Полшага над пропастью

Пролог
Полшага над пропастью это рискованно. Неоправданное действие. Пропасть и она смотрит вниз, что кружится голова. Не делать эти полшага. От пропасти бежать. Но она встала и туда смотрит. И ходит смерть, ищет кого-то.

Глава 1
Дарья жила с отчимом. Мать погибла в автомобильной катастрофе. Жизнь была трудной, её во всём ограничивали. Отчим был чрезмерно строг. Даша побаивалась его. Бывало он поднимал руку на неё. Дарья терпела. Она забивалась в угол маленькой комнаты и горько плакала. Даша понимала, что маму уже не вернёшь.
Опять ты ревёшь, - покрикивал на неё отчим, которого звали Олегом.
Я больше не буду плакать. Я тебе обещаю. И затем сдерживалась, как могла.

Глава 2
Даши приходилось много дел делать по хозяйству. Кормить кур и гусей. Стирать в реке бельё. Готовить еду. Было ей всего десять лет. Она ходила в школу на окраину села. Училась на четыре и пять, бывали и тройки. К ночи она сильно уставала. Ночью просыпалась, так как тело болело. Вставать приходилось очень рано. Отчима она называла по имени Олегом.
Олег, садись кушать, всё готово. Блинчики с творогом и сметаной, как ты любишь.
Хорошо, Даша. Ты в школу не опоздаешь.
Мне ко второму уроку.

Глава 3
Школьные дни становились для Даши не просто временем учёбы, а редкими часами относительной свободы. В классе она была тихой и старательной, учителя хвалили её за аккуратность и упорство, но почти не знали, что происходит за стенами её дома. Подруги у Даши почти не было — она стеснялась приглашать кого-либо в гости, боясь взглядов Олега, его резких вопросов или внезапного раздражения.
Однажды, во время большой перемены, к ней подошла новенькая — Аня, приехавшая из города. У Ани были короткие тёмные волосы, быстрые глаза и улыбка, которая казалась Даше слишком громкой, слишком открытой.
— Ты всегда одна сидишь, — сказала Аня, садясь рядом на скамейку. — Скучно не бывает?
Даша пожала плечами, не зная, что ответить. Она привыкла к одиночеству, как к старой, надоевшей одежде — неудобно, но снять нельзя.
— Меня Аней зовут. Давай дружить?
Это слово — «дружить» — прозвучало для Даши как отзвук из другой, забытой жизни. Она кивнула, смущённо улыбнувшись. Так у неё появился первый друг.
Вечером того же дня, когда Даша вернулась из школы, Олег встретил её у порога. Лицо его было напряжённым, глаза колючими.
— Кто это с тобой из школы шёл? — спросил он резко, не дав ей даже разуться.
— Это Аня… новенькая, — тихо ответила Даша, опуская глаза.
— Нечего по улицам с подружками шляться. Дома дел полно. Иди, картошку почисть.
Она послушно прошла на кухню, чувствуя, как внутри что-то сжимается, твердеет, как камень. Руки сами двигались — чистили, резали, мыли. А мысли были далеко: она вспоминала смех Ани, её рассказы о городе, о кино, о море, в котором Даша никогда не была.
Поздно вечером, закончив все дела, она забралась в свою кровать у стены, накрылась стареньким одеялом и достала из-под матраса тонкую тетрадь. В неё она иногда писала — не дневник, а просто слова, обрывки мыслей, которые некому было сказать. Сегодня она вывела аккуратным, мелким почерком:
«Полшага над пропастью. Если сделать его — упадёшь. Если не сделать — так и останешься на краю. А если… отойти? Но куда?»
Она закрыла тетрадь, спрятала её обратно и прислушалась к ночным звукам: скрип половиц, завывание ветра в трубе, тяжёлые шаги Олега в соседней комнате. Где-то там, за стенами этого дома, была другая жизнь. Возможно, даже та, о которой рассказывала Аня. Но как до неё дойти, если каждый день — это лишь бесконечное балансирование на краю?
Даша зажмурилась. Завтра снова школа. Завтра она снова увидит Аню. И, может быть, это уже не просто полшага над пропастью. Может быть, это — едва заметная, но всё же тропинка в сторону. В сторону от края.

Глава 4
Дружба с Аней стала для Даши тихим бунтом. Не громким, не заметным со стороны, но глубоким, как корень, пробивающийся сквозь камень. Они сидели на последней парте на уроках, шептались на переменах, обменивались записками, спрятанными в учебниках. Аня приносила из города маленькие сокровища: яркую заколку, блокнотик с котиком на обложке, шоколадную конфету в золотой обёртке. Даша берегла каждую из этих вещей как талисман.
Однажды Аня спросила прямо:
— Ты почему никогда не приглашаешь меня к себе? Боишься?
Даша молчала, глядя в окно на серый октябрьский двор. Боялась ли она? Да. Но не только Олега. Она боялась, что Аня увидит её настоящую жизнь — бедную, затёртую, полную страха. И отвернётся.
— У нас… неудобно, — наконец выдавила она.
— Ну и что? — Аня фыркнула. — У нас в городе квартира маленькая, как клетка. Зато мы с тобой можем гулять после школы. Хочешь, я тебя сегодня провожу? Подлиннее маршрутом.
Маршрут оказался действительно длинным. Они шли не по прямой дороге к Дашиному дому, а окольными тропинками, мимо покосившихся сараев, через пересохший ручей, по краю пустого поля. Аня без умолку болтала о своих планах: уехать учиться в большой город, стать врачом или художницей, путешествовать. Её слова были полны ветра и пространства, которого так не хватало Даше.
— А ты кем хочешь быть? — вдруг спросила Аня.
Даша задумалась. Она никогда не позволяла себе мечтать так конкретно. Её будущее виделось ей как бесконечное продолжение настоящего: школа, дом, хозяйство, пристальный взгляд Олега.
— Не знаю, — честно сказала она.
— Обязательно придумай, — серьёзно произнесла Аня. — Иначе за тебя другие всё придумают.
У калитки своего дома Даша остановилась.
— Мне сюда.
Аня посмотрела на низкий забор, на покосившийся дом, на заколоченное окно в её комнате. В её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но она лишь кивнула.
— До завтра, Даш. Держись.
Войдя в дом, Даша сразу поняла — что-то не так. В воздухе висел тяжёлый, спёртый гнев. Олег сидел за кухонным столом, перед ним стояла пустая тарелка. Он не обернулся, когда она вошла.
— Где была?
— Гуляла… с подругой.
— Долго гуляла.
Это была не констатация, а обвинение. Даша почувствовала, как холодеют пальцы.
— Извини… Заблудились немного.
Олег медленно поднялся. Его тень на стене стала огромной, зыбкой, как чудовище.
— Я тебе не для того на шее сижу, чтобы ты по полям шлялась. Всё холодное стоит.
Он шагнул к ней. Даша инстинктивно отпрянула к стене, прижав к груди рюкзак, в котором лежал подаренный Аней блокнотик с котиком.
— Больше не буду, — прошептала она, глядя в пол.
— Будешь. Пока не выбьешь из тебя эту дурь.
Его рука схватила её за плечо, впиваясь пальцами. Боль была острой, унизительной. В глазах потемнело. Но в этот раз, вместо привычного страха, внутри что-то дрогнуло и выпрямилось. Маленькое, твёрдое, как камешек в глубине кармана.
Она не заплакала. Она подняла глаза и посмотрела прямо на него. Молча. В её взгляде не было вызова — только странное, ледяное спокойствие.
Олег на мгновение замер, словно увидел что-то новое, незнакомое. Потом фыркнул, отпустил её и отвернулся.
— Готовь ужин. И быстро.
Даша прошла на кухню. Руки её дрожали, но она сжала кулаки, пока не прошла дрожь. Она взяла нож, начала резать хлеб. Ровными, методичными движениями.
«Иначе за тебя другие всё придумают», — пронеслось в голове словами Ани.
За окном сгущались сумерки. В них уже не было той безысходной тяжести, что раньше. Теперь в них таилось что-то иное. Ожидание. Возможность. И тот самый, едва намеченный путь — не вперёд, к пропасти, и не назад, к страху. А в сторону.
В ту ночь она снова достала тетрадь. И написала всего три слова, обводя каждое снова и снова, пока буквы не стали казаться рельефными, живыми:
Я придумаю себя.

Глава 5
Зима пришла рано и властно. К ноябрю земля схватилась коркой льда, ветер выл в щелях, и школа стала для Даши не просто отдушиной, а настоящим убежищем. С Аней они теперь были неразлучны. На уроках литературы, читая вслух о далёких странах и великих подвигах, Даша ловила себя на мысли, что мир за окном — не единственный возможный. Он просто тот, в который она пока что заперта.
Аня оказалась не просто болтушкой. Она была упрямой, как бык, и невероятно изобретательной. Именно она придумала «план побега» — не в буквальном смысле, а в будущем.
— Вот закончим школу, — говорила она, развалившись на подоконнике пустого кабинета после уроков. — Подадим документы в колледж в областном центре. На повара. Или на медсестру. Или даже на тракториста, не важно! Главное — общежитие. Там нас поселят. Бесплатно. И мы уедем.
«Мы». Это слово грело Дашу изнутри сильнее, чем печка в углу класса. Она уже начала верить, что это возможно. Тайком, под одеялом с фонариком, она изучала справочники для поступающих, которые Аня привезла из города. Цифры стипендий, списки документов, правила заселения — всё это становилось для неё священными текстами, картой к свободе.
Но настоящий мир редко следует за детскими планами. Однажды вечером, когда Даша мыла пол в прихожей, Олег вернулся домой раньше обычного. От него пахло дешёвым табаком и чем-то едким, злым. Он молча снял сапоги, прошёл в комнату и вынес оттуда рюкзак Даши.
— Это что? — его голос был тихим, и от этого стало ещё страшнее.
Он вытряхнул содержимое на стол. Учебники, пенал, и… цветной блокнот с котиком, а под ним — папку с распечатками о колледжах.
Сердце Даши упало в пятки и замерло.
— Объясни, — потребовал Олег, ткнув пальцем в листы.
— Это… для учебы, — голос её предательски дрогнул. — Мы с Аней…
— Я знаю, для чего это, — перебил он. Его лицо исказилось презрительной усмешкой. — Мечтаешь сбежать? Бросить всё? Я тебя, сироту, приютил, кормлю, одеваю, а ты…
Он не договорил. Взял папку, аккуратно, почти бережно разорвал её пополам, потом ещё и ещё, пока от распечаток не осталась лишь горстка белых клочьев. То же самое он проделал с блокнотом. Бумажный котик был разорван на глазах у Даши.
— Чтобы духу твоего тут не было с этой ерундой. Твоё место — здесь. Закончишь школу — будешь по хозяйству помогать. Потом замуж выйдешь. Всё.
Он собрал клочья в охапку, швырнул их в печку и чиркнул спичкой. Огонь жадно лизнул бумагу, поглотил мечты, превратил их в пепел за несколько секунд.
Даша стояла, не двигаясь. Она не плакала. Она смотрела, как горят последние страницы её тайной надежды. Внутри не было ни боли, ни отчаяния. Была пустота. Холодная, бездонная, как та самая пропасть.
— Убери тут, — бросил Олег и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью.
Она механически взяла совок и вымела пепел из печки. Чёрные хлопья легли на ладонь, как мёртвые бабочки. Она высыпала их в ведро, вымыла руки. Всё как обычно.
Но что-то сломалось. Окончательно. Та тропинка в сторону, что она с таким трудом нащупывала, оказалась перекрыта. Пропасть снова зияла прямо перед ней.
Перед сном она не стала писать в тетради. Она сидела на кровати, глядя в тёмное окно, за которым кружилась снежная мгла. «Полшага, — думала она. — Всего полшага». Не вперёд, не назад, не в сторону. А вниз.
Тишину ночи вдруг разорвал резкий, пронзительный звук — удар ветки о стекло. Даша вздрогнула. Потом ещё один удар. И ещё. Не ветка. Кто-то кидал мелкие камешки в её окно.
Она подошла, отёрла заиндевевшее стекло ладонью. Во тьме, у калитки, стояла маленькая фигурка в тёмной куртке и махала ей рукой. Это была Аня.
Даша замерла. Потом, оглянувшись на дверь в комнату Олега, быстро накинула поверх ночнушки старый свитер, на цыпочках пробралась в прихожую и выскользнула на улицу.
Ледяной ветер обжёг лицо.
— Что ты… как ты… — начала Даша, дрожа от холода и неожиданности.
— Видела, как он сегодня шёл домой злой, — быстро зашептала Аня, её дыхание клубилось белым паром. — Подумала, что будет беда. Всё нормально?
Даша молча покачала головой.
— Он всё сжёг, — просто сказала она.
Лицо Ани в темноте стало решительным.
— Тогда слушай. У меня новый план. Лучше прежнего.
И она начала говорить. Быстро, чётко, словно отдавала приказ. Речь шла не о далёком будущем после школы. Речь шла о завтрашнем дне. О маленьком, но реальном шаге. О настоящем бунте, который должен был остаться невидимым.
Даша слушала, и лёд внутри начинал таять, сменяясь странным, щемящим чувством — не надежды, а ясности. Той самой ясности, которая возникает, когда отступать уже некуда, а пропасть видится не концом, а лишь ещё одним вариантом пути.
— Хорошо, — тихо, но чётко сказала Даша, когда Аня закончила. — Я сделаю.
Аня кивнула, коротко обняла её, тёплое прикосновение сквозь толстую ткань куртки.
— Держись, Даш. Всего один шаг.
Она растворилась в метели так же быстро, как и появилась. Даша вернулась в дом, тихо прикрыла дверь. В груди, вместо прежней пустоты, теперь билось что-то острое и живое. Не надежда. Решимость.
Она снова подошла к окну и посмотрела в темноту. Снег падал, заметая следы Ани. Завтра. Всё решится завтра. И на этот раз она сделает не полшага.
Она сделает целый.

Глава 6
План Ани был до смешного прост и оттого казался почти нереальным. Нужно было не многое: дождаться, когда Олег уедет в райцентр по своим делам (а он собирался туда завтра, это знала вся деревня), пробраться в его комнату и найти старую металлическую коробку, которую Аня якобы видела у него в шкафу во время своего единственного короткого визита.
— Там должны быть документы, — настаивала Аня, шепча на ухо Даше утром перед школой, пока они прятались от ветра в пролёте между сараями. — Твои. Свидетельство о рождении, может, ещё что-то. Без них тебя никуда не примут. А с ними... с ними можно всё.
Даша кивала, вжимаясь спиной в шершавое, холодное дерево. Страх сковал её горло, но страх этот был иного свойства — не парализующий, а мобилизующий. Он заострял слух, зрение, заставлял мысли двигаться с непривычной скоростью. Она знала, где лежит ключ от его комнаты — на гвоздике за портретом умершего деда в прихожей. Она видела, как Олег убирал туда коробку. Она даже помнила скрип дверцы шкафа.
Школа в тот день прошла как в тумане. Учительница по математике что-то говорила о процентах, но в голове у Даши стучало только одно: «После второго урока он уезжает. После второго урока».
Когда прозвенел звонок, она не пошла домой прямой дорогой. Она сделала большой круг, вышла на пригорок, откуда была видна просёлочная дорога на выезде из деревни. И замерла, вцепившись в обледеневшие ветки куста. Ждала. Минута. Две. Пять.
И вот он — старенький «Москвич» Олега, пыхтя, выкатил из двора и закурсил по ухабистой дороге, оставляя за собой шлейф сизого дыма. Он скрылся за поворотом. Стало тихо. Так тихо, что звенело в ушах.
Теперь или никогда.
Даша почти бежала домой, ноги сами несли её по знакомой тропинке. Двор был пуст. Она ворвалась в прихожую, сдёрнула со стены ключ, холодный и тяжёлый, вставила его в замочную скважину двери в его комнату. Рука дрожала. Ключ не поворачивался. Она сделала глубокий вдох, собрала всю волю в кулак, надавила сильнее. Щёлк.
Комната пахла табаком, потом и чем-то затхлым, застоявшимся. Даша впервые была здесь одна. Всё здесь казалось чужим и враждебным: грубая мебель, неубранная постель, портрет какого-то строгого военного на стене. Она подошла к шкафу. Дверца действительно скрипнула, как она и помнила.
И там, на нижней полке, за стопкой старого белья, лежала она. Плоская, зелёная, облупившаяся металлическая коробка. Даша вытащила её. Она была заперта на маленький висячий замочек.
Паника накрыла её волной. Ключа нет. Времени нет. Мысли метались, как мыши в западне. И тут её взгляд упал на письменный стол. В ящике, который Олег всегда запирал, сегодня торчал кончик отвёртки. Видимо, собирался что-то починить перед отъездом и забыл.
Не думая, она схватила отвёртку, всунула тонкое лезвие в щель замка и надавила изо всех сил. Хрупкий механизм не выдержал. Замочек с треском отскочил.
В коробке лежали бумаги. Пачка денег, перетянутая резинкой. Какие-то старые сберкнижки. И — на самом дне — несколько листов, аккуратно сложенных. Даша вытащила их дрожащими пальцами.
Свидетельство о её рождении. Справка о смерти матери. Какие-то медицинские карты. И — её сердце ёкнуло — её же школьное свидетельство за прошлый год, где значилась прописка. Документы. Её документы. Её единственное доказательство, что она существует на этом свете не просто как тень в доме Олега.
Она не стала брать деньги. Только бумаги. Быстро, лихорадочно сложила их, сунула во внутренний карман своей старой куртки, пристегнула его на пуговицу. Закрыла пустую коробку, сунула обратно в шкаф, прикрыла бельём. Осмотрела комнату. Всё, вроде бы, как было. Замочек она бросила в печку в кухне, он упал на золу беззвучно.
Она вышла из его комнаты, заперла дверь, повесила ключ на место. И только тогда опустилась на табурет в прихожей, обхватив голову руками. Тело била мелкая дрожь — от страха, от адреналина, от свершившегося. Она это сделала. Переступила черту, за которую не заходила никогда.
Теперь у неё на груди, под грубой тканью, лежало её будущее. Хрупкое, бумажное, но настоящее.
Она встала, подошла к ведру с водой, зачерпнула пригоршню и выпила. Вода была ледяная, горькая от ржавчины, но она прочистила сознание.
Следующий шаг был за Аней. Та обещала связаться с какой-то дальней родственницей в городе, которая могла бы временно приютить Дашу, пока они не поступят. Это было рискованно, почти фантастично. Но теперь, с документами в кармане, эта фантазия обрела плоть. Она стала планом.
Даша посмотрела в окно. День клонился к вечеру. Олег мог вернуться в любой момент. Но страх перед ним теперь казался каким-то далёким, почти абстрактным. Как будто она, забрав эти бумаги, забрала у него частичку своей власти над ней.
Она взяла тетрадь, ту самую, спрятанную под матрасом. Открыла её на последней исписанной странице. Под словами «Я придумаю себя» она вывела новые, твёрдым, уверенным почерком:
«Я начала. Первый шаг сделан. Теперь документы мои. Теперь я — своя».
Она закрыла тетрадь, положила её обратно, вышла на кухню и начала, как ни в чём не бывало, готовить ужин. Руки сами знали движения. Но внутри всё было иначе. Тишина теперь была не пустой, а наполненной. Наполненной ожиданием нового шага. И на этот раз она знала — она будет не одна. У неё есть Аня. И у неё есть она сама.

Глава 7
Три дня. Семьдесят два часа невыносимого напряжения. Олег вернулся из райцентра усталый, ворчливый, но ничего не заметил. Коробку он не проверял. Даша двигалась по дому как тень — тихая, послушная, предупредительная. Она подавала ему еду, мыла полы, молча слушала его разглагольствования о дороговизне и неблагодарности мира. Внутри же она жила в ином ритме — отсчитывая часы до школьной встречи с Аней.
Аня, как выяснилось, действовала со скоростью и решительностью подпольщика. Её дальняя тётя, одинокая женщина по имени Тамара Ивановна, работала вахтером в общежитии того самого колледжа. И, после долгих уговоров по телефону, согласилась «взять на постой племянницу подружки на недельку-другую», пока та «решает вопросы с учёбой». Это был шанс. Крошечный, зыбкий, но единственный.
— Она строгая, но справедливая, — шептала Аня на перемене, прикрыв рот учебником. — Комнаты у неё нет, но есть подсобка при вахте. Поставишь раскладушку. Главное — тихо и чисто. И документы… документы у тебя есть?
Даша молча кивнула, коснувшись пальцами места на груди, где под одеждой лежала папка. Этот жест стал её новой молитвой, подтверждением реальности происходящего.
— Тогда слушай план, — глаза Ани горели. — В субботу. Олег уезжает на сенокос к дальним полям, с ночёвкой. В шесть утра я подъеду на попутной машине дяди к перекрёстку у старой берёзы. Ты должна быть там. С вещами. Со всем, что можешь унести. Мы едем прямо на вокзал. Билеты я уже присмотрела.
Суббота. Послезавтра. Мысли путались, смешивая страх и лихорадочную надежду. Что брать? Почти ничего. Старую сумку, пару смен белья, тёплый свитер, тетрадь. И документы. Больше ничего своего у неё и не было.
Оставшиеся до субботы часы Даша прожила в состоянии обострённого, почти болезненного восприятия. Каждый звук — скрип половицы, лай собаки за окном — заставлял её вздрагивать. Каждый взгляд Олега казался подозрительным, проницающим. Она ловила себя на том, что слишком внимательно смотрит на вещи в доме, как будто прощается. С потёртой скатертью, с трещиной на потолке в форме молнии, с видом из своего окна на покосившийся сарай. Этот мир, столько лет бывший ей тюрьмой, внезапно обнаружил какую-то уродливую, привычную милоту. И это было почти невыносимо.
В пятницу вечером, когда Олег, посвистывая, собирал в мешок инструменты для завтрашней поездки, Даша стояла у плиты и помешивала кашу. Рука сама выполняла движение. Мысли были далеко.
— Завтра вернусь к ужину, — бросил он, не глядя на неё. — Смотри, чтобы всё было в порядке.
«Завтра к ужину меня здесь уже не будет», — пронеслось у неё в голове с такой ясностью, что она чуть не выронила ложку.
— Хорошо, — тихо отозвалась она.
Ночь перед побегом была самой долгой в её жизни. Она не спала. Лежала одетая поверх пижамы, прислушиваясь к храпу за стеной, к бою старых ходиков на кухне. Каждый удар отдавался в висках. Четыре. Пять. В половине шестого она бесшумно поднялась, уже собранную сумку взяла в руки (она стояла под кроватью с вечера), на цыпочках проскользнула в прихожую.
Рассвет только-только начинал синеть за окном, окрашивая мир в холодные, нереальные тона. Дом спал. Она стояла у двери, ладонь на щеколде, и вдруг осознала весь чудовищный вес этого жеста. Открыть эту дверь — значит навсегда разорвать связь с этим местом, с этой жизнью. Стать беглянкой. Предательницей в глазах Олега и, наверное, всей деревни. Страх сдавил горло, ноги стали ватными.
Но тут её рука снова нащупала через ткань уголок папки с документами. «Я — своя», — вспомнились собственные слова.
Она глубоко вдохнула запах дома — пыли, щей, старого дерева. И толкнула дверь.
Холод утра обжёг лицо. Она не оглянулась. Закрыла дверь тихо, аккуратно, будто просто вышла в сени. И пошла. Сначала медленно, потом быстрее, почти бежала по мокрой от росы тропинке, прочь от спящего дома, мимо тёмных окон соседей, к перекрёстку у старой берёзы.
Берёза стояла, белея в предрассветных сумерках, как немой свидетель. Никого. Сердце ёкнуло. Опоздала? Передумала Аня? Но тут с дальнего конца дороги, из утреннего тумана, выплыли фары. Старая «Волга» подкатила и тихо остановилась. Из переднего пассажирского окна высунулось знакомое лицо.
— Садись, быстро! — прошипела Аня, распахивая заднюю дверь.
Даша кинула сумку внутрь и прыгнула следом. Дверь захлопнулась. Машина рванула с места, подбрасывая на ухабах. Водитель, суровый мужчина в кепке (тот самый дядя), лишь кивнул в зеркало заднего вида.
Даша обернулась. Её дом, деревня, вся прежняя жизнь быстро уменьшались в заднем стекле, растворяясь в серой дымке рассвета. Не было ликования. Не было облегчения. Была лишь огромная, давящая пустота и дикий, неконтролируемый трепет где-то глубоко под рёбрами.
Аня протянула назад руку, не оборачиваясь. Даша взяла её. Ладонь у подруги была тёплой и влажной от волнения.
— Всё, — просто сказала Аня. — Теперь только вперёд.
Даша кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она смотрела, как за окном мелькали поля, перелески, чужие дома. Мир был огромным, страшным и бесконечно чужим. Но в этом чужом мире теперь было место и для неё. Пока что — крошечное, в подсобке у вахтера. Но место.
Она разжала пальцы Ани, достала из внутреннего кармана папку, прижала её к груди. Документы были здесь. Она была здесь.
Машина неслась по пустынной дороге навстречу утру, навстречу неведомому завтра. Позади оставалась пропасть. Впереди был путь. Длинный, трудный, полный неизвестности. Но её путь.
Она закрыла глаза, и впервые за многие годы не увидела за веками темноты. Она увидела дорогу.

Глава 8
Общежитие колледжа оказалось не убежищем из сказки, а серой пятиэтажной коробкой, пахнущей хлоркой, жареной картошкой и подростковым потом. Тамара Ивановна, вахтер с лицом, вырезанным из суровой породы и пронзительными глазами-буравчиками, встретила их у входа, даже не удостоив кивка.
— Жить будете там, — ткнула она коротким пальцем в сторону узкой двери рядом со своей вахтой. — Подъём в семь. Отбой в одиннадцать. Шуметь, пакостить, приводить посторонних — вылетите в ту же секунду. Девушка, — её взгляд упёрся в Дашу, — ты тут на птичьих правах. Учёбой занимайся, а не ерундой. Понятно?
— Понятно, — прошептала Даша, чувствуя, как под этим взглядом сжимается в комок всё её нутро.
Подсобка была крошечной, без окна. В ней стояла железная раскладушка, тумбочка, висела голая лампочка. Но это было её пространство. Первое в жизни. Аня помогла ей застелить постель принесённым из дома одеялом, положить на тумбочку тетрадь.
— Ну вот, — выдохнула Аня, оглядывая каморку. — Дворец. Пока прописку не сделаем, тут и перекантуемся. Главное — ты здесь.
Она уехала с дядей обратно в деревню, обещая привезти через неделю кое-какие вещи и помочь с подачей документов в колледж. Дверь закрылась. Даша осталась одна. Тишина в каморке была густой, абсолютной, давящей. Не было скрипа половиц Олега, не было ветра в трубе — только гул чужих голосов из коридора и мерное тиканье часов на вахте. Она села на раскладушку, и её накрыла волна такой чудовищной усталости и опустошённости, что хотелось свернуться калачиком и не шевелиться вовсе.
Но жизнь в новом мире уже диктовала свои правила. Утром начались будни. С разрешения Тамары Ивановны, Даша пристроилась в ближайшей школе — той самой, где училась Аня. Учёба давалась тяжело: новые предметы, новый коллектив, где все давно знакомы, а она — чужая с трудной историей, которую все уже, кажется, пронюхали. Девочки смотрели на её скромную, немодную одежду свысока, мальчишки отпускали колкости про «деревенщину». Она молчала, вжималась в парту, впитывала знания как губка. Знания были её единственным оружием, единственным билетом в будущее, которое всё ещё казалось миражом.
По вечерам, вернувшись в свою каморку, она делала уроки при свете лампочки, а потом доставала тетрадь. Писать стало труднее. Раньше слова лились на бумагу, как крик в пустоту. Теперь пустота была вокруг, и кричать в неё казалось бессмысленным. Она выводила строчки о новом учителе по физике, о противной девочке Кате из параллельного класса, о вкусе компота в школьной столовой — солёного и сладкого одновременно. Жизнь стала одновременно ярче и обыденнее. Страх сменился тревогой, тоска по дому — ностальгией по чему-то, чего, по сути, никогда и не было.
Через неделю вернулась Аня с небольшой сумкой вещей и новостями.
— Олег, — сказала она, садясь на раскладушку, — он в ярости. Ищет тебя. Милицию заявил. Говорит, украла документы и сбежала с цыганами.
Даша похолодела.
— Но… он же не знает, где я?
— Не знает. Пока. — Аня посмотрела на неё серьёзно. — Но, Даш, надо действовать быстрее. Надо поступать. Как только ты станешь студенткой, у тебя появится законный статус. Общежитие. Его претензии станут… сложнее.
Они разложили на тумбочке бланки заявления в колледж. Даша сжала в руке ручку, её ладони вспотели. Каждая графа казалась минным полем. Место жительства? Прописка? Законный представитель? Она смотрела на свои украденные документы, лежащие рядом, и они казались ей теперь не ключом к свободе, а какими-то фальшивыми, опасными бумажками.
— Пиши, — тихо, но настойчиво сказала Аня. — Пиши правду. Сирота. Проживаю временно у… у моей подруги Ани, с согласия её родственницы Тамары Ивановны. Опиши ситуацию. Они люди, они поймут. Должны понять.
Даша писала. Каждое слово давалось с боем, как вытаскивание занозы. Она писала о погибшей матери, о жестоком отчиме, о побеге. Это был не документ, а исповедь на официальном бланке. Когда она поставила последнюю точку, у неё дрожали пальцы.
— Хорошо, — Аня взяла заявление, аккуратно сложила его вместе с копиями документов в папку. — Завтра отнесём. А теперь… теперь надо жить. Как все.
Жить «как все» оказалось самым сложным. Даша училась прятаться — не физически, а внутренне. Старалась быть незаметной в школе, тихой в общежитии, полезной для Тамары Ивановны (та постепенно смягчалась, начав поручать Даше мелкую работу по вахте за миску супа или лишнюю булку). Она смотрела на других студентов колледжа — весёлых, озабоченных своими романами, сессиями, планами на вечер — и чувствовала себя пришельцем с другой планеты. Их проблемы казались ей роскошными, нелепыми. Её проблема была одна: выжить. Остаться здесь. Не дать себя найти.
Однажды ночью ей приснился сон. Она снова в своём доме. Стоит на пороге своей комнаты, а в ней — Олег. Он сидит на её кровати и держит в руках её тетрадь. Читает. Поднимает глаза. И улыбается. Не злорадной, а какой-то странной, печальной улыбкой.
— Ну что, беглянка, — говорит он. — Написала свою историю? А кто ты в ней — жертва? Героиня? Или просто девочка, которая убежала из дома?
Она проснулась в холодном поту, в темноте каморки. Сердце стучало, как отбойный молоток. Она включила свет, схватила тетрадь, зажала её в руках. Тот, кто читает её слова, тот владеет частью её души. Так было всегда. Но сейчас эти слова были её единственным свидетельством. Доказательством того, что она существовала, чувствовала, боролась.
Она открыла тетрадь на чистой странице. И вместо дневниковых записей начала писать историю. Не о себе. О вымышленной девочке, которая живёт в лесу в избушке на курьих ножках и боится не Бабы-Яги, а тишины за дверью. Это было бегство, но бегство вглубь, а не вширь. В мир, где она была полновластной хозяйкой.
Утром, выходя из каморки, она встретила взгляд Тамары Ивановны. Та, разбирая почту, кивнула ей едва заметно.
— Заявление твоё в приёмной комиссии. Жди ответа.
Путь вперёд был открыт. Но путь назад, в лице Олега и прошлого, всё ещё зиял тёмным провалом где-то на горизонте. И Даша понимала: пока она не закроет его за собой окончательно — не документом, не расстоянием, а чем-то иным, — она так и будет жить полшага над пропастью. Только пропасть теперь называлась иначе: не отчаяние, а неопределённость. И с ней, как выяснилось, можно было договориться. День за днём. Строчка за строчкой.

Глава 9
Ответ из приёмной комиссии пришёл через две недели. Две недели, которые Даша прожила на лезвии ножа. Каждый стук в дверь общежития, каждый незнакомый голос в коридоре заставлял её сердце замирать. Она представляла, как входит милиционер в форме, а за ним — Олег, с торжествующей и злой улыбкой.
Но вместо милиционера однажды после уроков её у вахты ждала Тамара Ивановна с конвертом в руках и необычным выражением на лице — что-то среднее между неодобрением и смутным уважением.
— Ну, — сказала она, протягивая конверт. — Бери. Решили твой вопрос. По-особому.
Даша срывающимся пальцем вскрыла конверт. Это было не просто письмо о зачислении. Это было решение комиссии по делам несовершеннолетних, приложенное к заявлению в колледж. Её случай, её исповедь на бланке, рассмотрели. И вынесли вердикт: признать Дашу оказавшейся в трудной жизненной ситуации, нуждающейся в государственной защите и социальной поддержке. Разрешить зачисление в колледж на отделение «Социальная работа» на бюджетное место с предоставлением места в общежитии. Назначить временным опекуном до достижения совершеннолетия Тамару Ивановну Петрову (ту самую резкую вахтёршу) с её согласия.
Даша подняла глаза на Тамару Ивановну. Та пожала плечами, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Чёрт знает, на что подписалась. Но бумага есть бумага. Будешь жить в комнате с тремя второкурсницами. Учёба — на твоей совести. Шалить — не советую. И с этим… — она мотнула головой в сторону, будто указывая на невидимого Олега, — разберутся. Соцзащита, милиция. Теперь ты не беглянка. Ты… подопечная.
Это слово — «подопечная» — прозвучало странно, официально, но в нём не было унижения. В нём была защита. Пусть казённая, пусть формальная, но законная. Даша сжала бумаги в руках так, что они затрещали. Глаза её наполнились слезами, но она не дала им скатиться. Она кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, которые комом застряли в горле.
— Иди, — буркнула Тамара Ивановна, но в её голосе прорвалась неожиданная нота. — Комнату покажу. Да и вещички свои из каморки забирай. Больше она тебе не понадобится.
Новая комната в общежитии была светлой, просторной и страшно чужой. В ней стояли четыре кровати, три из которых были уже завешаны яркими покрывалами и завалены мягкими игрушками, книжками, фенами. Её кровать — у окна, голая, с казённым матрасом. В комнате пахло духами, лаками для волос и молодостью — той самой, которая была у других и которой так не хватало Даше.
Её соседки, две веснушчатые подружки-отличницы Маша и Света и молчаливая, вечно уткнувшаяся в наушники Катя, поначалу смотрели на неё с холодным любопытством. Они знали. Конечно, знали. История «сироты-беглянки» уже обросла легендами и гуляла по этажам. Даша чувствовала их взгляды на спине, слышала приглушённый шёпот за своей спиной. Она снова стала чужой, но теперь в новом, тесном мире.
Она молча расстелила на кровати своё старое одеяло, поставила на тумбочку тетрадь, повесила в шкафчик три скромные блузки и две юбки. Её мир по-прежнему умещался в чемодан, но теперь у этого мира был официальный адрес: общежитие, комната 314.
Учёба в колледже началась. Социальная работа. Ирония судьбы не ускользнула от Даши: её, едва научившуюся спасать себя, теперь учили спасать других. Учили психологии, праву, основам ухода за больными и престарелыми. Она впитывала всё с жадностью, но и с горечью. Каждое правило о защите прав ребёнка, каждый разбор случая семейного насилия отзывались в ней острой, личной болью. Иногда на лекциях её накрывало такой волной памяти — крик Олега, холод пола в углу, запах гари от сожжённых бумаг — что она вынуждена была крепко впиваться ногтями в ладони, чтобы не вскрикнуть.
Постепенно, очень медленно, лёд между ней и соседками начал таять. Не от душевных разговоров — на них Даша была неспособна. От быта. От совместного мытья пола в комнате по графику, от одолженной зарядки для телефона, от помощи с конспектом по сложной теме. Маша, самая болтливая, как-то раз, увидев, как Даша допоздна корпит над учебником при свете настольной лампы, молча положила рядом с ней плитку шоколада.
— Голова же работать не будет, — пробурчала она, краснея.
Это был первый знак. Не дружбы ещё. Но человечности.
Аня приезжала реже, у неё были свои экзамены и заботы. Но их редкие встречи теперь были другими — не заговорщическими, а почти обыденными. Они пили чай в столовой колледжа, и Аня взахлёб рассказывала о своих планах, а Даша слушала и улыбалась. У неё тоже появились планы. Маленькие, приземлённые: сдать сессию на «хорошо», получить первую стипендию, купить себе новые ботинки, потому что старые совсем разваливались.
Однажды вечером, когда она возвращалась из библиотеки, её на крыльце общежития остановила Тамара Ивановна.
— К тебе приходили, — сказала она прямо, глядя Даше в глаза. — Из опеки. И участковый. Спрашивали про того… Олега. Говорят, он заявление забрал. Отказался от поисков. Сказал, что… что ты самовольно покинула место жительства и он снимает с себя ответственность.
Даша замерла. Ветер трепал ей полы старого плаща.
— Забрал? — переспросила она глухо.
— Забрал. Похоже, бумажная волокита ему надоела. Да и, может, испугался, что к нему претензии возникнут. Теперь ты официально никому не нужна. Кроме государства, — Тамара Ивановна хмыкнула. — Ну и меня, как нерадивую опекуншу. Иди, ужинать пора.
Даша поднялась в свою комнату. Соседки смотрели сериал, смеясь над экраном. Она прошла к своему окну, откинула занавеску. На улице горели фонари, шумел город. Олег… отпустил. Не из доброты. Из страха, из усталости, из нежелания возиться. Он вычеркнул её из своей жизни, как когда-то вычеркнул её мечты, сжёг их в печке.
И странное дело — она не почувствовала облегчения. Она почувствовала пустоту. Огромную, зияющую. Как будто все эти месяцы её бегство, её страх, её борьба были привязаны к нему прочным, невидимым канатом. А теперь канат перерезали. Она была свободна по-настоящему. И эта свобода оказалась страшной и невесомой, как выход в открытый космос без страховочного троса.
Она достала свою тетрадь. Тот самый блокнот, переживший пожар и побег. Открыла его. Пролистала исписанные страницы со словами отчаяния, страха, первых надежд. Дошла до чистого листа.
И в тишине комнаты, под смех подруг и голоса из телевизора, она вывела одно-единственное предложение, которое было не концом, а новым, пугающим началом:
«Он отпустил руку. Теперь падать некуда. Надо учиться летать. Или просто идти. По земле. Самостоятельно. Шаг за шагом. Вперёд, в эту огромную, чужую, безумную свободу».
Она закрыла тетрадь и посмотрела в окно на огни города. Они были уже не чужими маяками в опасной дали, а просто огнями. Частью пейзажа её новой, трудной, настоящей жизни. Пропасть осталась позади. Впереди была просто дорога. Длинная. И её.

Эпилог
Пять лет — это срок, достаточный, чтобы река жизни проложила новое русло. Особенно если ей помогать — упорно, день за днём, как роют канал.
Даша стояла на краю небольшого сквера у нового районного центра социальной помощи, глядя на табличку с собственным именем: «Дарья Олеговна, руководитель отделения профилактики социального сиротства». «Олеговна» — это отчество, доставшееся от Олега. Она долго решала, менять ли его, но в итоге оставила. Это была часть её истории, которую не вычеркнешь. Как шрам, который напоминает, откуда ты пришёл и как легко можно снова оказаться на краю.
Она больше не была той сжавшейся в комок девочкой. Её взгляд был спокойным и твёрдым, руки — знающими, привыкшими и к бумажной работе, и к тому, чтобы обнять вздрагивающие от слёз детские плечи. Она закончила колледж с красным дипломом, потом заочно университет. Её история, вопреки ожиданиям, не стала препятствием — она стала квалификацией. Кто, как не она, мог понять этих потерянных подростков, этих напуганных детей из неблагополучных семей, которые приходили к ней в кабинет с потухшими глазами?
Её путь не был усыпан розами. Были ночи отчаяния в общежитии, когда казалось, что не выдержит, не потянет. Были предательства и непонимание. Была сложная, полная неловкости дружба с соседками, которая со временем переросла во что-то настоящее — в опору. Маша стала её близкой подругой, почти сестрой. Аня, поступив в медицинский, теперь интерном работала в детской больнице, и их пути часто пересекались по работе. Они больше не строили фантастических планов о побеге — они строили реальные, кирпичик за кирпичиком.
Тамара Ивановна, её бывшая формальная опекунша, вышла на пенсию, но иногда заходила «на огонёк», принося домашних пирожков и разглядывая Дашу своим пристальным взглядом.
— Выправилась, — как-то сказала она, не хваля, просто констатируя факт. — Молодец.
Это было высшей похвалой.
А что же Олег? Его тень сначала долго витала где-то на краю сознания, порождая ночные кошмары. Потом пришло известие, что он продал дом в деревне и уехал в другой регион. Словно и правда стёр её из своей реальности. Даша однажды, уже будучи студенткой, нашла в себе силы написать ему короткое, сухое письмо — не с просьбами или упрёками, а просто с уведомлением, что она жива, учится и больше не является его проблемой. Ответа не последовало. И слава богу. Эта глава была закрыта. Не с триумфом, а с тихим, окончательным щелчком.
Сейчас, глядя на детей, которые робко заходили в её кабинет, Даша думала не о пропасти. Она думала о мостах. О тех хрупких конструкциях из доверия, внимания и бумажной волокиты, которые она и её коллеги старались построить между ребёнком и враждебным миром. Иногда мосты рушились. Иногда — выдерживали.
Она повернулась от окна к столу, на котором лежала папка нового дела — девочка-подросток, сбежавшая из приёмной семьи. История, до боли знакомая. Даша открыла папку, взяла ручку. Рядом, на краю стола, лежал потрёпанный блокнот в твёрдой обложке — та самая тетрадь. Она больше не вела в ней дневник. Теперь это была записная книжка для рабочих мыслей, списков дел, иногда — для набросков маленьких рассказов, которые она так и не решалась никому показывать.
Она сделала первую пометку в деле девочки: «Первая встреча. Установить контакт. Выяснить, чего боится больше всего — остаться одна или быть возвращённой».
Полшага над пропастью… Когда-то это был её единственный способ существования. Теперь это была её профессия. Не стоять на краю самой, а подходить к этому краю с другими, протягивать руку и говорить тихо, но чётко: «Есть другой путь. Давай я покажу».
Она поставила точку, отложила ручку. За окном сквера играли дети из соседнего подшефного центра. Их смех был немного глуховатым, не таким беззаботным, как у других. Но это был смех. И это было главное.
Дорога под ногами была твёрдой. Нелёгкой, но твёрдой. Она шла по ней. Не бежала больше. И шла не одна. И в этом — в этой способности идти и помогать идти другим — заключался её самый главный, самый трудный и самый важный шаг. Тот, что начинается после того, как ты отходишь от края.