Совесть в мире безмолвия

     Она жила в самом укромном логове – не под кроватью, не в тёмном шкафу, а где-то за грудой, между ящиком с забытыми детскими страхами и коробкой с пожелтевшими «надо было поступить иначе».
     Её звали Совесть. И она была тихой.
     Не то чтобы она ничего не делала. Она трудилась без выходных. Её работа заключалась в том, чтобы шептать. Один раз. Только один. Не кричать, не упрекать, не читать нотаций – просто в нужный миг прошептать так тихо, что этот шёпот был похож на первую мысль, рождённую твоим собственным умом.
     «Не бери чужое», – шептала она мальчику, пальцы которого уже сжимали в кармане чужой ластик в форме клубнички. Мальчик вздрогнул, будто уколовшись, и положил ластик обратно на парту. Совесть, свернувшись клубком, заснула на пару часов.
     «Извинись», – прошептала она мужчине, который на повышенных тонах отчитал кассиршу за медлительность. Мужчина замолчал на полуслове, покраснел, пробормотал «простите, тяжёлый день» и быстрее ушёл. Совесть вздохнула с облегчением.
     Но чаще её не слушали. Её шёпот тонул в грохоте сиюминутных желаний, в свисте ветра оправданий, в громкой музыке «а что такого?». И тогда Совесть не кричала. Она не билась в истерике. Она просто… начинала расти.
     Не вширь, а вглубь. Она обрастала новыми слоями – из того самого взятого ластика, из несправедливо сказанного слова, из обещания, которое было проще забыть, чем сдержать. Она становилась тяжёлой, плотной, как чёрный камень на дне колодца.

     Хозяин этой Совести, взрослый мужчина по имени Артём, почти не замечал её. Он жил обычной жизнью: работал и иногда «немного» хитрил; дружил с теми, от кого была польза; любил удобно и без обязательств. Внутри у него было просторно, светло и… пусто. Совесть сидела в своём логове, превратившись из пушистого комочка в молчаливый, холодный валун.
     Пока однажды Артёму не понадобилось солгать его старой матери. Не злая, нет, «спасительная» ложь. Чтобы не волновалась. Он сказал ей по телефону бодрым голосом, что у него всё прекрасно, что проект в самом разгаре, что он счастлив. А сам в это время сидел в тёмной квартире перед телевизором, потягивая вторую банку пива, с чувством полной, выжженной пустоты.
     Он положил трубку. И в тишине квартиры что-то щёлкнуло.
     Дверца логова, проржавевшая от времени и невостребованности, отскочила. И камень, который был Совестью, медленно и неотвратимо покатился. Не с грохотом, а с глухим, утробным гулом. Он заполнил собой всё пространство внутри Артёма. Не было боли. Не было паники. Была лишь всепоглощающая, удушающая тяжесть. Тяжесть того ластика, который он все-таки стащил в пятом классе. Тяжесть слёз той девушки, которую он бросил без объяснений. Тяжесть ста голосов, которым он сказал «не сейчас», «не могу», «отстань». Вся эта непрожитая, неисправленная, непризнанная грязь легла ему на грудь одним сплошным свинцовым покрывалом.
     Он не мог вдохнуть. Он не мог пошевелиться. Он просто сидел, придавленный невидимой гирей, и смотрел в потолок. В этой тишине не было ни осуждения, ни злорадства. Был лишь безмолвный, неоспоримый факт. Факт его самого. Таким, каков он есть.
     И тогда, сквозь толщу этого камня, снова пробился шёпот. Еле слышный, исцарапанный, но чистый: «Позвони… маме…».
     Артём с трудом оторвал руку от кресла. Набрал номер. И когда мама снова сняла трубку, встревоженная (она всегда чувствовала фальшь), он не смог говорить. Он просто молчал, а по его лицу текли тихие, горячие слёзы. И в этой тишине, полной стыда и облегчения, камень внутри дрогнул. Он не исчез. Он не рассыпался. Но от него откололся первый маленький кусочек.

     Совесть не наказывает. Она просто не дает забыть, кто ты есть на самом деле. И пока ты жив, она всегда там, в своем логове. Молчаливая. И ждущая. Не того, чтобы ты стал святым. А того, чтобы ты, споткнувшись и упав в грязь, нашёл в себе силы посмотреть на свои запачканные ладони. И захотел их отмыть...