С другой стороны

С ДРУГОЙ СТОРОНЫ
Давным-давно, в одном далеком, но все-таки недалеком для «нашей цивилизации», краю, жила-была Анастасия. Или, как она любила себя называть – Настя.
«Наверное, так начинаются все известные и доступные человечьему разуму сказки», только и подумала Анастасия. Или Настя.
Она смяла только что образовавшиеся на клочке бумаги нарисованные буквы. И усмехнулась.
«Наверное, вот что чувствуют когда-то что-то да начинавшие Писатели. Жуткие муки смущения. Ладно, дружок, живи, выкидывать тебя я не буду. По крайней мере, не сегодня».
Настя не то, чтобы посчитала написанное каким-нибудь ужасным. Она просто изучала собственную реакцию, почти со стороны, после того как скомкала все эти «Давным-давно» одним мановением руки. Это не ее основное занятие, так что отчасти ей было все равно.
«Наверное те, кто пишет что-либо впервые, они на восторженном подъеме, они вовлечены в процесс. Готовятся ли они заранее, или ловят чистое вдохновение?».
Настин же случай самокопания в себе, и взгляда на себя со стороны, начался просто так и не служил сигналом к тому, что это только начало большой книги.
Она написала эти строки просто так. Как она для себя объяснила.
«Ну а теперь…теперь…будет мой личный…ГОЛ!».
И Настя запульнула смятый клочок бумаги в наскоро сымпровизированную «корзину» – это была сушилка для белья, и только. Мама постаралась. Но Настя пододвинула ее так безопасно близко, чтобы не вставать с кресла.   
Кресла в квартире было два. И было два вопроса.
Вопрос первый – в каком из кресел написан клочок рассказа? Это раз.
И вопрос номер два – долетел ли клочок в «корзину»?
«А не все ли вам равно, о, читатели?», только и подумала Настя.
Настя огляделась. Старые обои все еще умоляли про них что-нибудь написать.
«Хотя стоп. У меня же все еще нет читателей. Или уже есть. Надо как бы заранее их заводить. Ха-ха-ха».
Настя подбежала к импровизированной корзине и достала клочок. Да, ей было неважно, есть гол или нет – даже не оценила весь масштаб.
«Все надо делать от сердца. К чему эти вот ваши финалы, ну правда?».
Затем Настя разместилась во втором, зальном, кресле. Ярко по российским меркам, но все же тускло, горел свет.
«Лампочки, темное освещение на вымученных обоях. Да я снова в России 90-х, друзья».
Но мамина сушилка…
Настя знала – если посмотреть на сушилку под другим углом, с другой стороны, то она вспомнит…
«2001 год. Лето. Мамина сушилка. Хрущевка. И вечное лето на улице из звуков и запахов. И иногда из вкусов. И пинков по мячу. И все на чистой импровизации. Чистейшая музыка. Музы-кайф».
Настя даже помнила 1997 год. Еще когда они не переехали в Америку. Целую вечность лет назад.
И в 1997 тоже были запахи. И звуки. И свой свет. И граффити вдоль стены. Ребята постарше пинают мяч ничем не хуже, чем в 2001. Просто…просто 1997 и 2001…это же…целая жизнь…долгие четыре года летели максимально медленно…никуда не спешили. И Настя не спешила. А, спрашивается, зачем? Она всегда придет в самый нужный момент. Даже когда на баскетбольной площадке уже никого не будет.
Настя вернулась мыслями обратно в свой 2003 год, и раскатала клочок бумаги.
«Ладно, сейчас я тебя напишу, мамин ты клочок облачка».
Она тряхнула своими взъерошенными волосами, и продолжила.
«Клочок облачка» распустился, и распрямился, и Настя застрочила на нем.
«Так, мяч, ты подождешь. Корзина во дворе, подождешь. Я пробую себя в новом ремесле. Блин, даже не знаю о чем буду писать. Ну понятно, что, Мамин Ты Клочок Облачка, каждый пишет СВОЮ историю».
Настя закинула ногу на ногу, еще раз тряхнула волосами, ритуала ради. И продолжила.
Одновременно она смотрела по сторонам.
«Ох уж это освещение. Эти обои. Темнота кругом. Хотя Манхэттен. Но зато мама и папа на кухне суетятся. Так, ладно, ближе к тексту».
Настя подумала, что написанное ей ничего не скажет. Но ей было интересно. И она застрочила именно так, как могла:
«Жила-была маленькая девочка, жила она в красивом большом городе Нью-Йорке. Ее отец работал в автомастерской и сводил концы с концами. Как он любил повторять. Но девочка любила ходить в парк и думать, что заходит в Большой Волшебный Лес. Однажды она встретила говорящего пса по имени Симба, и вместе они отправились навстречу необыкновенным приключениям».
- Симба и Настя, друзья навек. Настя и Симба, навек друзья.
«Так я всю свою жизнь опишу. Правда у меня нет никакого Симбы. А если бы и был? Так. Надо сходить за ним в лес».
- Пап! Пап!
- Да? Я чищу морковку, так что говори громче, тут кран все перекрывает.
«Залетела, как пружинка».
Настя забрела на кухню, и стала подтягиваться о коридорную стену.
«Ну правда, как в хрущевке. Даже в Нью-Йорке все напоминает о прошлом. Наверное, это хорошо».
Настя принялась отскакивать от одной коридорной стены к другой.
- Ну ты моя юла, слишком заводная! – Мама улыбнулась, закидывая лук в кастрюлю.
- Тебе точно не надо помочь? Я просто…просто…сижу там, творю что-то.
- Слишком заводная! – отозвался папа. – Мы управимся, доча, ты нам объясни, а чего ты вещи вручную стираешь? Машинка работает.
- Пап, ну хоть в чем-то и я должна выделяться. Не одним баскетболом…ну, ты знаешь…
- Ох, знаю, - папа переглянулся с мамой. – И буду знать это еще долго, это очевидно. Ладно, ты гулять?
- Ага, - промолвила Настя, на ходу заправляя рот печенькой. – Спорту не повредит. Фигуре тоже. Ладно, увидимся!
И Настя полетела. Как порыв ветра. Порыв ветра, который занесло из России.
- Ох, и в кого она такая? – протянул папа.
- Точно не в меня, я в ее годы и близко к мячу не подходила. Только с Володькой иногда играли, и только. В тебя она такая.
- Да, я и баскетбол? Я больше по плаванию был. Да и сейчас еще ого-го!
Но Настя ничего этого уже не слышала – подслушивание было у нее не в чести. Тем более ей было все равно, кто и что там подумает.
Она была на своей волне, и скорее задумывалась, а сколько эта волна весит, и не пережевывала днями напролет, кто и что про нее там скажет.
Настя, юная девочка тринадцати лет, вытащила плеер «всея Руси» из кармана, зарядила любимую песню, нацепила еще живые грязные кроссовки Nike и выпроводила себя через дверь.
«Какая-то соседка вчера восклицала на относительно знакомом английском, что лифт еще дня три не будет работать. Переживем».
 Вот он, родимый холл. Точнее, подъезд, но Настя называла его холл.
Еще три квартиры выходят на этот коридорный коридор.
Свет светит чуть ярче, чем в квартире.
«Ну вот, вырвали провода. Это моя работа, но кто ее сделает вместо меня. Когда-нибудь этой стране конец. Точнее приличному обществу, где люди помогают друг другу».
Слова вырвались из мыслей Насти, слова из какого-то телефильма, который она смотрела недавно, как раз про Манхэттен и про работу электрика в лифте.
«Вообще Нью-Йорк разве моя тема? Я просто плыву по нему, и чувствую себя на своей волне. Нью, или не очень Нью, неважно. Аллилуйя, свет дали. Лифт работает. Но я все равно спущусь вниз по лестнице. Ради приличия, ха-ха-ха».
И Настя, вся в себе, вся на волне, в наушниках, заряженная от своего же мяча, устремилась вниз по местной лестнице, которая начиналась слева от лифта.
«Прыг-скок. Скок-прыг. Интересно, я вообще способна о чем-либо переживать? О ссорах моих родителей? Но у всех родители ссорятся же, это нормально, чего переживать».
Настя выхватила себя из подъезда и осмотрелась.
Разом загудели полчища слоняющихся вправо и влево машин. Особенно желтые такси сновали туда и сюда. «Только что не по воздуху».
Ослепительное, но все-таки еще тоненькое солнце, возвещало о начале раннего утра воскресенья.
«Зато в квартире темень темная».
Позади Насти – огромное вытянутое здание, почти небоскреб. Слева – дорога и марширующие по своим делам люди. Справа – тоже самое. Через шумную дорогу – Манхэттен, Центральный парк.
«А там на дорожке уже бегающие люди. В повязках. Туда-сюда. Легкая одежда. Август 2003 – ты все еще прекрасен».
Настя подошла к ближайшему из светофоров, и стала «ждать чуда», как возвестила зачеркнутая русская надпись на столбе у кнопки. Перехода на ту сторону.
Но все же кругом были люди. Да, чужие. Но люди.
«Интересно, будет ли сегодня Джерри О’ Коннелл на площадке?».
Настя могла бы просто назвать его «Старина Джерри».
«Блин, ну он реально на него похож. И зовут также Джерри. Что с меня взять, я киноманка еще та, ха-ха-ха».
Настя перешла дорогу и уже на ходу забывала, когда она хоть что-либо, во все глаза, смотрела из мира кинематографа, к которому ее пытался пристрастить папа. Не шибко вышло.
И во всем виноват этот мяч.
Настя семенила сквозь Центральный Парк.
«Но он громадный. Гигантский, я бы сказала».
И заодно подумала, что никакого Симбы здесь и близко не выгуливается.
«Ладно, говорящего пса-принца нет. Пусть хоть Джерри О’ Коннелл будет».
Настя пересекла ту часть Парка, которую они как следует обходили с Семьей. Вдоль и поперек.
«И, главное, не сходи с тропы», раздался у нее в мыслях голос папы.
«Ну понятное дело, папа. Все меня так и мечтают чему-то научить. А я просто…плыву по волнам…».
Добежав до конца того зеленого клочка Парка, который содержал в своем «нутре» статую в шляпе, с каретой, кучером, и с парой лошадок, Настя остановилась. Миновав всех прогуливающихся и бегающих людей, она увидела самое заветное.
Через дорогу начиналась та самая баскетбольная площадка.
И это была не площадка во дворе их дома. Это была Та Самая площадка.
Площадка, на которой творились чудеса.
Настя практически перебежала дорогу.
«Чего ей это стоит, право слово».
А взгляд уже горит. Мяч в руке пылает. Наушники сняты. Все же мир — это добрый друг Насти. Заодно машина не собьет.
Но здесь реально творились чудеса.
Настя потрогала сеточку площадки, такую заветную.
Детей вокруг нет. Еще не успели прийти. Придут.
«Здесь видимо только дети правят балом. Больше никто».
И Настя открыла дверь. Тоже заветную. А за ней целый мир.
И Настя принялась за пинание мяча. Это у нее эффектно получалось, это у нее в крови. Наверное, как она решила, в школе надо записаться еще и в секцию по футболу. Может не только к баскетболу у нее страсть.
Мяч все пинался. А Настя все смотрела только на него. Она все пыталась вспомнить, о чем же она думала в ТОТ ДЕНЬ?
Кажется, это было в начале августа. И день был такой же солнечный, как и сегодня. Когда Настя просто обнаружила эту площадку. Словно по зову сердца.
Тогда Насте казалось, что существовала только площадка и сама Настя.
Она тогда поехала по незнакомой ветке метро. Малоизученной. И ветка привела ее на малознакомую станцию метро. Но, главное, в руке, как всегда, у нее был вездесущий мяч.
Настя вернулась к реальности и огляделась – вокруг никого не было. «Джерри» не думал приходить. Но он придет. Значит можно по-прежнему пинать мяч и перекручивать воспоминания прошлого с текущим настоящим.
Тот день был особенным. Повинуясь зову сердца, Настя через незнакомое метро и прибыла на детскую площадку. Заброшенную площадку, как она ее охарактеризовала. И что дальше?
А дальше – здравствуй небо-море-облака.
Дальше она пинала мяч. Пинала, без разбору. И поначалу на площадке же никого не было. Насте тогда казалось, что вокруг вообще не было ничего.
Она просто думала о мяче и…
…и случайная мысль про незнакомого мальчика.
И бац! Через пять секунд появился незнакомый мальчик. И он в точности был такой же, как Настя «его крутила-перекрутила» у себя в голове – Джерри О’ Коннелл.
Право сказать, Джерри не был пределом мечтаний Насти. Он снялся в парочке фильмов - про этих тараканов, еще Миссия на Марс, Останься со мной, и только. Но почему-то Настя о нем подумала.
И этого мальчика правда звали Джерри. Таким было первое «вау» Насти на заброшенной детской площадке. Правда тихое «вау».
«Мало ли сколько «Джерри» бывает в Москве. Особенно говорящих по-русски».
Далее. Следующий день августа 2003 года.
Настя снова вернулась на ту площадку. А Джерри уже был там.
Она по-прежнему невозмутимо перекидывала мяч, парой раз обмолвилась с этим Джерри, он сказал, что он из Нью-Йорка и что там жизнь кипит. Гостит у родни в Москве.
Настя то значения не придала. Но продолжала смотреть на мяч. А в голове крутилось только, что метро в Москве самое чистое метро в мире. И хорошо, что она не в Америке. Но все равно, смотря на мяч, подумала о последствиях, попади она в нью-йоркское метро.
И бац!
Через неделю Настя в субботу мчится на ту самую заброшенную площадку и все чаще замечает, что метро то грязное. Все заляпанное незнакомым граффити. И вообще не похоже на красоту российской столицы.
Но в тот день Настя по-прежнему смотрела только на мяч. Она была увлечена игрой с головой. Да, Джерри играет, но Настя думает только о том, что ее отец получает хорошую работу, и они с матерью, все трое, едут в Нью-Йорк.
А мяч по-прежнему крутится, пока Настя перемалывает свои мысли…
И бац!
На следующий день Настя узнает, что ее отец получает новую должность, и что они будут обеспеченной семьей…
Сколько таких вечеров прошло? Сколько же раз Настя посещала ту заброшенную баскетбольную площадку?
Настя сбилась со счету. Но в эту игру без мяча не играют.
Уже который день августа 2003 года она силилась понять, сколько дней она провела на этой площадке? И что же это? Место исполняет ее мысли и делает их материальными? Или это сила ее мяча?
В конце концов, Настя для себя решила, что все дело в ее целеустремленности и в том, как именно она смотрела на тот мяч. Пока самозабвенно пинала его то левой, то правой.
Только вот некому было объяснить девочке, какова будет цена этой игры.
Она думала только о мяче. О том, как она закидывает его в корзину.
И вот. Они уже переехали в Нью-Йорк. И с каждым желанием Насти мир преображается, переливается все новыми световыми бликами, красками. Но что взамен?
Насте не объяснили. Некому было. Ведь она нашла эту площадку, будучи маленькой девочкой. И так увлеклась перекидыванием мяча из кольца в кольцо, что и не заметила печальных последствий.
«Нет, я не могла ничего отдать взамен. Ну, где это видано? Мы с родителями живем в лучшем городе на планете. Что не так-то?»
Но все же что-то она отдала взамен. И она не поняла что.
Но она все время мыслями возвращалась к той маминой сушилке для белья.
Кажется, это был год 2001. Такой далекий. Особенно по сравнению с 2003.
А Настя все играла. И мир на глазах преображался, становился лучше.
Она занималась любимым делом. С огромной самоотдачей.
…и вот, на дворе уже 2026 год. Но для Насти это все еще тот самый август 2003. Она думает, что она также продолжает играть в мяч. А родители все также сидят дома и готовят ее любимую еду.
И все ведь хорошо.
Только никто, никто из взрослых, не стоял рядом с Настей и не сумел ей объяснить, что детская площадка то была волшебная.
Что, попадя в запретную часть города, Настя так сильно увлеклась игрой в мяч, что четверть жизни пролетела как один миг.
Что она настолько увлеклась делом всей ее жизни, что действительно побывала в Нью-Йорке и дело ее жизни сделало все, чтобы она была счастлива.
Но она настолько увлеклась делом всей жизни, что не заметила, что мамина сушилка уже не сушит белье. Или уже не так сушит. И что на дворе уже не 2001 год. Не то золотое беспечное лето.
Нет, Насте сейчас хорошо. И беспечно.
Но она не знала, что та детская баскетбольная площадка даст ей все, исполнит ее желания, Настя будет самозабвенно играть в любимую игру и превратит это в работу.
Но никто из взрослых не стоял рядом в тот день и не прошептал ей на ухо, что взамен площадка потребует отдать самое ценное.
И самым ценным было время. Время, которое пролетело как песок сквозь пальцы.
Настя огляделась по сторонам. Взрослая 37-летняя девушка.
«Нет, все ведь хорошо. Сейчас по-прежнему август 2003 года. Я играю в любимую игру. А родители готовят что-то дома и зовут меня к семейному столу».
Все хорошо. И Настя ударила по мячу со всей силы.
Бац! Мимо. Не беда. Может даже хорошо. Главное ведь не победа. Не конечная цель. А путь к ней. Участие. Ведь, если ты у конечной цели, то твой путь отчасти завершен. Так пусть же он продолжается всегда!