Процесс. Глава 24. Приговор

Октябрьский зал Дома Союзов 13 марта 1938 года был полон до отказа. Величественный зал с хрустальными люстрами и красным бархатом гудел от подавленного напряжения. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахом одеколона, махорки и страха. Вся эта пышность была лишь декорацией для театра жестокости.

На скамье подсудимых сидели призраки. Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, Шарангович и другие. Они сохраняли подобие человеческого облика — были выбриты, в выглаженных костюмах, но их лица были серыми масками, а глаза смотрели в пустоту или в себя. Каждого окружали охранники.

Андрей Вышинский, Главный государственный обвинитель, занимал центральное место. Он был не просто юристом — он был главным режиссёром и актёром этого спектакля. Его фигура доминировала, голос то язвил, то взмывал до пафоса, то переходил на леденящий шёпот, который микрофоны доносили до последнего ряда.

Он подходил к финалу своей многочасовой речи. Лицо его было искажено неистовством, пальцы впивались в кафедру.

— Ягоды и Булановы, Крестинские и Розенгольцы, Икрамовы, Ходжаевы и Шаранговичи под руководством Троцкого, под руководством германской, японской, польской и других разведок делают свое черное дело по приказу своих хозяев не только в нашей стране, но и в Китае, и в Испании, всюду, где идет классовая борьба трудящихся, где идет борьба честных людей за подлинную свободу, за подлинную демократию, за настоящую подлинную человеческую культуру!

В конце речи он сделал драматическую паузу, обводя зал взглядом, собирая внимание, как паук тянет нити.

— Вся наша страна, от малого до старого, ждёт и требует одного: изменников и шпионов, продававших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов! Требует наш народ одного: раздавите проклятую гадину!

Последние слова он выкрикнул, резко выбрасывая руку вперёд, словно швыряя обвинение прямо в лица подсудимых.

Зал взорвался. Не стихийно, а организованно, мощно. Люди вскакивали с мест, аплодировали, хлопали. Это был катарсис, ритуал общественного осуждения, достигший своей кульминации. Лица были красными, возбуждёнными. Люди чувствовали себя причастными к правосудию, к очищению.

Вышинский стоял, принимая овации, с торжествующей, почти сладострастной улыбкой. Потом он изменил интонацию. Голос стал плавным, почти лирическим, фальшиво-проникновенным:

— Пройдет время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей.

Он поднял голову, его лицо озарилось искусственным вдохновением, жестом актёра, играющего пророка:

— А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождем и учителем-великим Сталиным-вперед и вперед, к коммунизму!
 
Аплодисменты взорвались с новой, удвоенной силой. Кричали «Ура!». Вышинский покинул трибуну под этот гром, как триумфатор.

Наступила тишина. Густая, давящая, физически ощутимая. Поднялся Василий Ульрих, председатель Военной коллегии. Корпусный, с бесцветным лицом вечного чиновника от юстиции. Взял в руки толстую папку.

— Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР приговорила...

Начался монтаж расстрела.

Голос Ульриха звучал отрывисто, сухо, как метроном. Каждое имя — как удар молота.

— ...БУХАРИНА Николая Ивановича...

Затемнение.

На чёрном экране, как при вспышке магния, проступала тюремная фотокарточка. Измученное лицо Бухарина. Номер на груди.

Оглушительный, сухой ВЫСТРЕЛ из нагана. Кадр гас.

— ...РЫКОВА Алексея Ивановича...

Затемнение. Фото. Выстрел.

— ...ЯГОДУ Генриха Григорьевича...

Затемнение. Фото Ягоды — пустое, потухшее лицо бывшего наркома, который сам отправлял тысячи на смерть. Выстрел.

— ...ИКРАМОВА Акмаля...

Затемнение. Фото. Выстрел.

— ...ХОДЖАЕВА Файзуллу...

Затемнение. Фото. Выстрел.

— ...ШАРАНГОВИЧА Василия Фомича...

Затемнение. Фото. Выстрел.

Голос Ульриха продолжал монотонно перечислять: Раковский, Плетнёв, Розенгольц... Но камера уже не показывала казни. Она вернулась в зал.

Вышинский с каменным лицом делал пометки в блокноте. Члены суда были бесстрастны.

В первом ряду, среди зрителей, сидел Константин Шахфоростов. Он не аплодировал. Сидел совершенно неподвижно, вытянувшись, как на параде. Его лицо было той же каменной маской, что и всегда. Но если приглядеться к его глазам, в них не было торжества. Не было ничего. Полная, всепоглощающая пустота человека, который построил этот дом и теперь слышал, как в его подвале хлопают двери расстрельных камер. Он достиг цели. Победил. И в этой победе не осталось ничего, кроме гула в ушах и ледяного холода внутри.

На скамье подсудимых люди реагировали по-разному. Услышав приговор, Шарангович упал в обморок. Другие закрыли лица руками. Бухарин не двигался. Он сидел прямо, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов судей. В его глазах, в самый последний миг, мелькнула та самая, странная искра — не страха, а скорее горького презрения или, возможно, облегчения от того, что этот чудовищный фарс наконец-то заканчивался.

Ульрих закончил чтение. Объявил перерыв. Охранники начали выводить подсудимых. Зал постепенно, шумно пустел.

Камера медленно отъезжала от скамьи подсудимых, поднималась к хрустальным люстрам, к лепнине потолка Октябрьского зала — этому храму «социалистической законности». Величественная, пустая архитектура. Тишина.

Звук аплодисментов и выстрелов затихал, растворяясь в нарастающем, неумолимом ТИКАНИИ БОЛЬШИХ ЧАСОВ — тех самых, что висели в кабинете Сталина. Тиканье переходило в мерный, бесконечный СТУК КОЛЕС поезда, увозящего в никуда. Или в далёкий, одинокий ВОЙ ВЕТРА в голой степи, где зарастали бурьяном безымянные рвы.