - трупная бледность, страшная белесость которой словно обнажала все ее внутреннее содержимое, кроме глаз, в которых солнечный свет делил место с фантастического оттенка морской лазурью. Они выделялись из общей похоронной картины и потрясали своей живостью и неземной красотой.
Перед девушкой небрежно лежали тетрадки разного калибра и наполнения, а сама она в момент, как мы с вами начали наблюдать за ней, фантомно строила серебристые пыльные башенки из множества стрелочек, столбцов, каких-то непонятных палочек и других элементов схем в толстой длинной тетради. Быть может, выглядит она действительно слабой, но чем тогда можно объяснить то бесцеремонное упорство, с которым она давила на тетрадные листы в попытках вывести на них символы? В каждом ее движении, таком болезненном и трогательном, было видно ту самую очарованность процессом, концентрацию внимания, о которой слагают самые противоречивые небылицы. В этой маленькой, неоформленной фигуре чувствовалась растущая мужественность, неуклюжая, но благородная сила.
За окном стоял безмятежный вечер. Коралловые лучики закатного солнца дружелюбно проникали в комнату, ласково ложились на хрустящие листы, точно на съежившийся застывающий лед, как будто своими тонкими пальчиками пытаясь указать на самое важное. Но ведь важна была каждая запись. Если бы не это обстоятельство, девушка, возможно, и поблагодарила бы заботливое солнышко за эту ненавязчивую помощь, но вместо этого она еще глубже погружалась в то, что в эти романтические сумерки заполняло ее жизнь без малейшей возможности даже посмотреть на него.
Но вдруг она остановилась. Напрягла все свое внимание. Почувствовала слабую вибрацию, которая с каждой секундой становилась все назойливее и безнадежнее. Она слышала эту тишину вокруг нее и весь тот хаос, который в ней происходит. Но не смела ни сделать слабый подъем диафрагмы, ни пошевелить необходимым для таких моментов мизинцем, ни сделать даже тот моментальный, но чрезвычайно важный для жизни, хлопок глазами.
Домой пришли родители.
Девушка с самого детства научилась не только узнавать их по шагам, но и по той безобидной вибрации, которая имеет значение лишь для глухонемых. Она знала их сигналы с самого рождения, но научилась понимать их искаженный смысл лишь с годами, как остальные учатся понимать взрослые недосказанности, двойной смысл обыденных слов и разбирать по составу лаконичное «нет».
Задолго (а считанные секунды - понятие растяжимое) до зловещего родительского звука поворота ключей, она приступила к действиям: собрала в одну неотесанную стопку как попало схваченные тетради и, со свистом раскрыв дверцу  шкафчика, закинула свои труды на самую нижнюю полку так, чтобы их надежно закрывали своей могучей тенью школьные учебники. Эту свободную полоску в верхней части полки девушка сделала специально для таких экстренных операций по избавлению от того, что незаконно. Со временем она все чаще стала прибегать к таким опасным, безрассудным фокусам, а в каждом ее движении был смысл, с каждым разом получалось все более ловко, уверенно, доведенно до какого-то пугающего автоматизма. Она прятала следы своих записей, как неопознанный раб собственных желаний прячет свои белоснежные умилительные пакетики. Ей всегда удавалось выглядеть так, будто не произошло ничего противоестественного, однако только ей на целом свете было известно, что за жалкие секунды может случиться целый спектр деяний…
Так кто же она такая? Ах, я даже не знаю, как назвать эту хрупкую девушку, чтобы не оставить на ней хоть малейшую пылинку! Но, я думаю, самым лучшим решением будет назвать ее обыкновенно Сашей, чтобы и она не смущалась, и мы с вами не складывали о ней всякие возвышенные или заниженные представления.
Ослепительно, ненормально чиста. Она не состояла из двойной плоти, как остальные. Ничем не испорчена. Можно было подумать, что ее ничего и не смогло бы испортить. Может, само ее бессознательное игнорировало существование той тлетворной, гнилостной порчи, а может, она и сама не могла отыскать в ней условий для своего существования. Как бы то ни было, даже по внешней болезненной худобе можно было бы решить, что эту неразвитую, почти прозрачную, фигуру легко увидеть насквозь.
Однако она была мечтательницей. И тот эпизод, что мы увидели ранее, - то, на что ее преступно, беспощадно толкают мечты…
****
Саша родилась и выросла в городке недалеко от самого центра суетливой жизни, где изысканно из уст в уста передаются недосказанности, на лицах людей навеки застывает заискивающая и одновременно унижающая улыбка, а сами люди добровольно делят себя на разносортные группки почти по интересам и делают вид, что друг друга не понимают.
Один недавно построенный кинотеатр, две уютные кафешки, каждая из которых располагается строго на противоположных концах городка, один большой парк, соединяющий в себе самое привлекательное для жителей: вот широкая, добротно проложенная тропа, по которой без угнетения может идеальной горизонталью пройтись целое семейство, члены которого имеют абсолютно разную комплекцию; вот несколько тренажеров и обезьяньих железяк для желающих направить внутреннюю энергию в нужное русло; вот ларьки со всяким съестным даже для тех, кто едва ли ступил на территорию этого сказочного места; и вот, наконец, гордость всего города и прилежащих к нему поселений - ровно пять новомодных аттракционов, привезенных в подарок от столичных богачей на забаву голодным на впечатления детям с планшетами.
Впрочем, мы с вами еще долго можем прогуливаться по городку в поисках ощущения себя следопытами в поисках следов от лапок современности в этой крае и так и не обратить свои взоры на самое важное: благородную, а от того еще более очаровательную, растительность, раскинувшаяся вдоль всего города и обнимающая его своими расписными веерами, полными бескрайней естественной свободы и святой радости, похожими на прохладные, без всяких вероломных комочков, детское одеяло…
Флора этого места была необычайно разнообразной и имела в своей большой семье и те растения, к которым чопорный латинский язык добавляет приписки "обыкновенный", и те, названия которых до того оригинальные и невообразимые, что любой ребенок, едва услышав какое-либо из них, начинает неистово смеяться. Самые редкие из растений, как и полагается, были помещены в Красную книгу П*** области.
Пожалуй, жители городка родились как раз для того, чтобы жить жизнью полноценной и лишенной болезней. На каждом шагу этого безалкогольно опьяняющего места пахло певучестью, причем концентрация была настолько внушительной, что взаправду начинала кружиться голова, а мысли, даже самые горестные и нелепые, вдруг приобретали неожиданную мудрость, трезвую жизнерадостность вперемешку с чем-то еще, ласково зовущим человека к таким действиям, позывы к которым никогда бы даже не пришли к нему в голову, если бы обитал он где-то в столице. В этой невидимой, не имеющей ни единой вибрации и даже неосязаемой, силе заключалось все самое прекрасное, что только делает человека счастливым. Идешь по этим нежным владениям растений, ощущая их сладостные ароматы, и чувствуешь себя на вершине этого огромного мира, словно вся жизнь была создана лишь для этого момента.
А как же великолепны эти причудливые пейзажи! Они заботливы, щепетильны, абсолютно безопасны, а потому из можно рассматривать безо всяких очков. Растения с их трогательными цветочками собирались в масштабные фантасмагории, гордо хвалясь глазу разнообразием своих оттенков, порой даже самыми неожиданными и не имеющими ни названия, ни логики. В их объятья хотелось упасть, заснуть на недельки две, стерев из памяти все, что только связано с повседневностью, и поделиться с ними самым сокровенным, самым важным, что только лежит на извилистых дорожках мозга. Их ненавязчивые прикосновения бедоражуще щекотали, маленькие стебельки телохранителями возвышались над лицом поддающегося этой хватке человека и защищали его от всего того, что происходит за пределами этого глубоко интимного момента. И вот ты лежишь, смотришь на безмятежное небо и, не смея дать волю любому неосознанному движению, целиком подчиняешься своему ласковому покровителю, осторожно закрываешь глаза...
Но можем ли мы себе представить, что где-то здесь, в этом малюсеньком местечке с большой душой, в котором побывала нога прогрессивной цивилизации, не нарушив его врожденной гармонии, существует такая семья, как у нашей новой знакомой Саши?
Эта семья - полная противоположность того городка, в котором родилась Саша. Пожалуй, теперь редко когда встретишь людей с настолько закостенелым сознанием времен протерозойской эры. Людей из глухого прошлого, которым напрочь отшибло память, оставив лишь тупые, неисправимые повадки. Все их существо - один сплошной атавизм, а из мысленных установок их можно делать причудливые украшения, точно их раковин древних существ. Невозможно даже точно сказать, в каких это таких условиях и уголках земного шара флипнулись эти люди-атавизмы - слишком однобокие, чтобы быть людьми, и слишком современные, чтобы быть атавизмами. Непонятно еще и то, как им угораздило отыскать друг друга на земле протяженностью в несколько миллиардов квадратных километров и среди чуть меньшего, но столь же внушительного количества людей! Судьба ли это? всего-навсего выгодные соглашения? тотальное-одностороннее-угнетение?..
У родителей Саши, Анастасии Стасовны и Петра Ивановича, феноменально гармонируя друг с другом, покровительственно заскрипели зубы, когда они узнали о том, что их дочурка мирно-спокойно, закончив первые девять классов школы, и разительно ничего им не сказав после заветного выпускного, подала заявление на зачисление в старшую школу - решение учеников, едва вылупившихся из яиц, но уже открывших для себя логичную возможность стать грациозными и могучими птицами.
— Еще два года будешь с нами жить да поживать? Приходить на все готовенькое и нас хорошенько обгладывать? — любила иногда, совершенно не следя за частотой подобных речей, бросаться вопросами в воздух Анастасия Стасовна, не намереваясь услышать ничего в ответ. — В институт потом, что ли, пойдешь? — продолжала она, на последнем слове издевательски изображая неудержимую усмешку.
— Ты вообще, деточка, знаешь, что депутатши по новостям говорят? Образование женщинам не нужно, вот так! Поступишь ты, учиться начнешь, да и на первом же курсе затяжелеешь да и подойдет вся учеба к концу! А вместе с ней и денежки наши - а, куда денежки наши уйдут-то? Ух, как легко родительскими-то деньгами распоряжаться! Как хорошо то! Да и надурят тебя, ты же наивная! Доверишься, всем телом отдашься, а тебя забудут, как момент появится, да и бросят, ничего это стоить не будет! Не вспомнит даже о тебе никто, дорогая моя милая! И куда ты потом пойдешь, а? Пра-а-авильно, опять к мамочке и папочке! Опять к их денежкам да кормежке! Хорошо устроилась, нечего сказать! - причитала мать Саши, даже не замечая, что дочь уже не слушает ее, едва ли дикая читка не заканчивается спустя первые десять секунд после ее начала.
Саша не шевелила ни единым мускулом. Только ее зрачки широко расширялись, устремленные в ослепительный экран телевизора, по которому всегда в одно и то же время шли одни и те же передачи для всей семьи, названия которых она даже не стремилась узнать. Яркие, волнообразные, объемные цвета того нереального, телевизионного, мира, какие увидишь лишь тогда, когда наблюдаешь за телевизором со стороны, празднично падали на мертвого оттенка лицо Саши, точно та была мировой звездой на циничном виду у всех тех, кому безразлично на то, что это светящееся лицо стало еще бледнее от слов, что пассивно заползли внутрь ее организма, сорвавшись с губ самого родного человека.
Быть может, в эти моменты она думала о чем-то отвлеченном, паря где-то в мире химических элементов и биологических законов, а может, иногда и вовсе не думала ни о чем. Одно можно было сказать однозначно: внутри нее теплился и с каждым новым днем становился все могущественнее и совершеннее план.
Вот она установилась в позе прямого угла на диване в одной с родителями комнате и смотрит рядом с ними телевизор, в полной внутренней тишине показывая свое прикованное к экрану внимание. Вот она сидит на кухне - месте интимнее любой спальни и вдохновительнее любого смрадного подвала - и неспешно, не издавая ни единого лишнего звука, будь то яблочный укус с налетом резины или липкое и мокрое пережевывание, ела кусок отварной говядины с апельсиновым соком, пока родители рядом о чем-то смехотворно толковали друг другу и с возмущенными лицами кидались мелкими житейскими истинами. Вот она идет по зеленому парку, взглядом отстранившись от всего в жизни и зафиксировав его на аккуратно лежащем тротуаре, пока родители рядом динамично лицезрели на окружающий мир и те его составные части, что люди называют дарами природы.
Верный спутник. Хороший слушатель. Незаменимый участник всех жизненных событий. Всегда рядом. Никто даже и не подумал бы, что человек с такими характеристиками может стать самым смертоносным и хитроумным элементом в любой, какую не взять, системе. Словно спичка.
Саша родилась и всю жизнь жила с едким, затрудняющим здоровый поток мыслей, страхом, что ему даже не нужно было переходить в хроническую форму. Это не тот страх в привычном его понимании, который активизирует в человеке все вагоны с энергией и раскрывает их нараспашку в критические, поистине непредсказуемые моменты, будь то крысиное списывание на контрольной работе или безнадежный побег от стаи бездомных собак.
У Саши была особая форма страха, которая стала едва ли не полноценной чертой характера и название которой, вероятно, не способна подобрать ни одна наука о человеческой природе. Он превращал ее в кроткую, покладистую, сдержанную мышку в моменты, когда обстоятельства вынуждали быть тише привычного, невидимо отступить и ждать, тихо и незаметно ждать... А потом, когда сквозь те же самые обстоятельства просвечивался случай, страх толкал ее в огонь, в самый эпицентр ядерного взрыва, под барашек гильотины и в другие сумасшедшие места, о которых, пожалуй, даже и не должна знать болезненная и недозрелая девчушка. Саша жила с этой стихией внутри себя, которая в любой момент могла переменить свое направление, силу своего дикого потока, и не понимала ни закономерностей, по которым существует эта стихия, ни ее логики, ни всяких мотивов, потому что у нее - этой массивной, необъятной энергичной субстанции внутри Саши - ничего из этого не было. Прямо как жизнь в общественном ее понимании так же лишена каких бы то ни было смыслов и законов, фактически пуста и бессмысленна, бесстыже оголена перед каждым, обладающим ею, начиная от тех, кто до смерти ее боится и потому вынужден играть в игры с так называемой судьбой, лишь бы защитить себя от жизни, заканчивая теми, кто собственноручно из нее уходит, поняв ее истинную, естественную пустоту. Кто из этих двух типов людей умнее - непонятно, ибо и те, и другие мне кажутся чудаками подобно тем, кто на пустой фотопленке пытается рассмотреть хоть какие-то контуры остросюжетного блокбастера.
О страхе, живущем внутри Саши, точно можно сказать одно: он имел свой конец, а конец этот заключен был в мечте поступить в медицинский и уехать далеко-далеко от заскорузлых родителей, от уродливой школьной юбки, от оголтелых, ни имеющих ни единого представления о будущем, прошлом или хоть даже настоящем, одноклассников и от вечно зелёного, вечно живого живописного парка.
Быть может, не очень уж это и оригинальная и вольнолюбивая идея, особенно в наш лицемерный век, но в случае с Сашей такой поступок стал бы настоящей сенсацией, каким бы обляпанным не было это слово. О нем рассказывали бы ее сверстники на другом конце мира, а люди в глобальной сетке отправляли бы ей тысячи теплых слов, делились бы своим мнением и пытались бы с нею связаться. Мне, по крайней мере, когда я смотрю в эти жизнерадостного цвета глаза, хочется верить в подлинность этой мечты, наличие у нее тела и души, ее свет и здоровую страсть.
Но пока что мечта тела не имела.
Родители бы никогда не дали денег на подготовку к экзаменам, никогда бы не поняли и не доверились мечте собственной дочери, никогда бы уж тем более не позволили ей уехать в другой город ради какой-то там бессовестной цели.
«Дай учиться умному мальчишке!» - голосом политика восклицала мать всего несколько месяцев назад, когда Саша один-единственный раз проговорила свои намерения вслух.
И именно в тот момент и зародилась безумная идея сдать и уехать самой.
Все-таки Саша была счастливицей. Может, жизнь ее идет не самым счастливым образом, но родилась она в счастливое время, за что бесконечно благодарила маму, папу и жизнь. Появилась она на свет в первые недели года, в феврале, а это означало ничто иное, как то, что в момент сдачи экзаменов, выпускного и, что самое желанное, поступления, ей будет восемнадцать лет. Она будет совершеннолетней, что, по мнению государственных законов, гарантирует ей самостоятельность и свободу. Это был единственный козырь в ее колоде, но на него она возлагала значительно все, что у нее было: ее усилия, ее наработанную ловкость, честь целеустремленного человека и даже тот мертвецкий облик, которым она скрывала неудобную внутри себя жизнь. Ей временами становилось жутко от этой идеи, она то и дело сама ставила перед собой вопрос, действительно ли ей нужны все риски и что будет, если что-то пойдет не так. Однако дата ее рождения - единственное спасение всей ее жизни, которое затмевало все опасения и всецело вело вслед за собой.
Родители ничего не сделают. Они даже ничего не узнают. Сбежит.

Рядом со школой Саши, буквально в нескольких сотнях метров, стояла и неподвижной мудростью вздыхала ветхая библиотека, издавая сквозь тяжелое дыханье глубокие хрипы, но, едва миновал очередной приступ, вновь начинала толковать справедливые нравоучения, да каждый раз вразумительные и просветляющие умы человечества.
Не знаю, была эта библиотека в распоряжении школы или имела полную независимость, но, несмотря на все вопросы ее суверенитета, Саша была постоянным гостем этих мудрых, но таких ненадежных стен. Это было ее личным убежищем от всего того, что окружает ее обычно, от самой себя и внутренних истязаний. Она приходила сюда и на следующие пару часов перемещалась в будущее - то сладкое время вдали от родных из ее заветных мечтаниях, в которых она была той, кем поистине должна была быть, кем она изо всех сил стремилась стать. Она знала, чувствовала, что именно здесь, в этой дряхлой и никому более не нужной библиотеке, ее понимают… Здесь словно ее дом. Здесь она снимает с себя кожу.
Это скромное место было хорошо тем, что здесь можно было и посидеть часок-другой за какой-нибудь книжкой, и забрать ее домой на определенный срок. И все абсолютно бесплатно! Счастье за бесценок! Ученье даром отдают! Саша в полном объеме пользовались всеми щедростями библиотеки, чувствуя при этом, как весело щекочит ее долгожданное будущее.
В библиотеки, кроме сотен различных экземпляров букинистики, можно было, если постараться, добыть и что-нибудь любопытное с точки зрения современности, например, учебники или пособия для специалистов разных уровней. Саше думалось, что для гарантированного достижения поставленной цели ей необходимо понимать обе крайности, а потому частенько выносила с собой небольшой стопкой и толстущую книгу по ботанике для пятого класса, и тоненькую, с практически нечитаемым малюсеньким текстиком с двумя с половиной картинками малышку с устрашающим словом в самом ее сердце Эндо-крино-логи-я.
Саша никогда не докладывала родителям о своих похождениях, не давала им даже намека на то, что приносит в дом что-то столь запрещенное. И только тогда, когда в семье Саши остро вставал тот или иной вопрос, ответ на который знала одна только она, Саша невозмутимо, все так же не меняя обыденной безучастности, влезала в созревшую дискуссию лаконично, но красноречиво, и ее знания звучали заточено и бесспорно.
— Эге, Сашка! — грозовой тучей дивилась мать. — В отца моего, учителя, пошла!
Впрочем, даже на такие редкие комплименты Саша отвечала безразличием и даже не считала нужным копаться в смысле этих слов.
Такая жизнь продолжалась долгие-долгие месяцы. Лучше даже сказать: всегда, с каждым новым днем приобретая все больше и больше признаков рутины.
А ведь она, рутина, бывает и такой.
****
В маленьком и, что парадоксально, незабытом городке стояла зима. Она, как и во всех близлежащих населенных пунктах, выдавалась неестественно теплой, а от того по мерзости мокрой и слишком цветной для того, чтобы называть ее зимой, вызывая у прирожденных романтиков лишь безнадежную тоску и полнейший упадок всякого вдохновения. Суточные дожди, специально капая на нервы, сменялись ноющими снегами, которые, добиваясь земли, заражали ее чумой с ее характерными чернющими пятнами. Ходить по городским тропинкам, если их так можно было назвать, этой зимой становилось настоящим приключением. Каждая секунда, проведенная за стенами безопасной берлоги, могла стать роковой, подарив напоследок ощущение чего-то скользящего под зубами. Даже гуляя днем по центральному парку, наслаждаясь серебристым воздухом - единственным проявлением зимы, невольно удивляешься отсутствию в этой обстановке всякой воодушевленности: ни лыжников, зачарованно пронзающих мирный снежный покров, ни одиночек в капюшонах с их четвероногими друзьями, ни престарелых женщин, собирающихся целыми стаями и стремящихся отсрочить надвигающуюся вечность, оттолкнув ее двумя ровными палками. В эту зиму городок словно вымер, оставив все постройки, развлечения и оставшиеся вкусности на распоряжение природы. Впрочем, даже природа здесь была ни при чем, иначе смогла бы она допустить подобные недоразумения в настолько живом месте?
На пятки учеников уже наступал конец блаженных январских каникул. Пусть они уже утратили ту подлинную атмосферу новогодних чудес и были всего-навсего фальшем в ослепляющих блестках и в перламутровом одеянии, это по-прежнему были каникулы.
В последний день зимнего отдыха десятиклассница Саша, которой в тот январь еще было шестнадцать, по своему обыкновению отправилась в библиотеку, по сообщив, разумеется, родителям о своем подлинном месте назначения.
Было около трех часов дня, когда она подошла подошла к сидящему перед телевизором отцу, пока мама была укрыта звуками вытяжки на кухне, и воспроизвела идеальным тоном, не отрывая от него своего взгляда;
— Я иду покупать тетради к школе, папа.
— “Иду покупать тетради к школе”! Ух, какая особа важная - “иду”! - отец был недоволен, и Саше показалось, что голос его неуместно громкий, что своей напыщенной яростью он пытается кого-то или что-то перекричать. Так обычно выглядят молоденькие учителя, сами не закончившие свои педагогические институты, когда пытаются донести до учеников важность дисциплины, необходимость правил, не осознавая даже, что таким образом лишь пытаются подняться в глазах древних, почти уже равнодушных, педагогов.
— Сопли ты морозить пошла, вот так, и больше ничего! Из дома убегаешь, родителей собственных видеть не хочешь, вот зачем ты уходишь! Заболеешь, деточка! Не видишь, что ли, какая на улице погода?!
— Но я просто забыла купить тетради, папа. Такое случается.
— Забыла! - отец сделал долгое драматическое ахание. — Она забыла! Надо же, она за-бы-ла-а-а!
Саша, не впечатлившись игрой отца, невыразительно отвела взгляд. Ее глаза смотрели на аккуратный ламинат телесного цвета, идеально вымытый, но едва ступишь на него, он начнет истерично скрипеть.
— Иди уже! - пригрозил отец, попытавшись окончить свою арию опустошительной нотой.
— Я скоро вернусь.
Девушка ретировалась в свою комнату, даже не получив никаких возмущенных возгласов позади себя и слыша только протяжный вой вытяжки.

К вечеру небо прояснилось и теперь обнажало свой милый загар апельсинового цвета. Солнце, гонимое непостижимой для людей силой, медленно спускалось за горизонт, расставаясь с человеческими строениями, и на прощание нежно трогало их своими невидимыми обаятельными ручками. Оно делало мир открытым, искренним и таким трогательным, озаряя светом даже самые укромные и бесцельные местечки, давая им шанс на спасение. Никто не знал (да и непонятно, хотел ли знать), когда солнышко в следующий раз появится в этих краях, когда захочет вновь показаться этому уединенному обществу и указать ему, где оно обитает и кто входит в его состав, чтобы вновь подарить безопасность и лишить общественное подсознательное глубинных предрассудков. Как бы то ни было, этот момент был уникальным. Ему хотелось радоваться хотя бы из-за того сладостного ощущения, что жизнь в кое-то веки благосклонна.
Саша шла по широкой дороге, идущей по направлению к школе. На ней была короткая флисовая курточка, целиком открывающая светлые, с обилием белоснежных вкпарин, джинсы, которые, несмотря на свой и без того небольшой размер, были Саше несколько великоваты и висели на ней, а еще черные ботинки, самые обыкновенные, ничего не говорящие об их владельце.
«Красота!», - невольно вслух пропела Саша и позволила себе тихонько, ненавязчиво улыбнуться. Слегка морозный воздух наполнял ее легкие, успокаивал психику и уравновешивал дыхание и сердцебиение. Закат проникал в ее удивительные глаза, разговаривал и шутил, рассказывал ей нечто поистине сокровенное. Саша чувствовала, что прямо сейчас переживает какой-то по-настоящему важный момент своей жизни, словно этот неописуемой красоты закат что-то предвещает, даёт ей подсказку и всем своим видом пытается ей что-то объяснить. С закатом, возможно, что-то навсегда исчезнет, но уже скоро, через какие-то считанные мгновения, зародится новое...
«Я всего добьюсь», - пробежалось в голове Саши. В эту секунду она зашевелила ногами стремительнее, ведь как бы ей не хотелось детально пережить этот редкий момент, зимой дни несправедливо коротки, а темнота до ужаса многогранна...
Уже через несколько минут, при спешном шаге Саши тоже показавшиеся ей более проворными, она прибыла в пункт своего назначения и, пару раз громко ударив ботинками об исколотый пол, из-под земли призвав грязные, нездоровые отхаркивания в виде чумазого гнилостного подобия снега, зашла внутрь библиотеки.
Хоть она и ходила сюда долгое время, ее по-прежнему будоражил этот вкусный, ни с чем не сравнимый запах старой бумаги. Он обеспечивал ее безопасность, укравая своими душистыми нотками, оставляя ей укромное место где-то между множественными слоями книг, а она питалась этими покрывалами, их ароматами, пробовала каждое их кружево и участвовала в истории каждого. Чарующий запах старья опьянял Сашу, звал ее в особый, неосязаемый мир, а она охотно отвечала на предложение.
Саша ходила вдоль узких книжных рядов и взглядом пожирала всё, что только предлагали ей полки. Ей вечно приходилось то наклоняться, то смотреть вверх, напрягая зрение. Своими движениями она напоминала маятник, да и тот рано или поздно должен остановиться, поймав то самое равновесие.
Спустя несколько десятков минут неспешных путешествий по библиотеке и неоднократных повторений привычного цикла, Саша наконец нашла то, что в данную минуту пожелала найти ее душа. Это был один из романов английского писателя Дэниэла Траста- первое художественное произведение за долгое время, которое она решила прочесть.
27.01 - дата, в которую книга уже должна стоять на той же полке и в той же библиотеке. У нее есть две недели, чтобы прочитать ее, и она с этим справится. За это время она, безо всяких сомнений, уже во многом преуспеет и станет ближе к тому, что ежеминутно занимает ее мысли!
Наконец Саша покинула свое теплое убежище.
За тяжелой, почти недвижимой, дверью ее ожидала тьма. Тьма, и больше не было ничего (что, собственно, можно назвать синонимами). Она опустилась на землю так подло, так неожиданно, что Саше одномоментно стало ни на шутку страшно. Неужели она так много времени провела в библиотеке?! По всему ее телу пробежала щекочущая энергия, но она имела первобытную природу, проявляющуюся лишь в моменты чрезвычайной опасности, которую возможно ощутить даже без участия мозга. Саша спешно побежала по коротким ступенькам, чудом не поскользнувшись на них, и ринулась по уже знакомой дороге, проходя сквозь ледяную темень и ужасающий дискомфорт, безжастно топая ногами по густой под ними каше.
Темнота. Кошмарная темнота. Она эгоистично закрыла собой все то, что буквально час назад любезно открывалось миру и показывало свои добрые намерения. В такой момент можно было рассчитывать лишь на спасительную память ног, которые до этой фатальной секунды словно находились в тени общей памяти.
Темнота устроена странно: если продвигаться вперед, она начинает просветляться, давая широкий обзор, однако если смотреть на это же место с расстояния, тьма окажется беспощадной и не позволит увидеть ничего.
Саша героически пробиралась через безлюдные метры дороги, которая была тогда настолько безжизненной, что возникало ощущение, словно Саша - первое живое существо, которое когда-либо по ней ходило. Девушке казалось, что в этом мире она осталась совершенно одна. К ней и до этого наведывалось одиночество, временами до невозможности ее угнетающее и собой закрывающее все ее мечты, но и оно не сравнится с тем, что она испытывала в то мгновенье на скупой тропинке до дома. Ей хотелось кричать. Впервые в жизни. Но она не могла. Все равно никто не услышит. Пенопластовые скрипы перемалывающейся снежной грязи были единственными звуками, которые Саша могла слышать. Они звучали в ее голове необратимо убивающими выстрелами и оглушали всякую адекватность. Но если это - единственное, что ей теперь осталось, зачем тогда нужны попытки? Какой смысл имеют все мечты, если их так легко заглушить собственными шагами? Неужели наружный мир имеет вот такую власть?
С какой следующей секундой страх внутри Саши все нарастал, а она сама, полагаясь исключительно на тело, перемещалась все быстрее, не обращая внимания более ни на что. Ни на что, кроме этих проклятых звуков, от которых она отчаянно пыталась убежать, но которые от каждого ее шага становились все громче и настойчивее. Она бежала. Саша готовилась схватить все остатки энергии и броситься еще быстрее, навстречу спасению, но густая смесь под ее ногами издевательски и без всяких усилий ее удерживала, словно лишая ее элементарного шанса продолжать жить.
— Эй, у тебя все нормально? - послышался вдруг голос из ниоткуда и своим нежданным появлением вырвал Сашу из крепкой хватки необъяснимого страха.
Девушка остановилась. К ее счастью, и те чудовищные звуки, от которых она пару секунд назад пыталась отчаянно сбежать, в один момент исчезли.
В ее душе сама по себе зародилась эмоция, напоминающая радость. От чего? Она осталась в живых, ее спасли. Она начала искать глазами, еще целиком не привыкшими к слаженной работе, того, кто вытащил ее из безнадежного состояния.
Саша не сразу отыскала в темноте молодого человека, который смирно стоял на краю дороги и сквозь черноту изучал ее. По крайней мере, Саше показалось, что юноша именно изучает ее, не видя четко его лица, и ей стало от самой себя стыдно.
— Нормально все? - вновь поступил с противоположной стороны тьмы вопрос. По голосу можно было предположить, что человек, стоящий там, молод, лет двадцати, а может, и младше. Глядя в его сторону, Саша поняла, что одет он во все истинно черное, идеально подходящее к окружающей обстановке, с капюшоном вместо шапки, которая, безусловно, не вписывалась бы в антураж этого человека.
— У меня?.. Д-да, нормально, - справляясь с последними молекулами страха, ответила девушка и нервно, словно пытаясь ободрить саму себя, улыбнулась.
Человек из тьмы в ответ лишь как-то чудаковато покачал головой вверх-вниз, предварительно как будто желая еще что-то сказать, но не стал.
— Слушай, - наконец начал он, - у тебя случаем на проезд нету? Мне до Новой добраться надо…
Саша без промышлений начала елозить по карманам в поисках заветных монеток. Вероятно, каждый бы запросто поругал ее за такую сомнительную благосклонность, но в ту секунду она не задумывалась ни о последствиях своего поступка, ни о том, что она его совершает.
Спустя долгие неловкие секунды, в течение которых Саша только и слышала такое же неловкое молчание на фоне лязганья крохотных драгоценностей, она наконец достала то, что от нее ожидал ее новый герой - три десятирублевые монеты, выпущенные пару десятилетий назад, лежащие в Сашином кармане с самого начала каникул, которыми она не воспользовалась по назначению по той досадной причине, что ей попросту некуда было ехать.
Девушка зачарованно протянула деньги юноше и пересыпала их в его приготовленную ладонь. Так как для этого она подошла к нему достаточно близко, она теперь могла хотя бы ориентировочно видеть его лицо, на котором появилась, как показалось Саше, многозначительная, запутывающая рассудок улыбка, что на секунду смутило девушку и как будто даже пробудило в ее душе сомнения.
Саша дожидалась момента, когда молодой человек произнесет незамысловатое «спасибо», но вместо этого произошло нечто другое, совершенно не поддающиеся ни Сашиному, ни всякому другому объяснению.
Внезапно новый герой схватил Сашу за ее тонкое запястье. Почувствовав боль словно от тугой петли, она попыталась разорвать ее, но молодой человек был до того силен, что все попытки девушки выглядели, как легенькое напряжение. В течение некоторых секунд ничего не происходило: участники этой сцены лишь проницательно смотрели друг на друга прямо в глаза, причем у каждого из них в этих многослойных паутинных выпуклостях, защищающих душу, было нечто разительно отличающееся. Теперь Саша могла подробно рассмотреть лицо этого человека: он был красив, с привлекательными пепельными завитками цвета ночного облачного неба под капюшоном, а в его глазах, этих манящих, полных милой лазури, океанах, она увидела свое отражение.
Но ему не нравилось, что на него так усердно пялится маленькая несуразная девчонка. Он одним ловким движением повалил Сашу на землю. Блевотная сыпучая масса неизвестного цвета мгновенно наполнила ее рот, на зубах послышался ржавый скрип. Пакетик с книгой, который Саша так спешила доставить домой, глухо упал где-то рядом и расплылся в потоке стремительных действий. Парень опустился на одно колено, установив его между ног Саши, и, сперва хорошенько зафиксировав ее тело плотно на земле и убедившись в ее полной беспомощности, устремил свои чудовищные лапы к ближайшим к нему частям плоти девушки.
Он хватал лихорадочно. Без всякой логики и понимания собственных действий. Своими огромными конечностями причиняя через тонкую одежду невыносимую боль, но даже не задумываясь об этом. Не беспокоился о жалкой толщины одежде. Как попало. Куда попало. Одержимый. Кем? Не человек…
Через несколько секунд Саша почувствовала, как сначала одну часть тела, потом другую и так распространяясь по всему остальному, что было в Саше осязаемого, окутал неприятный холод. Сперва он обжег ее, а потом превратился в смертельный мороз, совершенно не свойственный аномально теплой нынешней зиме.
На Сашу упала чудовищных масштабов фура, теперь уже всецело сковавшая малейшее ее движение.
А потом толчок. Еще толчок. С каждым новым толчком росла стремительность. Росла сила. Росла необузданная ярость. Сашино тело кромсали на ошметки, уничтожали изнутри, пронзая ее слабое тельце немыслимым количеством тупых ножей. Все ее внутреннее содержимое переваривало само себя, и Саше казалось, что вот-вот оно выйдет наружу, прихватив с собой и ту мерзость, что отвратительно гниет у нее во рту. Невозможно было даже кричать. С каждым новым вынужденным вздохом она чувствовала, как прямо в легкие попадает грязная каша, удушая ее. Все ее тело было ей не подвластно. Замерло, отдавшись на растерзание обстоятельствам, лишь бы спастись…
Саша не знала, сколько продолжался этот мучительный процесс. В один момент новому герою, вероятно, просто-напросто надоело, стало скучно. Он непринужденно оторвался от Саши, распрямился на обеих ногах и, последний раз как бы невзначай посмотрев на нее, исчез в темноте - там же, откуда так же внезапно появился. Слышно было его удаляющиеся шаги и веселое звяканье монеток в его кармане, еще сохранившие тепло.
Фаршированная грязь своим предназначением была похожа на стервятника: она безмолвно ожидала, когда эта маленькая неразумная девчонка, посмевшая намалевать на ее безвкусном рельефе свои психопатические узоры, останется совсем без сил и станет частью этой безобразной песочницы. Земля словно забирала себе каждый Сашин вздох, оставляя лишь несчастный пучок воздуха, которым ни за что не насытишься. Саша пыталась дышать, но происходило это как-то через раз, сквозь резкую боль, а сердце ее стучало бессвязно, как будто бесполезно, без всякого ритма…

Темнота сгущалась.
Саша, собрав в себе остатки мужественности, через неопределенное количество минут наконец поднялась на ноги, используя для этого все остатки способностей организма. Мир кружился перед глазами, а Саша - центр этого мира. Теперь она точно одна, и все, что у нее осталось, - животный импульс, говорящий ей, что нужно найти убежище. Она посмотрела по сторонам: никого. Девушка отряхнулась и даже не вспомнила о пакете из библиотеке, распластанный наверняка где-то совсем рядом с ней. Ее резко вырвало. На ее зубах по-прежнему оставались личинки массива, подло притворяющегося снегом.
Она побрела по велению своих ног. Саша напоминала матерого пьяницу, который, собрав всю свою честь в кулак, отправился на поиски дома. Она все так же тяжело дышала, а весь ее корпус метало то на один край дороги, то на другой. Сознание уже давно находилось в отключке, а вместе с ним и какие бы то ни было мысли, а потому если спросить у нее, о чем она думала в тот последний вечер зимних каникул, она бы лишь удивленно переспросила, подобно человеку с амнезией.
С момента начала Сашиного пути прошло около получаса. Может, даже больше, а может, меньше, но за временем никто не следил. Важно было другое: перед ее бешеными глазами стоял ее дом. Да, это был именно он! Пятиэтажка цвета анемии, с облупленными стенами, хрупкие кусочки которых приятно от нечего делать отдирались, и с крышей в виды неоформленной пирамиды. Саша даже увидела свое окно и, увидев за ним свет, словно почувствовала возвращение самообладания.
Подойдя к подъезду, Саша принялась рыскать по карманам в поисках ключа. Отыскав его, она воспользовалась им и наконец получила доступ к тяжелой подъездной двери. По лестнице поднявшись до двери своей квартиры, она дважды повернула ключ и потянула за ручку стоящего перед ней деревянного препятствия.
Дверь открылась со зловещим скрипом, который молниеносно распространился по всей квартире.
В прихожую вышла мать, через следующие две секунды из-за ее плеча показался отец.
— Ты где была?! - поставила перед дочерью топорный вопрос мать, как и всегда не ожидая ответа, так как предпочитала лучше уж посмотреть самой, нежели довериться словам своего ребенка. Она подошла к выключателю и нажала на него грубым треском. А за ней точно по пятам перемещался муж, имитируя ее движения.
Теперь родители могли в полной мере рассмотреть родную дочь, но портрет этот был настолько ущербным, настолько позорным, что у них, быть может, мгновенно появилось желание отказаться от нее. Перед ними стояло и тупыми глазами пялилось на них самое настоящее чучело, сделанное при этом не из соломы, а из всякой вонючей дряни, что только валялось под ногами. Оно было скомканным, облепленным разносортными мерзостями, похожими на то, что иногда остается на сковороде после жарки яичницы. На ботинках появилась высокая платформа, слепленная из чернющей массы и кишащая всякими страшными болезнями. В полуоткрытом рту, из которого напряженно выходил воздух, целыми стаями как будто копошились омерзительные опарыши. Краснючие руки были пусты. Ширинка сломана.
— Ты-ы-ы! — с нарастанием завыла мать. — Малолетняя шваль!!
Больше она не сказала ничего.
Саша вдруг увидела в этих родных глазах такую отвратительную, такую грязную, такую непостижимую ненависть, что страх накатил на нее с такой силой, с какой не накатывал никогда более за всю ее наполненную страхом жизнь. В то же мгновение она все поняла. Но было уже поздно
Едва девушка опомнилась, как по ее крохотному тельцу ударило три молнии - крепкие удары всей материнской пятерней. Она била без сожаления и каких-то там воспоминаний. Ударяла с такой силой, что Саша ощущала все те мелкие кусочки, на которые распадаются ее внутренности, слышала какой-то странный хруст.
— Стыдоба! Грязная шваль! Мерзость! — приговаривала мать, продолжая одной только ладонью уничтожать дочь.
Казалось, будто с каждым новым ударом она увеличивала силу, словно каждый из них растит могущественные мышцы, пробуждает в ней дикое животное. В конце концов ее удары приобрели такую мощь, что создавалось ощущение, будто только одной своей ладонью эта женщина способна раскромсать сразу двух человек.
Саша чувствовала, что еще один удар получит ее тело, и она умрет. Едва мать нацеливалась на ту же точку, в которую била секунду назад, как девушка начинала видеть смерть во всей ее красе. Она была в аду. Не могла ни жаловаться, ни заявить что-то в ответ, ни даже вскрикнуть. Но это тело, которое приносило ей так много страданий, было невероятно живучим. Оно не желало превращаться в гниющую бесформенную массу с низким сроком годности. Даже несмотря на мертвецкий оттенок, оно оставалось живым.
— Тупая потаскуха! Я ненавижу тебя! Ты опозорила всю нашу семью! Всю-ю-ю, понимаешь?! Понимаешь, что ты сделала, грязное животное?!
Саша чувствовала, как мать брызжет слюнями, которые мелким дождем моросили по ее щекам. Из матери как будто пытался вырваться какой-то непонятный хищный зверь, о котором ее дочь никогда не читала ни в одном из учебников. И зверь этот был так туп, так предсказуем, но невероятно опасен вследствие своих невозможных размеров и хаотичных движений.
— Пошла отсюда! — слова, которые должны были завершить экзекуцию. На деле же мать напоследок остатками собственных сил отбросила дочь в сторону ее комнаты.
Саша, без всякой возможность что-либо предпринять, упала животом вниз, ударившись о косяк двери в ее комнату, а затем несуразной грязной лужицей расползлась по полу. В ее глазах все исчезло. Мысли не имели смысла, превратившись сначала в далекое воспоминание из прошлого, а потом, перейдя во множественный шепот, уныло ослабли…
****
С того зимнего вечера прошло чуть больше восьми месяцев.
В больнице маленького зеленого городка раздался крик. От него душа разбивалась вдребезги, а на глазах непроизвольно рождались слезы - то, что осталось от души. Но это был крик не тяжело больного и не вышедшего из ума. Это был крик новой жизни. Нового человека, который будет двигать прогрессом и по-своему адаптироваться к окружающему миру.
Ребенок родился раньше срока. Однако это настоящее чудо. Врачи сомневались в факте о рождения и опасались последствий. Но ребенок пошел наперекор каким-либо сомнениям, показывая таким образом свою зародившуюся в утробе гордость. Вероятно, один только факт его появления на свет обещал ему Великое будущее.
Саша лежала на слегка пожелтевшей больничной постели. Все так же бледна, все так же бесшумна, она мертвецом покоилась в окружении высоких установок с какими-то толстокожими пакетиками и пищащего оборудования. Во время родов у нее открылось кровотечение. Она потеряла много крови, а потому сейчас лежала и мужественно боролась за собственную жизнь. Саша и не знала, что теперь она стала настоящей матерью, прямо как ее родная мать - единственная и неповторимая.
Неизвестно, чьей победой окончится борьба. Как бы то ни было, маленькая мечтательница больше не будет прежней. Быть может, она и не будет никогда мечтать. Забудет о своих мечтах или просто-напросто превратит их в что-то настолько недосягаемое и призрачное, что предпочтет более не впускать в свою голову подобные подсознательные импульсы. Но перед этим она почувствует горькую, на секунду невыносимую тяжесть в горле, которую, разумеется, в следующее мгновенье обзовет загадочным словом «дежавю».
Через несколько месяцев ей должно было исполниться восемнадцать лет.