Особое поручение Глава 6 Нелепая взятка

    Грета Лауфер не имела дипломатического статуса. Она работала в Москве под журналистской легендой и выполняла задания разведывательной службы ФРГ, серьёзно рискуя свободой в случае малейшего провала. Брак с Павловым — сыном влиятельного железнодорожного чиновника — изначально задумывался её кураторами как надёжная ширма от пристального внимания контрразведки. Этот союз должен был демонстрировать полную лояльность Греты стране мужа, её глубокое уважение к советской власти и существующим законам.
     Действенность и правильность подобного прикрытия Лауфер, как ей казалось, ощущала постоянно. Внимание органов госбезопасности выглядело подчёркнуто выборочным. Чекисты проявляли к ней интерес в основном тогда, когда она как журналист «Штерна» участвовала в официальных политических мероприятиях или встречалась с коллегами из западных стран. Грета не раз замечала за собой хвост, но эта слежка, надо признать, велась нарочито открыто. Всё это разительно отличалось от жесточайшего «колпака», под которым спецслужбы держали её коллег, имевших дипломатические паспорта.
     Роковая ошибка, допущенная немецкой разведкой при разработке прикрытия через замужество, заключалась в банальном незнании советских реалий. Брак гражданки из капстраны НАТО с советским подданным всегда воспринимался властями крайне негативно. А уж если речь шла о номенклатурном железнодорожном начальнике, имеющем прямой доступ к государственной тайне, — и подавно. Лауфер и её кураторам в Бонне было невдомёк, что с первого дня появления в Москве она находилась под круглосуточным негласным надзором, а каждое её действие скрупулёзно фиксировалось и анализировалось на Лубянке.
     Успешное внедрение в журналистскую деятельность и, что немаловажно, в закрытое столичное писательское сообщество, где немка уже чувствовала себя как рыба во воде, сыграли с ней злую шутку. Почти богемная жизнь, обожающий супруг, полное отсутствие бытовых и финансовых проблем со временем притупили её бдительность. Расслабившись, Грета начала совершать один тактический просчёт за другим.
     Среди её главных промахов были регулярные встречи в отсутствие мужа с его подчинёнными и сотрудниками Министерства путей сообщения, а также слишком активное общение с писателями и журналистами, чьи взгляды явно расходились с официальной линией партии. Добавьте к этому нелицеприятные характеристики советского строя в частных беседах и подозрительный информационный интерес к темам, никак не связанным с редакционными заданиями журнала «Штерн». Всё это лишь сильнее обостряло внимание контрразведки к её персоне.
     Прокурорская проверка в Ховрино поначалу была воспринята Лауфер как очередная бюрократическая рутина, элемент пресловутого «социалистического контроля и учёта», который никоим образом не должен был повлиять на положение её мужа. Однако субботняя встреча Павлова с прокурором в отделении дороги, закончившаяся для него немедленным строгим выговором, свидетельствовала об обратном.
     После экстренного вечернего совещания у Уманского Лауфер встретила супруга  уже в совершенно подавленном состоянии. В машине Александр всё время молчал. С чувством панической тревоги на лице он отрешённо сидел, погружённый в свои мысли, и неподвижно смотрел в одну точку.
     Уже дома, с раздражением и в двух словах, он процедил, что буквально со следующего утра вводится тотальный контроль руководства отделения дороги за безаварийным вагонооборотом на станции. Но страшнее было другое: Тросян потребовал, невзирая на воскресный день, предоставить к утру все материалы по происшествиям за последние два месяца, включая личные дела причастных к авариям работников. Попросив до утра его не беспокоить, Павлов, даже не притронувшись к ужину, ушёл спать.
     Со всей очевидностью Лауфер осознала: возникла смертельная угроза для всей её годовой работы в Москве. Под ударом оказалось всё — от только-только наложенного сбора секретных данных в Ховрино до планируемого там же через неделю крупного диверсионного акта...

      — Вот так новости, Грета... Как снег на голову, — тихо произнесла Ланге, встревоженно посмотрев на Лауфер. — Удивительно точна эта русская поговорка. Она как нельзя лучше описывает внезапно возникшее препятствие. Неслучайно я собираю и запоминаю местный фольклор.
     Поздним субботним вечером шпионки сидели в специальной изолированной комнате без окон в глубине здания посольства ФРГ. Помещение было оборудовано звукопоглощающими материалами, рассеивающими звуковые волны, а внутри непрерывно работал генератор помех для подавления любых радиосигналов и съема информации.
     — В чём причина столь внезапного вмешательства прокуратуры в деятельность станции? — спросила Хана.
     — Советская прокуратура, в отличие от нашей, вправе по своему усмотрению проверить работу абсолютно любой организации в этой стране, — Лауфер недоуменно покачала головой. — Точный повод её неожиданного внимания к разрабатываемому нами объекту пока не известен. Проверяющий прокурор — Тросян его фамилия, я запомнила — официально сообщил, что цели чисто ознакомительные, перед большой комплексной ревизией всех сортировочных станций Московского узла. Но можно ли верить его словам? Я сомневаюсь. Павлов, например, не верит. Он считает, что до его увольнения остались считаные дни.
     — В нашей ситуации карьера твоего мужа — это меньшее, что должно нас интересовать, — отмахнулась Ланге. — Даже хорошо, что моя встреча с ним в Переделкине не состоялась, зря мы её планировали. Рассчитывать на его вербовку всё равно не приходилось. Его неосознанное содействие в твоем внедрении в железнодорожную среду и так полностью оправдывает факт вашего замужества. Меня сейчас тревожит лишь одно: не допустили ли мы просчёт в искусственном создании аварийных ситуаций в Ховрино, слишком рано «спустив с поводка» Деркача? Не привлекли ли мы этим излишнего внимания к самому Звягинцеву?
     Ланге не скрывала своего глубокого беспокойства.
     — Согласна, пока одни вопросы, а времени на правильные ответы уже не остаётся, — медленно проговорила Лауфер. — Я пыталась аккуратно разузнать у Павлова о возможности его отца как-то повлиять на прокуратуру через Министерство, но получила категорический отказ. Единственное, что у нас остаётся — это каким-то образом отложить или сорвать проверку Тросяна хотя бы на неделю, до запланированной нами акции на станции.
     — И каким же образом?
     — Нужно жестко дискредитировать этого Тросяна, выставить его в неблаговидном свете и поймать за получением взятки. Мы же знаем, как негативно в Германии, да и во всей Европе, относятся к подобным вещам. А уж в Советском Союзе, думаю, реакция будет ещё жестче: как к грубому нарушению не только уголовного кодекса, но и фундаментальных принципов коммунистической морали.
      — Именно об этом я тоже думала и уже предприняла определённые действия, — кивнула Лауфер. — С учётом прокурорской проверки у нас больше нет недели на подготовку акции. Диверсия должна быть осуществлена в день рабочей смены Деркача, то есть в ближайший вторник. Мы обязаны отвлечь от него внимание и уже в понедельник полностью опорочить этого ретивого прокурора.
     — Получается, организационный день у нас всего один — воскресенье?
     — Да, времени в обрез. Но нам нужно лишь юридически зафиксировать факт дачи взятки Тросяну. Пока власти начнут разбираться, проверка будет немедленно остановлена. И, надеюсь, не на один день. В этой связи используй Алейник для непосредственной передачи денег. С учётом планируемой на вторник акции тема сбора информации по передвижениям опасных грузов через неё всё равно закрыта, и дальнейшая судьба этой женщины нас больше не интересует. Тем более что она свято убеждена в долгосрочном сотрудничестве, искренней дружбе с тобой и открывшихся щедрых материальных перспективах. Она сделает всё, что мы прикажем. До сих пор удивляюсь, как стремительно ты завербовала жену заместителя начальника станции Ховрино.
     Хана Ланге удовлетворённо улыбнулась и продолжила инструктаж:
     — Кроме того, завтра, в воскресенье, в районе одиннадцати утра оставайся у себя в корпункте и жди моего помощника Мозера. Ты его знаешь. С утра он конфиденциально встретится с московским адвокатом Нодельманом, возьмёт у него образец заявления для обращения в милицию и получит чёткие инструкции для Алейник по процедуре передачи взятки Тросяну. Обо всём этом ты подробно проинформируешь её на встрече. Нодельман давно негласно сотрудничает с нашим посольством по вопросам советского законодательства. Он безгранично признателен нам за помощь в эмиграции его близких родственников в Израиль и охотно помогает по интересующим нас вопросам. Он же определится с «прикормленными» им чинами в милиции по всем нюансам оформления этой ловушки. Завтра же вы передадите заявление Алейник в дежурную часть того подразделения, на которое он укажет.
     Лауфер внимательно слушала, фиксируя каждую деталь.
     — И ещё, — добавила Ланге. — Определена цена вопроса — двадцать тысяч рублей. Для советских людей сумма просто астрономическая, вдруг Тросян и впрямь соблазнится и возьмёт? Деньги подготовлены, ты заберёшь их перед уходом. Со временем встречи с Алейник определись во второй половине дня. Я же полностью займусь обеспечением нашей силовой акции на вторник. Завтра предстоит тяжёлый и ответственный день. Удачи нам...
 
     В воскресенье, второго июня, около двадцати часов Тросян вместе с Кругловым вошли в кабинет Акимова в здании на Малой Лубянке.
     — Вовремя вы, хорошо, — Акимов вышел из-за стола и крепко пожал им руки. — Сейчас подойдёт следователь, и мы обсудим неизвестные вам с Кругловым сегодняшние события. Располагайтесь, сейчас принесут чай. А вот и Владимир Иванович.
В кабинет вошел незнакомый Тросяну мужчина в строгом чёрном костюме.
     — Знакомьтесь, это следователь по особо важным делам Ковалёв, — представил его подполковник. Тросян и Круглов обменялись с ним рукопожатиями. — Нами возбуждено уголовное дело по признакам преступных действий, посягающих на государственную безопасность страны. Наше предположение о подготовке иностранными спецслужбами диверсионного акта на станции Ховрино нашло полное и документальное подтверждение. В девять часов утра при закладке в тайник взрывного устройства с поличным была задержана Хана Ланге из разведывательной резидентуры западногерманского посольства, а в одиннадцать часов — и её связная Вера Белова. Если Ланге, пользуясь своим дипломатическим иммунитетом, пока упорно молчит, то Белову удалось разговорить. Правда, поначалу далеко не до конца.
     — Много времени ушло на официальные процессуальные процедуры в отношении Ланге, поэтому с Беловой я встретился только в середине дня, — вступил в разговор Ковалёв. — Она начала давать признательные показания, но крайне дозированно. Вначале покаялась в сотрудничестве с немецкой разведкой в лице Ланге, но заявила, будто не знает, зачем её вызвали на загородную встречу. Потом изобразила раскаяние и рассказала об обязательстве доставить некий свёрток в гаражный кооператив в Солнцево на машине, оставленной для неё вблизи платформы Победа. Затем созналась, что истинным поручением была передача посылки неизвестному ей человеку.
     — И только в районе тринадцати часов, — с явным раздражением в голосе продолжил Ковалёв, — она, вновь разыграв фальшивую откровенность, сообщила, что должна была передать ключи от той самой машины в четырнадцать часов в столовой ГУМа конечному исполнителю. И перечислила его весьма приблизительные приметы.
     — На момент так называемого откровения Беловой до планируемой встречи оставалось всего тридцать пять минут, — вновь подключился Акимов. — Мы экстренно связались с нашим подразделением, обеспечивающим безопасность в ГУМе. Двое дежуривших там молодых сотрудников были мгновенно ориентированы на розыск человека по весьма скудным приметам. Ребята справились отлично, безошибочно вычислив его в переполненном зале столовой. Но и объект, судя по всему, оказался тёртым волком — он сразу распознал в них оперативников. Произошло непоправимое. Когда наша группа захвата в четырнадцать часов десять минут ворвалась в помещение Столовой № 57, объект уже ушёл. На полу лежали наши сотрудники, им оказывали экстренную медицинскую помощь. У одного — тяжелейшая черепно-мозговая травма, у другого — раздроблен коленный сустав, парень гарантированно останется инвалидом. А привлечённый ими на помощь сержант милиции был убит на месте профессиональным ударом в кадык. Преступник исчез, объявленный план перехвата результатов не дал.
     Тяжело вздохнув, слово снова взял следователь Ковалёв:
     — Около пятнадцати часов я возобновил допрос Беловой. Узнав о трупах и раненых в ГУМе, она забилась в истерике, после чего наконец-то назвала имя. Им оказался бригадир составителей поездов станции Ховрино Сергей Звягинцев. Забегая вперёд, скажу: эти дозированные признания Беловой, из-за которых мы упустили драгоценное время, будут расценены следствием как умышленное отягчающее её вину обстоятельство.
     Ковалёв открыл свежую папку:
     — Эксперты-криминалисты сработали на пределе возможностей. Отпечатки пальцев, экстренно снятые при обыске квартиры этого составителя в Дегунино, полностью совпали со следами, оставленными убийцей на стакане в столовой ГУМа. А около восемнадцати часов сотрудники архива совершили невозможное — вручную перерыв тысячи карточек военной поры, они обнаружили эти же отпечатки в дактилоскопической базе данных. Они принадлежат особо опасному военному преступнику Петру Деркачу. Как лицо, добровольно перешедшее на сторону врага и совершившее тройное убийство офицера «Смерша» и конвоиров при побеге, он был заочно приговорён к расстрелу Военным трибуналом Четвёртой ударной армии Волховского фронта ещё седьмого декабря тысяча девятьсот сорок третьего года. Уголовное дело уже извлечено из спецхрана Комитета, а его личное дело доставят нам из Центрального архива Министерства обороны в Подольске.
     Пётр Деркач объявлен во Всесоюзный розыск.   
     — И это ещё далеко не все события сегодняшнего дня, о которых вы не знали, — покачал; головой Акимов. — Два часа назад была задержана Грета Лауфер. Усиленные меры негласного наблюдения за ней принесли свои плоды. До двадцати трёх часов субботы — в общей сложности больше трёх часов — она находилась на территории своего посольства. А сегодня с утра немка проявила необычную, лихорадочную активность. В начале двенадцатого в корпункте «Штерна» её посетил секретарь-референт немецкой дипмиссии Карл Мозер. А в районе четырнадцати часов на улице Вавилова к ней в машину, прямо у своего дома, подсела Валентина Алейник — жена заместителя начальника станции Ховрино. В руках у неё был тяжёлый чёрный дипломат.
     Подполковник пододвинул к себе чашку с чаем:
     — Нигде не задерживаясь, они проехали к магазину «Берёзка» в районе метро «Академическая», где безвылазно пробыли почти два часа. Когда женщины вышли на улицу, у Алейник в руках красовались две огромные фирменные сумки. Как мы впоследствии установили, Лауфер щедро оплатила покупку норковой шубы, импортной дублёнки, двух пар дефицитных зимних сапог, нескольких флаконов дорогих духов и французской косметики. Лауфер довезла сообщницу обратно, и та потащила подарки домой — но уже без дипломата. Обо всём немедленно доложили генералу Малышеву. Было установлено, что «Ауди» Лауфер движется по улице Косыгина, намереваясь прорваться к посольству ФРГ. Генерал отдал приказ на задержание. На Мосфильмовской улице наши ребята ювелирно создали искусственную аварийную ситуацию, полностью заблокировав въезд автомобилей на территорию дипломатического городка. Лауфер вынуждена была выйти из машины с дипломатом Алейник в руках, тут её и взяли. Внутри кейса оказались совершенно секретные документы Министерства путей сообщения о прохождении стратегических и опасных военных грузов через станцию Ховрино за весь прошедший год — с точными наименованиями, данными отправителей и получателей.
     — Сейчас Лауфер находится в следственном изоляторе Лефортово, — жёстко подытожил следователь Ковалёв. — Завтра с утра я лично приступлю к её допросу, предъявлю официальное обвинение в шпионаже и подпишу постановление об аресте. Но давайте вернёмся к текущему положению дел на железнодорожном узле. Прошу вас, Иван Дмитриевич, введите меня в курс дела. Мне необходимо детально знать, какие экстренные меры приняты на станции для предупреждения аварийности при переработке вагонов со спецгрузами и как сейчас обстоят дела с охраной территории?
    Тросян, сосредоточенно и молча слушавший сообщения Акимова и Ковалёва, заговорил:
     — Мы с Олегом под большим впечатлением от вашей информации. — Круглов согласно покивал головой. — На станции Ховрино мы сегодня находились с восьми утра, и если бы не это экстренное ночное совещание, до сих пор оставались бы там. Первую половину дня провели вместе с Уманским: встретились со всеми, кто причастен к организации маневровых и сортировочных работ. Любой его производственный инструктаж я лично сопровождал жёстким разъяснением требований действующего законодательства о безопасности движения поездов и видах уголовной ответственности за его нарушение. Мы побывали на обеих сортировочных горках, выборочно осмотрели другие станционные объекты. Не буду загружать вас техническими подробностями, скажу лишь одно: сейчас станция работает чётко и надёжно. Всю неделю для усиления контроля там поочерёдно будут круглосуточно дежурить главный ревизор по безопасности или начальник отдела движения отделения дороги.
     Прокурор перелистнул страницу своего блокнота:
     — В середине дня вместе с руководством Линейного отдела милиции на станции Москва-Ленинградская и третьего отряда военизированной охраны Октябрьской железной дороги мы детально обсудили усиление режима. С сегодняшнего дня с периодичностью раз в час начнётся патрулирование всего внутреннего периметра станции. Для этого созданы мобильные оперативные группы в составе сотрудников транспортной милиции, вооружённых пистолетами Макарова, и бойцов ВОХР с револьверами Наган и карабинами Симонова. Пропускной режим резко усилен. Работники, не входящие в текущую дежурную смену, на территорию не допускаются. Вход в административное здание для посторонних полностью закрыт: помимо стрелка ВОХР на КПП внутри здания теперь постоянно дежурят двое сотрудников милиции. Всего со завтрашнего дня безопасность узла будут круглосуточно обеспечивать двадцать пять вооружённых бойцов, готовых к немедленному вмешательству по первому сигналу.
     Иван Дмитриевич на секунду задумался:
     — С начальника станции Павлова я уже затребовал огромный пакет документов. При этом он несколько раз явно порывался заговорить со мной наедине, но в последний момент уклонялся. Нам с Олегом выделили просторную комнату на первом этаже, где мы завтра с утра и развернём рабочий штаб. Кстати, документы по перевозкам опасных грузов и необходимые письменные пояснения мне должна будет представить их главный специалист Алейник. Я пока не знаю её имени. Не та ли это самая «подружка» Лауфер и жена заместителя начальника станции, о которой вы только что говорили?
     - Владимир Иванович, — Тросян посмотрел на Ковалёва, — было бы очень правильно фиксировать моё общение с работниками станции на магнитный носитель. Завтра ко мне вызвана большая часть управленческого аппарата Ховрино. Наверняка эти аудиозаписи пригодятся следствию. Если вы поддерживаете идею, необходимо вынести соответствующее процессуальное постановление, чтобы плёнки имели законную доказательственную силу в суде.
     — Да, Алейник — как раз та самая Валентина, о которой я докладывал, — подтвердил следователь Ковалёв. — Нами принято решение пока её не задерживать, чтобы полностью вскрыть её контакты. Сейчас она под жесточайшим негласным надзором, как и её муж. А вашу идею с магнитофоном я целиком поддерживаю, постановление вынесу прямо сейчас. У меня только одно уточнение к Александру Павловичу, — Ковалёв повернулся к подполковнику Акимову. — Ваши технари успеют к утреннему приёму смонтировать скрытую аппаратуру в Ховрино?
     — Иван Дмитриевич, во сколько у вас завтра первая встреча? В десять утра? — деловито уточнил Акимов. — Успеем, тут нет никаких сомнений. Наша техническая служба развернёт скрытые микрофоны до начала рабочего дня.
     — И последнее, — Ковалёв внимательно посмотрел на Тросяна и Круглова. — Приказом начальника следственного управления для расследования этого дела официально создана следственно-оперативная группа в составе следователей и оперативников КГБ. Я назначен её руководителем. Круглов, ты с этой минуты включён в наш состав. На период прокурорской проверки твоей главной обязанностью остаётся личная безопасность Ивана Дмитриевича. Однако попутно ты будешь выполнять мои прямые поручения касательно деятельности станции и отделения дороги. Вникай во всё, фиксируй, запоминай. Кстати, запиши мой личный номер пейджера — знаю, пейджер Акимова у тебя уже есть. При малейшей оперативной необходимости или угрозе немедленно связывайся со мной через оператора.
     — И ещё, — подытожил Акимов, поднимаясь со стула. — Предлагаю наше следующее координационное совещание в этом же составе перенести на завтра, на десять вечера, с учётом крайне плотного графика следственных действий. Возражений нет? Вот и отлично. Всем два часа на сон — и за работу.
   
     В понедельник ровно в девять часов утра Тросян и Круглов уже сидели в просторном кабинете на первом этаже трёхэтажного кирпичного здания администрации станции Ховрино. Комната площадью около тридцати квадратных метров, с высокими потолками и двумя большими окнами, дышала основательностью довоенной постройки. Простенок между окнами был заставлен тяжёлыми архивными шкафами, которые фактически делили помещение на две части. Тросян расположился в первой половине, как раз напротив входной двери. На его массивном столе не было ничего лишнего — лишь телефонный аппарат, пишущая машинка «Robotron» и аккуратная стопка чистой белой бумаги.
     После короткого стука в дверь в кабинет вошёл начальник станции Павлов. Вид у него был подавленный, в движениях сквозила явная боязнь.
     — Иван Дмитриевич, здравствуйте. Могу я с вами поговорить? Вчера ещё хотел, да так и не решился...
     — Конечно, Александр Михайлович. Если только накоротке и при условии, что вы отвлекаетесь не в ущерб оперативной работе узла, — Тросян испытующе посмотрел на начальника станции. — У меня сегодня совсем нет времени, с вами я планировал встретиться во второй половине дня.
     — Извините, что не вовремя, — Павлов нервно переступил с ноги на ногу. — Сейчас на станции находится начальник отдела движения Анисимова. В восемь утра мы совместно провели подробный инструктаж со всеми работниками дежурной смены, станция функционирует в штатном режиме. Все необходимые условия для сотрудников транспортной милиции и военизированной охраны созданы. У меня личный вопрос, Иван Дмитриевич. Но он чрезвычайно важный, я обязан вам обо всём рассказать.
     — Продолжайте.
     — Вы ведь знаете, что я женат на гражданке ФРГ Грете Лауфер, руководителе московского корпункта журнала «Штерн». Так вот, за последние два месяца наши отношения, как мне сейчас кажется, из близких семейных превратились в чисто деловые. С её стороны они направлены, думаю, на выявление закрытых обстоятельств работы моей станции — тех, что не подлежат никакой огласке. В воскресенье утром у меня с ней произошёл крайне нелицеприятный разговор, настоящий скандал. В сердцах Грета выкрикнула, что мне пора определяться, с кем оставаться: с ней, помогая ей во всём, или в этой разваливающейся стране. Больше я её не видел, ночевать домой она не приходила. Поэтому...
     — Павлов, достаточно, — жёстко остановил его Тросян. Прокурор придвинул к себе чистые листы. — У вас есть полчаса свободного времени? Отлично. Тогда садитесь за стол, вот вам бумага и ручка. В официальном обращении на моё имя вы в мельчайших подробностях, по пунктам опишете все свои сомнения, факты и предположения. Олег Евгеньевич, проводите Павлова, — кивнул он Круглову, указав на уединённый стол, скрытый за архивными шкафами в глубине комнаты.
     Когда через пять минут, аккуратно постучав, в комнату вошла высокая, стройная, черноволосая женщина с миловидными чертами лица немногим за тридцать, она увидела только сидящего за столом прокурора. В руках она держала объёмистую коричневую кожаную папку на молнии.
     — Здравствуйте. Вы Тросян Иван Дмитриевич? — вежливо спросила она. — Я Алейник Валентина Борисовна, главный специалист станции. В моём ведении находится обработка поступающих документов с опасными и разрядными грузами. По поручению начальника станции я должна подготовить для вас справку по этим перевозкам.
     — Скажите, Валентина Борисовна, а кем вам приходится заместитель начальника станции Юрий Алейник? — без предисловий спросил Иван Дмитриевич.
     — Он мой муж, — удивлённо моргнула женщина.
     — Вы подчиняетесь ему по службе?
     — Да, он мой непосредственный начальник.
     — В таком случае, сегодня для одного из вас — последний рабочий день, — жёстко и спокойно отрезал Тросян. — Будет принято решение об увольнении, поскольку вакантных должностей для перевода на станции не имеется. В соответствии со статьёй двадцатой КЗоТ РСФСР категорически запрещается совместная служба на одном государственном предприятии супругов, если их деятельность связана с непосредственной подчинённостью или подконтрольностью одного из них другому. Я ещё буду тщательно разбираться, почему и кем было допущено столь грубое нарушение закона, и обязательно привлеку виновных к ответственности.
     Полностью сбитая с толку, растерявшаяся Алейник промямлила:
     — Так что же... мне не нужно готовить документы?
     — Уточняйте этот вопрос у начальника станции. Если у вас всё, больше я вас не задерживаю.
     Алейник оставалась стоять посреди кабинета в полном замешательстве. В этот момент на столе Тросяна резко зазвонил телефон. Прокурор снял трубку, молча выслушал дежурного на КПП и с удивлённым лицом разрешил пропустить кого-то в здание администрации.
     — Иван Дмитриевич, — неуверенно, сбивающимся от волнения голосом проговорила Алейник, — у меня есть ещё одно поручение... Передать вам вот эту папку.
     — Чьё поручение? — Тросян прищурился.
     — Начальника станции Павлова.
     — Неужели? И что же там?
     — Там запрошенные вами дополнительные документы, в полном объёме, — Алейник дрожащими руками сделала шаг вперёд и положила тяжёлую кожаную папку на стол прямо перед прокурором.
     Тросян внутренне напрягся как натянутая струна, интуитивно почувствовав явную, смертельно опасную провокацию. Он не успел произнести ни слова, как тяжёлая дверь кабинета без всякого стука распахнулась, и в комнату стремительно вошли четверо мужчин в штатском, двое из них в милицейской форме.
    — Вы Тросян Иван Дмитриевич, следователь Московско-Октябрьской транспортной прокуратуры? — требовательно спросил старший из вошедших, мужчина лет сорока с явными похмельными штрихами на лице.
     — А кто спрашивает? — спокойно поинтересовался Тросян, откинувшись на спинку стула.
     — Я старший инспектор уголовного розыска капитан Рогожин. Со мной инспектор УгРо лейтенант Сёмин и двое понятых.
     — Так вы из УВД Гагаринского района Москвы, как мне только что доложили по телефону с КПП?
     — Да, мы...
     — Погодите, — Тросян приподнял руку. — Во-первых, я не следователь той прокуратуры, которую вы сейчас назвали.
     — Как это? Но вы же Тросян? Предъявите ваши документы!
     — И с какой это стати? Что вы вообще делаете на территории железной дороги? Зря я, наверное, разрешил дежурному пропустить вас ко мне, — Тросяну уже до конца стала понятна топорная направленность шпионской провокации, и он начал откровенно насмехаться над визитёрами.
     — У нас на руках официальное заявление о вымогательстве вами взятки в крупном размере у начальника станции Ховрино Павлова! — повысил голос Рогожин, теряя напускную уверенность. — Откройте лежащую перед вами папку, достаньте деньги и чистосердечно признайтесь!
     Тросян едва заметно качнул головой Круглову, который вопросительно и напряжённо смотрел на него из-за архивного шкафа, давая знак пока не вмешиваться.
     — Повторяю: я не следователь, — с улыбкой произнёс Тросян. — Вы не знаете, кто я, и вам совершенно не понятен даже повод для вымогательства взятки. Откуда вашему ведомству вообще стало известно о намечающемся «взяточном событии»?
     — Это не ваше дело! Прекратите препятствовать законным требованиям оперативных сотрудников милиции! — рявкнул Рогожин, багровея.
     — Нет, как раз моё, капитан милиции, — Тросян резко посерьёзнел, и в его голосе зазвучал металл. — Вы всё же потрудитесь объяснить, что делают оперативники уголовного розыска Гагаринского района на территории станции Ховрино, подведомственной Московскому управлению внутренних дел на железнодорожном транспорте? При том, что сама станция географически прилегает к Ленинградскому району Москвы? Я уж не говорю о том, что вопросы подкупа, должностной продажности и провокаций в отношении работников прокуратуры находятся в исключительной компетенции органов КГБ.
     Совершенно ошарашенные "незваные гости" застыли посреди кабинета, переглядываясь и не зная, что сказать.   
     Возникла тяжёлая минутная пауза, которую наконец прервал Рогожин:
     — У нас на руках заявление присутствующей здесь гражданки Алейник, поданное по месту её жительства. Она сообщает о вымогательстве вами у гражданина Павлова взятки в размере двадцати тысяч рублей.
     — Вы вообще вменяемые люди? Вы сами-то хоть понимаете, какой бред сейчас несёте? — Тросян уже не скрывал своего глубокого раздражения. Он резко повернулся к побледневшей женщине: — Алейник, вы действительно подали это заявление? Когда? При чём здесь вообще вы?!
     — Вчера вечером подала... Около семнадцати часов, в дежурную часть Гагаринского УВД, — окончательно разрыдавшись, Валентина практически упала на стоящий рядом стул. — Меня заставили!
     — Всё, просто невыносимо больше участвовать в этом разыгрываемом вами фарсе, — Тросян резко поднялся во весь рост. — Вы, пока ещё сотрудники милиции, вклинились в проведение государственной проверки по вопросам обеспечения безопасности страны, а также грубо мешаете расследованию уголовного дела, которое ведут органы Комитета госбезопасности. Сам я — начальник отдела общего надзора Московской транспортной прокуратуры, именно тот, кто эту проверку и возглавляет. Здесь со мной в кабинете находится оперативный сотрудник центрального аппарата КГБ СССР старший лейтенант Круглов, входящий в состав следственно-оперативной группы и обладающий всеми полномочиями. Более того, в помещении осуществляется непрерывная аудиозапись всего происходящего, а вашу околесицу о «вымогательстве» своими ушами только что слышал сам начальник станции Павлов!
     Из-за архивного шкафа, сопровождаемый Кругловым, медленно вышел Александр Павлов. Увидев мужа своей покровительницы-Греты Лауфер, Алейник едва не потеряла сознание.
     — Товарищ Круглов, приступайте к своим непосредственным обязанностям, — распорядился Тросян.
     Круглов уже жёстко стоял перед растерявшимися милиционерами, держа правую руку на массивной рукоятке автоматического пистолета Стечкина под расстёгнутым летним пиджаком.   
     — Все четверо, а также гражданка Алейник, задерживаетесь до прибытия руководителя следственной группы. Он уже в пути, — отрывисто проговорил он. — Капитан Рогожин, лейтенант Сёмин, предлагаю немедленно сдать табельное оружие и служебные удостоверения. Предупреждаю: в случае малейшего сопротивления буду стрелять на поражение.
     Совершенно раздавленные, понимающие, под какую расстрельную статью за измену и соучастие в шпионаже они только что влетели, гагаринские оперативники беспрекословно подчинились. Рогожин и Семин дрожащими руками выложил на стол свои Макаровы и красные удостоверения...
     По сигналу Тросяна в кабинет быстро вошли двое дежуривших в коридоре вооружённых сержантов транспортной милиции. Они защёлкнули на запястьях Рогожина, Сёмина и бьющейся в истерике Алейник стальные наручники и вывели их из комнаты. Двум насмерть перепуганным понятым было приказано тихо сидеть в коридоре и ждать следователя...   

     — Вот так поворот сюжета, как говорится, — Акимов задумчиво посмотрел на Тросяна и Круглова. — Это я о взяточной провокации в отношении вас, Иван Дмитриевич, организованной немецкой разведкой. Примитивно организованной, надо признать. Совершенно очевидно, что её главной целью была приостановка вашей проверки. Но вот зачем им это понадобилось — именно этот вопрос нас сейчас больше всего и тревожит. Ковалёв сейчас предметно занимается этим направлением, потому и не смог присутствовать на нашем позднем совещании. Уже установлено, что содействовал подготовке липового заявления Алейник в милицию московский адвокат Нодельман. А обеспечил реализацию этой фальшивки, да так нагло, просто презирая требования закона, кто-то из руководства УВД Гагаринского района. Конечно, этого покровителя мы установим и привлечём к уголовной ответственности, как и уже известных вам инспекторов уголовного розыска вместе с Валентиной Алейник.
     Подполковник помрачнел, пододвинув к Ивану Дмитриевичу тонкую папку:
     — Для вашего сведения сообщаю также, что все наши действия по розыску Деркача пока, увы, безрезультатны. Вот его свежие фотографии со стенда личного дела — оставьте себе, запомните лицо. Ещё одно: принято жёсткое решение — в случае даже малейшего намёка на сопротивление со стороны Деркача при задержании применять оружие на поражение. И последнее, Иван Дмитриевич: вы закончили изучение документов? Сколько вам ещё нужно времени на полное завершение проверки?
     — Очень надеюсь, что завтра я выйду на обобщение её результатов, подготовку итоговой справки и прокурорского представления на имя начальника Октябрьской железной дороги, — ответил Тросян. — Правда, нужно ещё свести воедино и оценить данные по хищениям и несохранным перевозкам. Думаю, на всё про всё потребуется дня три. А для немедленного увольнения с работы Павлова фактуры предостаточно. Наше законное требование об этом начальник отделения дороги Уманский исполнит незамедлительно.
     — Какой необычный оборот: «фактура для увольнения», — устало улыбнулся Акимов.
     — Мне тоже нравится, у этого выражения есть своя предыстория, — заулыбался в ответ Тросян. — Пару лет назад я выполнял отдельное поручение следователя Дальневосточной транспортной прокуратуры — допрашивал двух работников станции Космос, которая обеспечивает материальное снабжение аэропорта Домодедово. Так вот, начальником этой станции оказался известный поэт-пародист Вячеслав Орлов. Я сразу узнал его, он ведь нередко участвовал в телепередаче «Вокруг смеха». Прощаясь, он подарил мне свой авторский сборник «Не смехом единым» с очень точной дарственной надписью. Я её на всю жизнь запомнил: «Ивану Дмитриевичу, с уважением. Нужна хорошая фактура, чтобы хорошо работала прокуратура». Вот с того самого времени я этот оборот активно и применяю.
      В кабинете раздался дружный смех, снявший дневное напряжение.
     — Так принесите нам как-нибудь почитать этот сборник! — попросил Акимов.
     — Обязательно принесу, — вздохнул Тросян, поднимаясь со стула. — Мне бы только домой, наконец попасть...

Продолжение следует