Случай на Гороховой

 Петербург, зима. Мороз крепчал, а двое приятелей — гимназист Ваня и студент Технологического института Степан, пробираясь по Гороховой, почувствовали в желудках звериный голод. Мысль о чае в тёплом трактире манила ну нестерпимо. Но чай — не чай без закуски.

«Знаешь, что сейчас бы в самый раз?» — сказал Ваня, и глаза его заблестели от идеи. — «Мочёный арбуз!»

Эта причуда гастрономической моды — солоновато-сладкие, хрустящие, сочные ломти в бочковом рассоле — была невероятно популярна. В ближайшей овощной лавке им без лишних слов протянули гигантский шар, завёрнутый в несколько слоёв промозглой серой бумаги. Арбуз был тяжёлым, склизким, большой словно пушечное ядро.

Выйдя на улицу, они сразу ощутили всю комичность положения. Нести это чудо вдвоём было нелепо, поодиночке — невозможно. Мокрая бумага разрывалась, арбузная влага просачивалась сквозь перчатки, а громоздкая ноша била одного по коленям, другого — по боку. Они походили на жалких носильщиков некоего бесформенного, капризного божества.

«Чёрт возьми, Стёпа, — выдохнул Ваня, едва не выронив свою половину. — Выбросим его в сугроб. И дело с концами».

Степан, более практичный, огляделся. На перекрёстке, неподвижный и величественный, как памятник самому себе, стоял городовой. Румяное, усатое лицо, бляха на груди, наморщенный лоб.
«Зачем выбрасывать добро? — философски заметил Степан. — Отдадим солдатику. Уж он-то знает, что с ним делать».

Идея озарила их обоих одновременно. Подойдя с торжественно-испуганными лицами, Ваня, запинаясь, произнёс:
«Господин городовой! Мы… мы нашли эту штуку. Опасаемся, что она… того… неспокойного свойства. Не могли бы вы доставить её в участок для освидетельствования?»

Они протянули тяжёлый, сочащийся свёрток. Городовой нахмурился, приняв его с профессиональной подозрительностью.
«Что за предмет?» — буркнул он.
«Не знаем-с, — вполголоса вступил Степан. — Но ходят слухи… будто бы такие… снаряды… подбрасывают».

Глаза городового расширились. Он взвесил мокрый свёрток на руке, с важным видом осмотрел его. Его воображение, натренированное циркулярами о «крамоле», немедленно нарисовало картину чудовищного взрывного устройства.
«Так-с… Понял. Молодцы, что бдительны. Ступайте, — сдавленно сказал он, прижимая «бомбу» к шинели. — Я всё улажу».

Приятели, едва сдерживая хохот, юркнули за угол. Вечер прошёл в тёплом трактире за чаем и воспоминаниями о перекошенном от важности лице блюстителя порядка. А к утру история была почти забыта.

На следующий же день, прогуливаясь по Невскому, Ваня стал свидетелем живописной сцены. Кучка обывателей, столпившись у газетного киоска, с жаром обсуждала невероятную новость.
«Представляете, голубчики, вчера на Гороховой! Городовой какой-то в участок врывается, на руках шар громадный, кричит: «Бомба! Анархисты! Все вон!»»
«Да-да, слышал! — подхватил другой. — Подняли на ноги всех: и пожарных с брандспойтами, и сапёров вызвали, и инженеров! Весь участок эвакуировали, улицу оцепили!»
«А самый-то смак в чём? — продолжал третий, захлёбываясь от смеха. — Офицер, храбрец, решил лично осмотреть механизм… Схватил этот свёрток, дёрнул за бумагу — она и разлезлась. А там… ха-ха!.. Зелёная, полосатая корка! Арбуз, ей-богу, мочёный! Весь пол в участке залит рассолом, а тот городовой, сказывают, до сих пор от стыда под лавкой сидит!»

Ваня замер, эмоция удивления замерла на его лице, рядом в толпе он поймал взгляд похожего на него молодого человека в толпе — это был Степан. Не сговариваясь, они быстро отвернулись и растворились в праздной толпе, стараясь скрыть предательские улыбки, вспыхнувшие на их лицах. Их маленькая, нелепая шалость обернулась городским анекдотом, который, как они знали, будет передаваться из уст в уста, сбивая спесь с важных лиц и согревая вечера дурацкой, но такой человеческой историей об арбузе, принятом за бомбу.