Первый Пилот

Рассказ из будущего сборника "Чудесные рождественские истории из мира искусства"


Какое же это наслаждение - класть на бумагу самую первую линию! Наслаждение это сравнить можно, разве что, только с тем как пройтись в первый раз по свежевыпавшему снегу и медленно, с липким хрустом, оставить на нём свои тёмные влажные следы. С той только лишь разницей - что по снегу пройдёшь и испортишь его - замараешь искристое белое пушистое полотно - а на бумаге - есть шанс сотворить что-то новое и прекрасное. Шанс очень, конечно же, мал в Дашином случае - так она, лично, считает - но он, всё-таки, есть. И даже, вот, Дима в него верит. А значит - пытаться надо и раз за разом, снова и снова, ещё и ещё раз, пробовать. Хотя бы ради него... 
 Класть на бумагу свою самую первую линию - это чувство неслыханной нежности и блаженства. Класть на бумагу свою первую линию - это как в первый раз коснуться чьего-то сердца своим. Даше достаточно было бы одной этой первой линии для того чтобы жить, если бы только не нужно было, по мнению большинства людей на земле, не исключая и её - Дашу - уметь рисовать ещё и остальное, чтобы называться художником. Художником ей называться и не хотелось бы - она спокойненько просто себе рисовала бы, да и всё. Но он считал что абсолютно точно она должна носить такое звание, раз рисование в жизни приносит ей наибольшее удовольствие. Раз это - её, то она только этим теперь и должна заниматься. На том - точка. И сколько бы Даша ни сопротивлялась - он не уступал. Она могла бы, допустим, схитрить и сказать что ей вовсе не нравится никакое художество, но врать ему она не могла. Ему - точно нет. Она не могла, а если бы даже и хотела и попыталась однажды - так тотчас же потерпела бы неудачу. Ему не соврешь. Он как живой детектор лжи - всегда видит правду, видит тебя настоящую. Даша и сама очень многое о себе от него узнавала, хотя раньше и предположить некоторых вещей не могла. Он открыл ей её и всё ещё, с каждым днём, продолжал открывать. С ним живёшь как на обследовании у врача - он посылает тебя на рентген, на флюорографию, на КТ и МРТ, а потом смотрит все результаты и говорит тебе о болезнях, которых ты даже у себя и не подозревал. Вот так и на картинки Дашины он смотрит иногда и видит её всю - насквозь. Как врач по рентгеновскому снимку. Да и без всяких картинок - её видно Диме до самых костей. Она с ним - как полупрозрачное существо. Она - прозрачнее для него, чем для самой себя даже. Она прозрачна... И потому она рисует. Он знает что ей этого хочется и не хочет слышать ни о чем больше, кроме того чтобы она занималась только этим - делом, которое по душе. Да - ипотека. Да - некоторые финансовые трудности. Но он, всё-таки, должен бы и сам уметь обеспечивать семью. Он мужчина. И если не очень-то получается - то это, значит, только его собственные проблемы - так Дима говорит. А если она, всё-таки, хочет кем-то работать - так пожалуйста. Но только тем, кем ей и правда хотелось бы. Одно только радует Дашу - что хоть от покупки для неё каких-нибудь курсов повышения художественной квалификации она его смогла отговорить. Сейчас это было бы слишком затратно. Хотя и то время, что проводит она безо всякой толковой работы - лишь занимаясь своим развитием, да ещё и под собственным же неумелым руководством - им тоже чего-нибудь стоит. И стоит, возможно, ещё даже больше чем курсы. Поэтому Даша старается изо всех сил не терять времени зря. Ей очень и очень теперь дорога ее каждая минута. В ней - в каждой - его труд, его переживания за то - хватит ли им на всё, его вера, его любовь. Она не может просто так брать и упускать хоть одну. Она должна рисовать, раз уж её поставили перед фактом что это единственное ей разрешенное действие. Поэтому-то руки сегодня уже почти что полностью застыли от холода, и пальцы с трудом сгибаются чтобы держать хрупкую палочку масляной пастели надлежащим образом. Хорошо что об этом, наверное, Дима совсем никогда не узнает... Но даже и так - в этих суровых условиях - чудо самой первой линии не теряет своего очарования. Она ведёт мелком по кремовой бумаге и всё внутри замирает от восторга. Конечно же эта неумелая линия никогда не сравнится, наверное, с очертаниями настоящей реальности. Никогда она не сумеет так передать чувство рождественской радости, чуда и счастья, как этот морозный вечерний воздух, как эти огоньки, рассыпанные всюду по Театральной площади, как смех и говор людей, как гул машин на дороге, как сами колонны Большого театра, хотя они к Рождеству или даже хоть Новому году, как таковые, совсем не имеют никакого прямого отношения, но всё же - дарят что ни на есть самое праздничное настроение... как всё это - всё что сейчас Даша видит вокруг. Никогда ни одна её линия не смогла бы другим передать всей-всей чудной полноты реальности. Никогда. Но реальность удваивает свою силу для Даши тогда, когда она имеет возможность ещё и выразить её хоть как-нибудь через искусство, а не только лишь воспринять. Реальность настолько прекрасна - всегда и везде - что её слишком мало лишь ощущать. Этого слишком, слишком мало!.. Даше ужно взамен дать хоть что-нибудь ещё - вернуть этой дивной реальности - хоть чем-то отблагодарить Бога за то что Он дал ей всё это вокруг. В благодарной душе чудеса рождают желание петь хвалу и воздавать за подаренное ей счастье. Творить чудеса в ответ. Даша знает что может не многое в мире подарить Богу. Вернее - совсем ничего. Ничто материальное, а значит - уже существующее в мире - не может стать никогда по-настоящему ценным даром Богу - ведь Бог всё это создал и владеет всем этим и без нее. Но вот нематериальные вещи - дарить можно. Хотя бы в какой-то мере. Хотя бы, пусть даже и только тем что ты чувства, подаренные тебе Им же - перенаправляешь отсюда, из обыденной своей жизни - опять к Богу. Ты даришь их, но уже не одни. Ты в них оборачиваешь свою благодарность за всё, что имеешь, как новогодний подарок в упаковочную бумагу, и отдаёшь их Богу. И наверняка Он таким дарам всегда очень рад. Старается Даша рисовать ещё и для Него. Ведь Он тоже поверил в неё - не меньше чем Дима. И Дима - так удивителен для неё до сих пор, ведь он - странный до невозможности - способен оказался любить её: такую её, какая есть - неумеху, растяпу, разиню и разгильдяйку, как Даша считает, ну самую настоящую!.. А Бог?.. Как же сильно, тогда, Он её любит, раз до сих пор терпит и, более того - дарит ей столько прекрасного на Земле?.. Даша рисует и, хоть ей и хочется часто всё бросить, порвать все рисунки, переломать все мелки и карандаши или уж хоть просто рассыпать по дороге, да и уйти с концами куда-нибудь на край света, чтоб и следа от неё не осталось в мире нормальных людей - но большая любовь этих двоих - такая невероятная, такая странная и непонятная для неё, но такая огромная - её заставляет пристыженно брать в руки карандашик и снова царапать им ни в чём не повинную бумагу как самый прилежный ученик. Особенно совестно ей не трудиться над собственным творчеством тогда, когда Дима работает. Пока он находится рядом с ней - так ещё ничего. Но когда жизнь всё чётко пречётко вдруг разграничивает и ставит прямо перед ней на свои места: когда муж улетает, а она остаётся сидеть дома без дела - ей невозможно становится стыдно терять попусту бесценные минуты подаренные ей на любимое дело и купленные для неё большим этим и опасным трудом. Сложным трудом, тяжелым, рискованным и ответственным. Хотя и тоже любимым. Ведь Дима всегда мечтал летать - мечтал и шёл твёрдо, уверенно и настойчиво к своей этой цели, и вот - сегодня у него - где-то там, невозможно от неё далеко - должен быть первый, самый долгожданный полёт в качестве первого, а не второго пилота. Дима смог. А значит - и она должна пытаться и достигать тоже чего-нибудь и в своём любимом деле. Пока Дима в рейсе - она каждый день приезжает в центр города и усиленно зарисовывает новогодние декорации и прохожих, дома и машины, цвета и свет, фактуры и едва уловимые оттенки ощущений, вызываемых царящей в городе праздничной атмосферой. На днях ей пришла очень-очень хорошая, вроде бы, новая толковая идея о том, как можно на творчестве попытаться ещё и подзаработать. Её вообще ведь всё время не оставляют, конечно же, мысли о том, как бы выручить деньги за это своё праздное времяпровождение и хоть тем как-нибудь, хоть слегка, загладить свою вину перед Димой, который работает за двоих. Её эти мысли преследуют и донимают как самые что ни на есть настоящие злобные, противные, да ещё и зеленые до жути мультяшные эльфы из какой-нибудь сказочной новогодней истории. И вот, буквально в последние дни - она, кажется, наконец-то нашла им в себе подходящий, достойный ответ. Она может пытаться нарисовать новогодние открытки и как-то продать их... кому-нибудь... где-нибудь... может быть... Её долгожданный ответ злобным эльфам звучит, пока что, не очень-то убедительно и определённо, да и звучит, нужно сказать, в целом - всё тише и тише с каждым днём с тех самых пор, как она его впервые отыскала внутри - в своей куче мыслей. Ответ был блестящим и новым, когда только-только ещё появился - искрился сказочными блестками и пестрел праздничными красками - он сулил ей так много всего замечательного! Так легко, ей казалось, всё будет устроить, так просто всё будет отрисовать, и даже все покупатели - тоже легко как-нибудь, да и найдутся сами. Но с каждым днём в сказочную мечту пускала корни, проростала всё больше и больше реальность. Реальность твердила ей что не так уж все просто. Что руки у Даши рисуют куда, пока что, хуже её сознания, а просмотров даже и у того объявления на сайте с различными товарами, в которое девушка вместила все лучшие, с горем пополам получившиеся у нее хоть капельку приемлемыми, открыточки (всё равно не идущие в сравнение с воображаемыми) - совсем мало. Ведь, будь даже эти открытки намного красивее - навряд ли большое количество людей захотело бы так вот, наобум в Интернете, искать зачем-то открытки ручной работы. Реальность уже отняла у Даши львиную долю энтузиазма с её первыми же попытками осуществить мечту. Но всё же... Работать надо - и Даша пытается. Тем более что сегодня без этого будет совсем тяжело. Вокруг праздник - красота, радость, веселье, смех, блеск и сверкание, сказка и музыка... Всему этому невозможно не радоваться. И конечно она рада. Но чем больше в ней радости - тем больше и грусти из-за того что всё это прямо сейчас не может она разделить с Димой. И, более того - где-то там, далеко, сегодня начнётся его самый важный полёт. Самый-самый желанный и долгожданный, волнительный и ответственный. Ещё никогда не летал он на настоящем пассажирском рейсе первым пилотом - всегда раньше только вторым. На учебных полётах и на тренажерах - летал, конечно же, и не раз. Но вот теперь - это всё наконец-таки по-настоящему. Она очень сильно волнуется. Даша знает - во сколько полёт. Знала ещё заранее, да и сегодня они не раз уже говорили об этом как по телефону, так и в мессенджерах. Всё состоится буквально сейчас... уже прямо сейчас... Даша водит мелком по бумаге, пытаясь поймать им кусочек реальности - юркий и верткий - и перенести на листок. Но реальность всё хуже и хуже ловится замерзающими даже в теплых перчатках руками. Пора, однозначно, идти греться... Работать, конечно же, надо, но скоро физически станет это уже невозможно. Поэтому Таня, захлопнув скетчбук и убрав в сумочку, а мелок поместив аккуратно в ему принадлежащий отсек пенала, и руки скорее спрятав греться в карманы, а нос как только можно глубже зарыв в воротник, шагает быстрее к ЦУМу. Это ближайшее место, где можно тепло отыскать в изобилии. В дверь вертящуюся стеклянную Даша вошла с таким чувством, что вот бы ещё чуть-чуть и уже не дожила бы до долгожданного этого момента, когда начнет отогреваться. В дверях стало теплее и скорый-скорый шаг пришлось сменить на медленный из-за темпа вальсирующей тройной двери, а иначе - так Даша ещё и шагала бы дальше быстро-быстро, пока не почувствовала бы что отогрелась совсем.Не так уж скоро теперь зашагала она и по залу, все больше согреваясь. Но все же - ещё на хорошей скорости. Вокруг пролетают прилавки и стенды элитных каких-то парфюмерных брендов, люди в немыслимо дорогих для Даши вещах, ветви хвои, которыми декорированы витрины тут и там... Даша снова, во время движения этого - быстрого, четкого, по прямой, думает о своем Диме... Как он там сейчас? Точно так же, наверное, движется по взлетной полосе?..

  ***

 А на взлетной полосе - сегодня зимней, с белыми бортиками - в кабине пилота, Дима, и правда, готовится в этот момент к началу такого важного и ответственного полета. Только что он вернулся на место после некоторого времени, потраченного на рассматривание салона из-за шторки. Какие там люди сегодня готовятся, тоже, к полету вместе с ним?.. С каким настроением они полетят?.. Какие это, вообще, жизни - те что сейчас, на это краткое время полета, объединены будут так неразрывно с его жизнью собственной, что станут чуть ли не ближе самых родных?.. Сегодня - в ответе он за эти жизни. Сегодня - во многом зависят они от него. Сегодня - если он недостаточно ответственно отнесется к своей задаче, если недостаточно позаботится о них, если не будет думать о них так же, как думал бы о самых любимых на свете - эти жизни могут оборваться. Сегодня они - эти чудесные люди - доверили ему самое ценное, что на этой земле у них есть - жизни свои, а некоторые - и своих близких. Дима долго стоял и глядел на них - на незнакомых ему больших и маленьких, радостных и грустных, спокойных и несколько тревожных прекрасных людей. Сегодня канун Рождества. И так бы хотелось в этот светлый день чтобы все эти люди, да и все вообще люди на земле, кем бы они ни были - были счастливы! Дима всегда особенно сильно ощущал свою общность с другими именно в такие праздники - когда знаешь, что прямо сейчас все близкие тебе по духу люди на свете, вместе с тобою возносят к Богу молитвы и чувствуют то же, что и ты. Что светлое, чистое, новое стремление в эти праздничные минуты уносит ввысь не только тебя, но и многих других прекрасных незнакомцев. Они, так же как и ты, сейчас идут на взлет. В такие дни понимаешь, что сейчас ты по-настоящему един с миллиардами незнакомых тебе душ, которые так же восторженно, трепетно где-то встречают этот же чудесный христианский праздник. Сегодня же этот день преподнес Диме сознание нового, ранее неизвестного для него единства с другими людьми - единства такого, когда люди эти находятся в зоне твоей ответственности и всецело тебе доверяют. Когда ты не можешь позволить себе подвести их и не оправдать их доверия. Когда их все - сейчас в твоих трепетных руках. И это очень лестно, волнительно и страшно. Пожалуй что только однажды ещё в жизни Дима оказывался в таком положении, такие же чувства испытывал - только всего один раз, который длился вот уже почти что два года: всего один раз когда Даша пришла в его мир, и когда эта странная, хрупкая тихая жизнь оказалась, во многом (наподобие этого самолета, переполненного людьми), в его руках. Она доверила ему то, что не доверяла ещё никому из людей - возможность сесть за штурвал и направить её жизнь - как захочет: на взлет, если будет к ней бережно относиться - дать старт, унести в облака и подарить плавный, мирный, спокойный полет - или, если уж вздумается ему, взять и скинуть её жизнь с невиданных ранее высот вниз, на полном ходу бросив управление. Она доверилась ему, она позволила ему знать что любит, позволила понимать что зависит от него, как и всякий любящий человек - от того, к кому испытывает это дивное чувство, позволила чувствовать что в его власти строить её и рушить. И теперь он не мог допустить в этом важном полете их общей жизни ни единой ошибки. Он сам на борту, и она на борту, он сам стал зависим от этой, другой, тихой жизни, и Даша, конечно же, тоже. Но Даша - он чувствовал это - сильнее. Они оба летят, и двоим разбиваться в том случае если что-нибудь вдруг пойдет не так... Но все-таки - за штурвалом он. Она слишком слаба даже в своей собственной жизни по сравнению с ним. Она его любит сильнее,чем себя - а значит: он первый пилот в этой жизни, а Даша - вторая. Она не способна его оставлять только в кресле второго пилота - нет, никогда. И, может быть, хорошо что ей встретился тот, кто хотя бы старается не спикировать вниз, а держаться повыше - кто осознает насколько хрупка эта жизнь, и кто боится её потерять. Точно так же, как и эти люди в салоне сегодня доверили ему управление самолетом, в котором они летят - Даша ему отдала если не всю себя, то по крайней мере главную часть, следующую после той что отдана Богу. Или вернее - всю себя внутри той себя, что всецело принадлежит Богу. Это одно утешает Диму - что есть и ещё один - ещё более главный, первый из первых, Пилот в её жизни - Тот, кто поддержит её и не даст разбиться, даже если он сам, так или иначе, не справится с управлением. Но если в случае с Дашей, он не имел совсем времени подготовиться, и изучить предварительно эту маленькую жизнь, как устройство самолета, на многократных тренировках и лекциях, а потому приходилось всегда идти на риск, и уже прямо в полете разбираться в системе (выхода не было, ведь иначе она так бы и не взлетела сама, а взлетать обязательно надо - без этого нет жизни) - то здесь у него за плечами длительный срок подготовки и полное знание своего дела. Поэтому волноваться, наверное, нечего?.. Он прекрасно всё знает, он тщательно подготовлен, он точно не отнесется недостаточно осторожно к людям, которых не только лишь уважает и ценит как человек, но и любит по-настоящему как христианин, но... Есть вещи, которые кажутся неизбежными, которых всегда ожидаешь, готовишься к ним, и всегда их имеешь ввиду. Они не выходят из головы и все время преследуют, как назойливые надоеды, но всегда нужно помнить, что если они наконец произойдут, и ты, после долгих лет ожидания, все же окажешься к ним не готов - то ответственность, что ты почувствуешь за случившееся, ляжет всем грузом своим на тебя, и ты с нею не сможешь спокойно справляться без больших ещё мучений, которые точно тебе принесут преследующие, теперь уже, тебя тени прошлого - настолько более густые и темные, чем надоедавшие ранее отблески будущего. И у Димы такая вещь - катастрофа. Её он боится всю жизнь - все то время, которое он мечтает о небе, и, может быть - даже и то, в которое ещё не мечтал. Ему сотни раз уже снились кошмары о том что его самолет разбивается, а он просто не в силах оказывается что-нибудь сделать. Что люди, оказавшиеся там - за его спиной - погибнут скоро по его вине, а он вот-вот уже почувствует всю ту боль, что придется им пережить, и всю боль их близких, когда решающая секунда наступит... Всегда просыпался он раньше, чем непоправимое случалось. Но сон этот, с открытым концом, возвращался и возвращался опять и опять, а значит - финал мог однажды все-таки наступить в реальности. Много лет это длилось: много лет он мечтал об ответственной, сложной, рискованной этой работе, и много лет он боялся её получить. Наяву он бредил взлетами, а во сне - мучился падениями. И вот теперь, когда его мечта уже как никогда близко - уже буквально стоит у двери так, как и сам Дима стоит у шторки при входе в кабину - его страх тоже близок как никогда ещё раньше. Теперь он входит в ту эпоху своей жизни, когда может наконец оказаться в мире прекрасного, столь желанного будущего, но может шагнуть и в будущее ужасное, столь нежеланное и пугающее.
 Что ж?.. Он боялся и Дашу разбить. Но все же взял в руки штурвал - ведь иначе она бы стояла на месте, в своем гараже закрытом на сотню замков - неуверенности, самоуничижения, застенчивости, робости и скромности - и никогда бы не двинулась с места сама, не отправила бы на взлетную полосу свою жизнь, либо кто-то другой бы с размаху плюхнулся в кресло пилота и увел самолет этот тихий, растерянный, в первый же попавшийся кювет. Он осмелился, хотя ничего и не знал, хотя ни коим образом не был подготовлен, хотя тоже страшно боялся... Осмелиться должен он, значит, наверное, и сейчас.
 
  Одно есть умение у него, которому не учат ни на скамье летного вуза, ни на учебных полетах. Одно есть умение - понимать, что есть в мире ещё один, главный Пилот - в руках которого не только вся система воздушного судна и все малейшие её составляющие - но вс; мироздание. Дима этого, главного, Пилота в душе своей признает. И, значит - он может, в отличие от многих других, быть может, пилотов, отдать управление Богу в том случае даже, если сам не сумеет справиться. Он отдает и заранее - заранее знает что первым пилотом он может быть только лишь здесь - для людей, на бумаге и юридически - но сам он, в душе, никогда таковым не станет: он будет всегда вторым - место первое только за Богом. Всегда можно в мире всецело надеяться только лишь на Него. И люди в салоне, что будут надеяться, может быть, только на Диму и человеческих его коллег - сегодня, и в будущие его рейсы, если таковым суждено быть - конечно же будут неправы. Как и те, что будут всецело надеяться лишь на врача или на государство, допустим... Но Дима, сам, может просто попробовать их это доверие передать Богу - теперь уже от себя подарить: они отдают, вот, ему, а он, вместе ещё со своим - передает в руки Христа. Дима знает - что это его преимущество перед другими пилотами. Он сможет прибегнуть к невидимой помощи, что по силе своей -  немыслима, но которую люди, создавшие созданными Богом руками и мозгом машины, и понадеявшимися на них - очень часто не признают. Дима только поэтому может позволить себе стать тем, кем и называется с сегодняшнего дня - потому что он знает: таким дерзновением он не отрицает и не отодвигает Бога на второй план - а, как раз-таки, наоборот признает. Пусть и не вслух, и негласно - но признает от всей души.
 Сейчас, вернувшись на место после стояния у шторки, проверив приборы и наконец надев наушники для связи с диспетчерами - он берет микро-паузу на то чтобы закрыть глаза и связаться с Тем, кто ещё важнее диспетчерской - Тем, кто видит не только как люди с земли по приборам все то, что он, здесь, в небе, может вокруг себя не заметить - но и все то, что никто на земле никогда бы не смог разглядеть: то что вокруг него прямо сейчас - в его прошлом и будущем.
 "Господи... Помоги пожалуйста. - говорит про себя Дима, сквозь жуткие древние предчувствия пытаясь разглядеть лучи светлой надежды, - Хотя бы не мне... Этим людям. Ведь сегодня Твой праздник. Пусть они будут, в любом случае, с Тобой - это главное... Что бы ни случилось... Пожалуйста. Но пусть ничего и не случится. Я постараюсь... Очень, очень постараюсь. Помоги мне пожалуйста... Аминь."
 И Дима, открыв глаза, кивает второму пилоту, который и не догадывается о том, что сегодня он - третий. По белому взлетному пути самолет начинает разгоняться...

***

 Она спешным шагом прошла уже чуть ни весь ЦУМ по периметру, но теперь, когда наконец-то ей стало тепло, а ещё - в этой части большого магазина, где она теперь оказалась, особенно как-то тихо и не суетливо, не так уже дорого и элитно, а по-простому немножечко как-то... остановилась. Здесь был один из нескольких входов на небольшой новогодний базар, который как торговая галерея в торговой галерее помещался внутри основного зала. Здесь было совсем по-другому все как-то. Наверное от того что базар елочных украшений, какими бы дорогими они ни были - все же в сердце не пафосные ощущения порождает, а тихие, теплые, семейные... Даша какое-то время колебалась: зайти или не зайти?.. Казалось что вход во все двери отдельных маленьких бутиков здесь для нее закрыт - не по карману уж слишком ей вся эта роскошь, чтоб на нее иметь право даже просто смотреть. Но вот - праздничный базар, вроде бы, более свободное место. Там ходят люди, и по большому довольно пространству, в отличие от крошек-бутиков, а продавцы за ними не следуют по пятам - просто раскладвают товар и стоят на кассах. А значит - не столь уж завышены требования к посетителям на этом маленьком рыночке новогодних вещей. И Катя решила зайти - походить-побродить просто, полюбоваться на дорогие игрушки и, может быть, вдохновиться идеями для рисунков. Здесь много игрушек, как вскоре она поняла, было даже и тех, что она бы свободно осилила приобрести и сейчас, не будь стоимость денег, лежащих в кармане, в сто тысяч раз выше по курсу стараний, вложенных в их получение Димой. Когда-нибудь, может быть, если станет она зарабатывать - то и купит здесь что-нибудь для себя, и для Димы... Хотя и в обычных-то магазинах игрушки бывают не хуже, да и по цене, при том, значительно меньшей... Но ведь сама атмосфера такого места придаст игрушке особые краски! Игрушки тут разные - каких только нет: всех сортов, и цветов, и фактур. Что только собой они не изображают: и фрукты, и овощи, и грибы, и зверят, и конфетки-вкусняшки всякие, и транспорт, и технику, и растения... Чего только нет! Все это - хороший ведь материал для идей! Можно эту игрушку нарисовать в обрамлении праздничных узоров, или ту вот - на фоне красивого города... А можно изобразить счастливого розовощекого ребенка, который разглядывает елочный шарик, что вон на той полке лежит. Все это - прекраснейший материал для создания Дашиных заветных открыток. Поэтому отдых, конечно же, получился полезный. Она ходит и смотрит на разные украшения, и усиленно запоминает. Кое-что - даже фотографирует - что особенно показалось ей подходящим, и что не хотелось бы точно забыть. Но вот... Неожиданно Даша увидела ту игрушку - на ниточке свисает она со стеллажа прямо перед ней - которая заставила остановиться перед нею на долгое время. Это был самолет - очень искусно расписанный, красивый, и задекорированный рождественскими листьями и ягодками падуба. Просто чудесный! Так Даше понравилась эта вещица, что просто до ужаса захотелось ее взять домой - вот был бы чудесный подарок Диме!.. И действительно - ведь на память о его первом полете в таком важном качестве - стоило бы подарить ему что-нибудь приятное - чтобы осталось как сувенир. Даша взглянула на ценник... Нет. Цена слишком крупная для нее. Будь деньги, которыми она сейчас располагает, заработанными самостоятельно - так она ни секунды не медлила бы и тотчас же купила бы Диме. Но... За его деньги - об этом и речи, конечно же, не может быть. Даша не в силах будет "дарить" ему дорогостоящий подарок за его же счет. Но... Она достала из кармана телефон, чтобы хотя бы сфотографировать фигурку, а потом может быть нарисовать... Так зачем же потом? Даша вернула на место мобильное устройство. Она сейчас же должна постараться игрушку эту зарисовать, ведь с натуры - всегда это легче - и после вручить Диме в качестве памятной теплой открытки. Раз хочет она рисовать таковые для незнакомых людей - то отчего же ей не нарисовать и для самого-самого любимого?.. Даша достала пенал и один листик кремовой плотной бумаги - одной из тех, что себе покупала лишь в крайне редких случаях, да и то - по огромнейшей акции - чтобы только попробовать, быть может, однажды порисовать на такой. Хранила эту бумагу она для особенных случаев. И случай такой прямо сейчас наступил.

***

 Владимир Андреевич - бывший пилот высшего класса, который теперь уже преподает и сотрудничает в качестве консультанта с крупной авиакомпанией, рейсом которой сегодня и сам летит, разговаривает сейчас, в первые секунды полета, со своей семнадцатилетней дочкой, которая сидит в кресле рядом, и как обычно страшно боится лететь - в отличие от своего отца, даже полеты в качестве простого пассажира она всегда переживает с огромным стрессом. Папа как может подбадривает девушку и старается отвлеченным разговором хоть немножко вселить ей спокойствие, и даже чуточку посмеивается - как можно такой быть трусихой?! Помнит он даже и самые опасные ситуации, которые случались с ним в полете, но и они не закончились катастрофой - а все, может быть, потому что в решающие моменты он не поддался страху. Правда было один раз то происшествие, в которое ужас, и правда, объял все его существо. Буквально в первые минуты полета после встречи с птицами отказали все двигатели, и сажать судно пришлось вновь на взлетную полосу - до нее удалось благополучно дотянуть на RAT, но угол глиссады уже на очень низкой высоте стал критическим из-за сильного ветра и неисправности системы, и ничего не оставалось, кроме как садиться в абсолютно неподходящих условиях, и только надеяться на лучшее. Это, пожалуй, был единственный случай во всей его карьере, когда сошлись воедино сразу десятки факторов - и неисправность, и птицы, и ветер, и много ещё чего, что в деталях ещё до сих пор как сейчас перед глазами стоит у Владимира Андреевича - и все это, в конечном итоге, полностью лишило его любого возможного контроля за ситуацией. Управление было окончательно потеряно, и впервые Владимир Андреевич оказался совершенно не способен уже ни на что повлиять. Это было страшно. По-настоящему страшно. И до сих пор ещё, он невольно вздрагивает при воспоминании об этом жутком взлете, когда все в итоге, только каким-то чудом, правда, обошлось хорошо. Самолет тогда жестко приземлился - так жестко, как только и можно было - но каким-то дивным образом не случилось возгорания и иных критических поломок, и никто из пассажиров не пострадал. Но все же этот день Владимир Андреевич вспоминает как страшный сон. И если честно, на взлете всегда с тех пор тоже немного тревожно замирает в кресле, даже когда и летит среди обычных пассажиров как сегодня. И если бы не спокойствие дочери, ради которого он постарался сегодня быть веселым - то лицо его было бы собранным, сосредоточенным и напряженным в эти первые минуты, ведь не может он больше их переносить спокойно. Поэтому и ушел Владимир Андреевич из большой авиации. О настоящей причине никто не знает. Но она именно такова. И только ради Анечки - он поддразнивает её и зовет трусишкой, а сам мысленно уже несколько раз за сегодня назвал так и себя самого. Ещё один человек на борту - знает он - сегодня боится не меньше его и дочери. Он видел до взлета одного молодого парнишку пилота, который украдкой выглядывал в салон из кабины тревожными как красные индикаторы на PFD глазами. Но чем больше боится пилот до полета - тем, может быть, это и лучше - по крайней мере не будет к задачам своим легкомысленно относиться и об ответственности своей будет помнить.  Владимир Андреевич прекрасно знает что худшие офицеры - это те, кто расслаблен настолько что забывает о том что он, все же, земной человек, а машина - всего лишь набор проводочков и железяк, которые в любое мгновение могут себя повести непредсказуемо не смотря на все тесты и проверки, а значит - за всем нужно следить пристально, чтобы не проморгать нужный момент. Ведь если в былые годы большинство катастроф случалось из-за неисправности техники, и только лишь малая часть - по вине пилотов - то в последние годы статистика повторяется с точностью да наоборот. Техника стала лучше, а вот люди... А люди остались все теми же. В итоге... Спокойствие нервов, конечно же нужно - но нужно уже непосредственно во время полета. А до - тревожность, пожалуй одно из лучших чувств что только и могут пилота наполнять. Поэтому страх этого мальчика, выглядывающего из-за шторки, ни чуть не испугал сегодня Владимира Андреевича, а даже наоборот - чуточку успокоил. По крайней мере - он с дочерью в заботливых руках, а это уже важно. Поэтому мальчишке он внутренне улыбнулся и только пожелал удачи, а потом и вовсе забыл о том что он существует. Ведь вспоминать о пилоте - почти то же самое, что вспоминать о себе на его месте... А это тоскливо и больно теперь, когда сам он уже не летает. Что-то немыслимо ноет в сердце при мысли о небе - так снова хотелось бы взять в свои руки штурвал и повести судно на взлет... Виктор Андреевич знает, что с того страшного дня - это стало невыносимо для нервов, а значит - вернуться он просто не может да и возраст уже не тот... Но любовь к полету ещё никуда из души его совершенно не делась. И теперь, когда они наконец-то взлетают - внутри замирает сердце от двух сильных чувств - восторга от того что ещё раз, хотя бы так - в пассажирском кресле - он отправляется в полет, и от страха что снова пойти может что-нибудь не так...

***

 Даша рисует старательно самолет. И, как ни странно - он у нее хорошо получается. Может быть потому что теперь она не спешит и не думает о деньгах, а ещё... А ещё потому что рисует не только руками, глазами и мозгом - но самой душой: не только пастельный мелок оставляет следы на бумаге, но и любовь, с которой она думает о том, кому вручит скоро эту открытку. Вот и получается у нее чуть ли не как никогда хорошо, не смотря на то что навесу и в походных условиях. Она рисует и мысленно сейчас там - вместе с ним. Сказать как она переживает каждый раз, когда Дима летит - ничего не сказать. И поэтому, может быть, убежала сегодня от лишних волнений в город из пустой квартиры, чтобы не поддаваться панике. Но может быть и лучше быть с ним, там, мысленно?.. Может быть от нее, как раз, тоже что-нибудь, да зависит?.. Она говорит про себя с Богом и просит помочь... И кладет на бумагу штрихи так мягко, так тихо, как хотелось бы чтобы через пару часов сел Димин самолет на полосу в пункте назначения. Она рисует, а душой сейчас с ним и с Богом на связи - как невидимый диспетчер, который переживает и помогает незримо, но с такой любовью...

***

- И тогда, знаешь, что мы сделали?.. - шутливо задает дочке вопрос Владимир Андреевич посреди рассказа об одном, вроде бы и страшном, но довольно забавном давнем происшествии из его летного опыта. Он эту историю рассказывает, чтобы успокоить Аню и показать как все просто, смешно и нестрашно бывает, на самом деле, даже в самые сложные для пилотов моменты. Девушка улыбаясь мотает головой отрицательно. - Мы тогда взяли и...

 Внезапно Владимир Андреевич сильно изменился в лице. Благо что Анечка точно этого не увидела - ведь в салоне погас полностью свет. И стало тихо как-то... Слишком. Владимир Андреевич очень хорошо знает эту тишину. В такой тишине слышишь стук собственного сердца, и даже, кажется - сердец вокруг... Даже и из кабины пилота ты слышишь сердца пассажиров, и начинаешь отчаянно бороться за то чтобы сегодня их стук не прекратился.
 Владимир Андреевич быстро, как только мог, снял ремень и молча рванулся по темному салону к кабине пилотов мимо встревоженно призывающих к порядку стюардесс и начинающих уже паниковать пассажиров...

***

 Даша вздрогнула. Ни с того ни с сего блокнот, на который она положила свою драгоценную кремовую бумагу, выскользнул как-то, совершенно непонятно как, из рук и шлепнулся об пол, перевернувшись в полете. Она испуганно нагнулась за ним поскорей, чтобы как можно быстрее поднять и посмотреть - не испачкался ли рисунок, оказавшийся внизу, о пол по которому топчутся покупатели в уличных сапогах... Нет, каким-то чудом остался он сухим и не грязным, в отличие от одного из краешков блокнота. Она скорее обтерла салфеткой пострадавший край и, снова собрав мысли в кучку, продолжила рисовать. Но сердце с момента этого колотилось со страшной силой. Она усиленней начала молиться и даже беззвучно проговаривать губами слова: "Господи, пусть все, пожалуйста, будет хорошо..."

***

Владимир Андреевич влетел за шторку, сказав пару резонных доводов, которые являлись его летными званиями, преградившему ему сперва путь стюарду, и поскорее, из-за плеч пилотов, впился глазами в приборную панель, которая только что снова зажглась от аварийки.

- Птицы?.. - сходу спросил Владимир Андреевич.

- Нет. Неисправность... Не знаю. - сообщил Дима быстро и тут же отдал пару необходимых распоряжений команде.

Владимир Андреевич кивнул сам себе - все правильно мальчик делает. Он прибежал на всякий случай - мешать не будет, ведь советами можно только отвлечь - просто будет смотреть и изучать ситуацию молча. Но если вдруг что-то мальчик и его коллеги не смогут сейчас сами решить, или, может быть, не заметят - то лишняя голова и глаза здесь точно не помешают - тем более опытные. Пока все нормально. Если можно, конечно, об аварийном отключении обоих двигателей так сказать. Но это не так ещё страшно - он сам с таким пару раз уже благополучно садился. Сработал бы только в этот раз абсолютно исправно RAT и все электронные системы - и все удалось бы решить без особых последствий. Но, конечно ещё очень малая высота, и это все сильно осложняет... По спине Владимира Андреевича забегали мурашки, а по сознанию - флэшбэки того страшного, почти так же вот начинавшегося, полета... RAT заработал, в кабине все чуточку выдохнули, но только на долю секунды - ведь это ещё ничего не решает. Впереди долгий напряженный труд, который, может быть и продлится всего несколько минут, что у них ещё есть в запасе, но казаться будет, уж точно, одной прожитой жизнью, в которой десятки других, в эти мгновения стоящих на кону, жизней, и Владимир Андреевич знает прекрасно - как сложно прожить эту жизнь...

***

 Даша рисует и молится, а самолет на бумаге все больше и больше становится похож на тот, что видит она перед собой. Штрих за штрихом ложатся на кремовую поверхность и наполняют изображение глубиной, светом, тенью и жизнью. Она могла бы уже остановиться: и так уж вышла хорошенькая зарисовка - упрощенное чуть, стилизованное изображение, которое для открытки прекрасно подойдет... Но что-то не отпускает ее отсюда - она продолжает дарить самолету все больше жизни - все больше и больше делая его реалистичным и правдоподобным. Как будто бы если сейчас прекратит - случится что-нибудь страшное. И это очень странное чувство... Руки тянет к бумаге как будто магнитом, а мысли - к Диме, а душу - к Богу...

***

 Дима с командой успешно уже развернулись обратно, хотя и это чуть было не сорвалось из-за сложности такого маневра и сейчас постараются сесть обратно на взлетную полосу - других вариантов сейчас нет: вокруг густо населенные районы и мест для посадки совсем нет подходящих. До следующего же аэропорта они теперь точно не дотянут. Взлетная полоса - это последний шанс. Владимир Андреевич, пристально глядя на PFD из-за спины Димы, про себя проверяет все его решения и находит их единственно верными пока что, а поэтому и не встревает ни коим образом. Сейчас лучше не отвлекать. Приборы периодически выдают небольшие, но все-таки, сбои, а связь с диспетчерской очень прерывистая и иногда вообще пропадает, что самое страшное в такие моменты. Здесь остро нужна предельная концентрация, и на лице Димы она видна как нельзя явно. Поэтому Владимир Андреевич молчит. Он только мысленно подстраховывает, и не более. Уже заходят почти на посадку. Сейчас - самое важное время. Пока что Дима ведет самолет почти идеально - по самой мягкой и безопасной траектории, в которую удалось ввести судно немалым потом, и кажется что уже все будет теперь совсем хорошо... Но Владимир Андреевич, все же, в эти решающие моменты замирает напряженно за спинами экипажа... Он помнит тот случай, когда все шло вот так же спокойно до самых последних секунд... А потом... Глаза его становятся резко большими настолько, насколько всего один раз только ещё в его жизни становились... Внезапный мощный порыв ветра, судно кренится и немного шатается, Дима, твердо держась за штурвал, выводит его, опять, в нужное положение, что до конца теперь уже не удается - лишь частично... Но все-таки. Более или менее ещё можно спокойно сесть. Ещё один порыв ветра... Дима со всей силы ложится на руль, но в этот момент и приборная панель гаснет, а аварийная турбина заводит свою самую страшную похоронную песнь - полное молчание. Приборы никак не удается включить - они полностью вышли из строя. И с диспетческой связь тоже утеряна. Дима и остальные пытаются безрезультатно привести в чувства систему, а приближающаяся на огромной скорости PAPI зловеще сверкает на них своими тремя красными глазками... Остаются последние секунды... Владимир Андреевич по прежнему молчит, но теперь по-другому - теперь он, в любом случае, уже ничем бы не смог помочь. Он только может, как и тогда - в первый раз - молиться... В тот раз чудо свершилось. Возможно оно произойдет и теперь?.. А Дима, отчаянно тыкая в неработающие кнопки, про себя говорит с замиранием: "Господи... Пожалуйста... Теперь - только Ты..."

***

 Даша тоже закрыла глаза над рисунком и сказала почти те же самые слова. Она любит часто в своем деле целиком и полностью доверяться Богу - ведь Он первый художник во всем мире, и уж точно знает об этом деле куда больше её. Поэтому часто она доверяет Ему водить своей рукой, и результат получается даже во много раз лучше обычно, чем мог бы выйти у нее одной. Вот и теперь - когда рисунок почти готов - она вспомнила вдруг о том, что на этой картинке совсем нет ещё ничего, нарисованного с Его непосредственным участием. А ведь в картине, которая будет принадлежать её самому любимому человеку - абсолютно обязательно должно быть! Поэтому теперь, когда уж решила она сделать ещё и на фоне вокруг основного рисунка несколько разнокалиберных пятен цвета - для атмосферы - так хоть это дело она поскорее поспешила доверить любимому своему Сотворцу.
 "Господи!.. Пусть теперь будет все только по-Твоему дальше! Теперь - Ты..."
 И она, закрыв глаза, наносит штрихи на бумагу, душой устремляясь к Небу...

***

 Удар... Сильнейшая перегрузка... Судно проскрежетало по взлетной полосе ещё энное количество метров, не загоревшись сразу, и остановилось. Тишина. Наступила вокруг тишина, если не считать только гам из салона, где пассажиры, конечно же, паниковали, но... значит были живы. Дима на секунду замер, закрыл глаза, но тут же скинул наушники, вскочил с места и бросился давать указания стюардам поскорее без паники выводить людей, и даже крикнул сам эту же информацию в салон, попросив людей не паниковать и постараться как можно быстрее но спокойнее покидать самолет. И сам кинулся разворачивать один из ближайших аварийных трапов. Владимир Андреевич смотрел на него, отходя постепенно от шока, который вот, только что ещё, пережил во второй, даже более страшный чем первый, раз в жизни и недоумевал - как он может сейчас ещё что-нибудь делать?.. Найдя глазами Аню в толпе людей, он ободрительно ей помахал, а сердце с неимоверной силой сжалось при мысли о том что уже мог её никогда не увидеть... К Диме же, заметил он, кто-то из техников подошел и отчитался о том что возгораний нет. Все хорошо. Можно не слишком спешить. После этого только первый пилот чуть замедлил свое холерическое движение и потихоньку вернулся в кабину, никого по пути не замечая, сел вяло в свое кресло и закрыл глаза абсолютно обессиленно.

 "Спасибо... Спасибо... Спасибо..." - звучало внутри раз за разом. На большее сил даже не оставалось. Одно только, тысячи раз готовое повториться, слово звучит и звучит без перерыва у Димы внутри...
 На плече у себя он почувствовал чью-то руку. Открыл глаза кое-как и увидел мужчину, ему незнакомого, лет шестидесяти, который стоит над креслом первого пилота и глядит на него влажными глазами.

- Молодец... - дрожащим голосом сказал мужчина. - Спасибо за дочь...

- Это... - Дима чуть выдохнул и на секундочку даже стало ещё как-то легче, - Это Богу спасибо. Я ничего бы... я ничего бы сейчас... не смог бы... - Дима разревелся внезапно как маленький и долго ещё не мог прекратить, пока Владимир Андреевич звонил, тут же, в кабине, руководству, с которым имел прямые контакты, и объяснял все обстоятельства аварийной посадки, коих стал свидетелем, после чего настоятельно попросил поскорее прислать в аэропорт специалистов психологической помощи - для пассажиров, и главное - для пилотов. Он знает не понаслышке - как это сейчас сильно нужно. И после написал жене, пытаясь одновременно и с Димой, который то плакал, то просто сидел обессиленно, как-то поговорить - сообщил что их с дочерью возвращение в Москву несколько откладывается и попросил купить, по возможности, что-нибудь особенное на память пилоту, который сегодня сделал все для того чтобы их Аня осталась жива.

***

 К Даше, которая уже наносила последние штрихи на рисунок, со спины подошла незнакомая взрослая женщина и спросила, совсем неожиданно, о том - нельзя ли будет приобрести эту открытку, которую девушка рисует прямо сейчас. Даша очень, конечно же, растерялась и некоторое время колебалась между тем - выбрать ли исполнение мечты зарабатывать наконец на искусстве, или все же оставить для Димы открытку, сделанную специально для него с таким теплом?.. Но женщина очень просила и предложила большую сумму, сказав что ей очень важно найти какой-нибудь памятный рождественский подарок для человека, как раз-таки связанного с авиацией - желательно ручной работы и сделанный с душой. Открытка же Дашина показалась ей сразу, как только ее женщина увидела, самым подходящим вариантом. И Даша наконец согласилась - в конце концов Диме она и ещё успеет может быть нарисовать... Хотя, вот уже через несколько часов он должен будет оказаться здесь, в Москве, если все у него будет хорошо - но и эти несколько часов ведь большой срок?.. Да и... Зато теперь - она сможет купить для него и саму эту, настоящую, елочную игрушку! Она, все-таки, больше подходит, сама по себе, в качестве памятного сувенира. Незнакомая женщина ушла с открыткой в руках, а Даша осталась стоять у стеллажа со своим первым в жизни художественным гонораром. Чуть-чуть поосозновав всю чудесность ситуации и запечатлев хорошенечко этот момент в памяти, Даша с трепетом сняла с крючка игрушечный самолетик и направилась вместе с ним к кассе. Расплатившись она наконец-то взяла из кармана телефон и увидела голосовое от Димы, в котором он слабым глухим голосом говорил:
 "Дашь, слушай... Я чуть попозже буду. Сегодня не... Может быть и сегодня... но позже. Ты извини, ладно?.. Неожиданно задержался. Ты как? Все нормально? С Праздником тебя наступающим. Надеюсь что скоро увидимся. Давай, целую..."
 Даша чуточку испугалась ещё раз - неужели, все-таки, что-то пошло не так во время полета?.. Или его, все-таки, отменили? Она тут же оставила встревоженное ответное сообщение Диме и стала ждать ответа, шагая поскорее на улицу...

 Конечно же, к моменту его прилета в Москву она все уже знала, но только не все целиком - так, в общих чертах - только самую главную суть, которую Дима не смог замолчать, потому что ей врать тоже вовсе не мог. Он прилетал на другом рейсе - пока что уже как простой пассажир, и все тем же рейсом, с ним вместе летел и Владимр Андреевич. С дочкой конечно же. Только дочке он взял теперь отдельное место - пусть учится самостоятельно справляться со страхом, который после реальной и ощутимой опасности, как сказала она ему сама, у нее даже почти что пропал - а сам полетел вместе с Димой, с которым уже поговорили психологи, а теперь ещё он сам хотел побеседовать чуть подольше. Владимир Андреевич рассказал в первый раз откровенно о том, почему сам ушел из авиации и постарался предостеречь от этого же сценария молодого пилота, который, впрочем, никуда уходить и не собирался. Да и вообще - поболтали о разных вещах. Дима ещё не совсем до конца вышел из состояния шока, что и немудрено - с самим-то Владимиром Андреевичем оно оставалось ещё долгое время после того, первого, страшного дня. Но все же молодой человек мыслил ясно и в состоянии был поддерживать весьма оживленный разговор со своим собеседником и заверил Владимира Андреевича в том, что из авиации он уходить и не думает - если, конечно, его допустят к полетам после всего...

- Даже не сомневайся - допустят. Я там уже поговорил... Да и с чего бы не допускать, когда ты ни в чем не виноват? Я говорю тебе - даже не думай о том что отстранят, Дим. Это исключено. Абсолютно исключено! Ты пилот хороший - я бы даже сказал высшего класса... Если бы вправе был выдавать категории. Я, вообще, знаешь, в парочке тех моментов, когда ты сегодня отдал распоряжения сразу - в своем случае до-оолго ещё соображал! - смеется Владимир Андреевич. - А ты молодец - не растерялся. Вот только и случай это был посложнее чем у меня... Гораздо сложнее. Хотя и похож тоже очень. Ты хороший пилот, Дима. Очень. Так что считай что свой первый полет в качестве первого - ты провел со знаком плюс. Это я тебе как опытный человек заявляю.

- Спасибо. Только... Я не первый... И не моя это даже заслуга. Владимир Андреевич, знаете... Я знал это раньше, и знаю теперь ещё лучше - я никогда, никогда не смогу быть первым...

- Ну почему же, Дим?.. Ты всё отлично...

- Нет... Я не в том смысле - обычном, а... Я никогда не смогу распоряжаться сам, за главного. Никогда. Всегда только... Бог. Понимаете - Он всегда главный. Он - первый пилот. И никто больше. Только с Ним я смогу летать, если вообще смогу. Только... Иначе - нельзя. Без Бога - я и все мои решения - ничто. И это счастье - что Он есть... Я, сам по себе, никогда бы не смог быть главным. И если бы сейчас... Не знаю... Я бы с ума сошел, если б все это было только в моих руках и...

- Я понимаю... - задумался Владимир Андреевич. - Понимаю.

***

 Когда они прилетели - а это было уже в ночь на Рождество - в аэропорту встречала Владимира Александровича с дочерью жена, а Диму - Даша. Они не видели друг друга в зале ожидания, ведь обеим сейчас ни до кого не было дела - только скорей бы увидеть родных, пока они ещё живы, если, конечно, и этот полет не закончится как-нибудь нехорошо. После того как на миг потеряешь, хотя бы лишь в воображении, думая о том, что могло случиться, дорогих тебе близких - то после - мгновение даже их жизни ты ценишь как самую драгоценную вещь. И пока ещё в памяти свежи страшные сценарии, которые вот-вот могли воплотиться в реальность - ты ждешь и жаждешь даже первой встречи так сильно, как жаждал бы, наверное, и в случае их воплощения.
 Даша тотчас же, лишь только завидев Диму с его спутниками, кинулась к нему через весь зал и повисла на шее так, будто уже никогда больше в жизни не думает отпускать. А жена Владимира Андреевича рядом расцеловала мужа и дочь, после чего отдала ему небольшой подарочный пакет с выбранными для Димы к Рождеству подарками.
 Когда Даша его наконец отпустила и принялась поскорее с трепетом вручать свой подарок - коробочку с той самой игрушкой - жена Владимира Андреевича первой узнала девушку, немало удивившись. А следом - и Даша узнала в ней ту незнакомую женщину, что купила открытку сегодня. И эта открытка была вручена, тоже, Диме, который стал улыбаться уже наконец, заразившись улыбкой от всех этих чудесных и таких добрых людей, и даже повеселел хоть немножко, когда они, все вместе, отправились вызывать такси и разъезжаться по домам, чтобы завтра, как договорились, встретиться ещё раз и вместе отметить Рождество. А это - как знал уже по опыту Владимир Андреевич - очень хороший знак...
  Игрушка из ЦУМа, подаренная Дашей - крохотный глиняный самолетик, украшенный листьями падуба, в эту торжественную праздничную ночь был повешен на веточку их домашней красавицы-елки, а открытка - поставлена в шкаф на почетное место за стеклянной дверцей. Их Дима всегда теперь будет хранить так же бережно, как и жизни людей, что доверятся ему ещё не раз однажды, как и свою хрупкую тихую Дашу, которая прижалась к нему так испуганно сегодня и долго ещё не могла спать, будто сейчас его, заснув, потеряет, как и свою твердую веру, которая стала ещё чуть-чуть крепче сегодня. Как и свою любовь к жизни, к миру, к людям, к ней - Даше - и к своему главному, всегда первому Пилоту.