Сказка о Камне и Ручейке

     В далёкой стороне, у подножья седых гор, стояло Дерево-Страж. Столетние корни его уходили вглубь земли, где спал древний Камень — сердце той земли. Камень был молчалив и тяжёл, и знал он все тайны: и печали полей, и песни ветров, и мудрость дождей. От его сна зависели покой и сила края.
     У подножия Дерева бил из-под земли чистый Ручей. Он был молод, звонок и нетерпелив. Вода его поила корни Дерева, а Дерево давало ему тень и укрывало от зноя. Ручей пел одну песню: «Здесь мой дом, здесь моё начало».
     Но однажды пролетала над краем чужая, знойная Буря. Она не принесла дождя, лишь горький запах пыли да шёпот: «Твои берега тесны, твоё русло — ущелье. Я видела океаны, где вода пляшет свободно. Зачем служить спящему камню? Зачем лизать корни этого старого дуба? Улети со мной!»
     И закружилась голова у Ручейка. Показались ему берега его скучными, песня — однообразной. Захотел он блеска и простора. Не сказав ни слова Дереву, отринув голос земли, он собрал все свои воды в один стремительный поток и рванулся вслед за Бурей.
     Долго мчался он по чужим землям. Буря скоро покинула его, посмеявшись. А Ручей попал в раскалённую пустыню. Там не было седых гор, а были лишь жёлтые барханы. Не было Дерева-Стража, а были лишь колючки. Солнце, которое на родине было ласковым, здесь жгло безжалостно.
     Он пытался петь свою старую песню, но песня растворялась в сухом воздухе. Он искал свой ритм и своё русло, но песок безжалостно впитывал его силы. Он стал тонким, мутным, горьким от слёз. Он понял, что океан, который ему сулили, был лишь миражом, а свобода обернулась рабством у пустоты.
     Тогда вспомнил он прохладу у корней Дерева. Вспомнил, как его воды отражали звёзды, знакомые с детства. Вспомнил тихую силу спящего Камня. И охватила его такая тоска по дому, что она стала сильнее жажды пустыни.
     «Вернусь!» — решил он. Но пути назад не было. Он был слишком слаб, а дорога — слишком длинна.
     И тогда взмолился он Ветру, что знал все дороги: «Отнеси мой вздох к моей родине! Скажи, что я раскаялся». Ветер, хоть и был легкомыслен, сжалился. Он понёс жалобный шёпот Ручейка через степи и леса.
     Шёпот долетел до Дерева-Стража. Зашелестели его листья, и капля смолы, как слеза, упала на спящий Камень. Камень во сне вздохнул. От его вздоха содрогнулась земля. По всей родной стороне прошла тревога: цветы склонили головы, звери притихли, а люди в селении почувствовали неясную грусть.
     И случилось чудо. Там, где родился Ручей, из иссохшей земли снова пробилась тонкая струйка. Чистая, как раскаяние, и слабая, как надежда. Она не пела больше хвастливых песен. Она лишь тихо плакала и омывала корни Дерева, снова и снова, день за днём, год за годом.

     Прошло много времени. Ручей, наконец, вернулся в своё русло. Но он уже не был прежним — звонким и беззаботным. Вода его стала глубже и мудрее. В его тихом журчании теперь слышались и печаль заблуждения, и тихая радость возвращения.
     Страж-Дерево приняло его, не сказав ни слова упрёка. Оно знало, что иногда сердце должно заблудиться, чтобы по-настоящему найти дом.
     А Камень так и спит в глубине. Но иногда, когда Ручей касается своими водами самых глубоких корней, Камень видит во сне ту пустыню. И от этого сна родная земля становится ещё крепче. Потому что теперь она знает цену и верности, и измены, и трудного пути назад.

     Мораль, которую не произносят вслух, но знают все корни: Родина — не клетка, а корни. Изменить ей — не «улететь на свободу», а обречь себя на вечную жажду. И даже если тропа раскаяния ведёт домой — обратный путь будет долог, и ты вернёшься уже не тем, кем ушёл. Но только так, омыв землю слезами, снова сможешь стать её живой, неотъемлемой частью...