Прогулки с Ауки Саном. Катюша

И вот я наконец-то снова оказался в поезде. Передо мной стол, щедро накрытый Ауки Саном, с которым мы встретились по пути: он выехал из Москвы, а я запрыгнул в вагон уже в своем городе. На столе небольшая керамическая фляжка коньяка, ноль семь водки, несколько бутылок пива, различные закуски и хлеб. Из своего рюкзака я тут же достал только что купленную курицу, зажаренную на вертеле, и сваренные дома яйца. Даже не знаю, что сильнее вскружило голову — первая рюмка коньяка натощак, за встречу, или этот безумный, с детства знакомый и любимый запах курицы и яиц в поезде.

Правда, не знаю, да и какая, впрочем, разница. Главное, что мы встретились и едем в Краснодар.

— Давай еще по одной, — скомандовал Ауки Сан и разлил коньяк по рюмкам.

Он всегда брал их с собой, чтоб не пить из стаканчиков, как бичи. Мы все-таки интеллигентные люди, лишь изредка ругающиеся матом, горланящие часто идиотские кричалки на стадионе, и совсем чуть-чуть — хулиганы.

Совершенно без пафоса. Просто — ну, кто в нашем-то молодом, задорном возрасте не любит похулиганить? Хотя бы изредка? Нет, ботаников я в расчет не беру. Я про нормальных. Уверен: хотя бы плюнуть с балкона вниз на оживленную улицу, как молодой Лимонов, или бросить туда презерватив с водой, — каждый молодой человек как минимум мечтал. А многие — брали и делали.

Да и хрен бы с ним. Молодость все спишет — кроме наркотиков. Вот от них лучше держаться подальше. А то был у меня друг Коля Свирепый. И теперь нету. Даже до тридцати не дожил. Короче, наркота это вообще гнилая тема; лучше уж, если совсем худо и жизнь перестала подмигивать на поворотах, бахнуть стакан водки и лечь спать. Утром все образумится. Или через неделю. Ну ладно, максимум через две.

Еще лучше — проходить через эти песчаные бури на спорте. Побегать там, на турничках, или вот — на поезде и в другой город, погулять, людей посмотреть, может, встретить кого — необходимого тебе. Бывает же такое, правда? Да точно бывает. У нас-то и подавно. Ауки Сан вообще часто встречает необходимых себе людей где бы он не находился. И всегда поддерживает с ними отношения. Понятия не имею, откуда в нем столько энергии, чтобы постоянно всех помнить и никого не забывать. Писать им, звонить и заезжать в гости. Вот сейчас, например, в Краснодаре нас должен встретить такой вот необходимый ему в моменте человек, давно уже ставший другом. Зовут — Сабля. Ауки Сан говорит про него: «Надежный пацан, любит выпить».

Ну вот так примерно. Любит и любит. Что ж с этим поделать. Я вот тоже, наверно, люблю. Главное все же, что Сабля этот надежный. А Ауки Сан умеет разбираться в людях. Так что там, куда мы направляемся, нас ждут.

— Слушай, — сказал мой друг, открывая бутылку «Жигулей», — мы вот с тобой уже много лет знакомы, а ты мне все никак не признаешься — когда бабой-то обзаведешься?

Я махнул еще одну стопку, поморщился, взял со стола кусок хлеба и вдохнул его пшеничный запах. А потом уставился в окно. Там были лишь тени деревьев и редкие фонари вдалеке. Что я там хотел увидеть в этот момент? Может, ту самую, как выразился Ауки Сан, бабу? Добрую, наивную, верную, чистую и заботливую деревенскую девчушку? С розовыми щеками, мудрено сплетенной косой ниже поясницы, пахнущую молоком и немного потом. Мы бы с ней много разговаривали о том о сем, ходили на реку любоваться утками по вечерней зорьке, и засыпали в ароматном, замешанном на доннике чаполочи и ясминнике, стоге сена, обнявшись, как Гришка Мелихов и его Аксинья. Потом я бы увез ее в город, или, чем черт не шутит, переехал бы к ней в деревню. Жили бы в избе с ее матерью. Она бы нас угощала пирогами с картошкой и свойским творогом с кислинкой.  Вот была бы жизнь. Я бы косил траву в поле, стал бы нормальным человеком от сохи, и вместо футбола ездил бы на рыбалку или ходил с мужиками на кабана.

Как в детстве, с дедом. Так и запомнил это все: поляна, котел для ухи, сало, нарезанное крупными ломтями, чеснок, вымытый лук, охотничья колбаса, которую все кусали прямо так — без нарезки, много водки или самогона, матерщина, залихватский смех и казачьи песни до глубокой ночи. А поутру, когда еще весь лес полон тумана, все бодры, хотя и с перегаром, и уже расставлены по номерам за деревьями. Как они только друг друга не перебили, думалось мне всегда. И каждый раз все были живы, за исключением добычи. И дальше опять все по-новой. Поляна, шум, гам и свежеприготовленная дичь.

— Бабу найти, брат, — сказал я Ауки Сану, вернувшись откуда-то оттуда, из мечтаний и детства, — это ж не проводника в поезде обвести вокруг пальца, чтоб без билета проехать. Тут тебя и самого обвести могут. Оглянуться не успеешь, а уже хомут на шее. Я пока все же повременю.

Ауки Сан лишь пожал плечами, вгрызаясь своими пожелтевшими от курева зубами в куриное бедро, и глянул на меня простодушным взглядом: дело твое, не нужна так не нужна, когда нужна будет — снова поговорим.

Дожевав, он глотнул из горла пиво, потер ладони и поднялся.

— Пойдем, — говорит, — перекурим в тамбуре.

И мы пошли и перекурили. Раз, два, три. На четвертый поддержать Ауки Сана я уже не мог. Ноги подкашивались, и стало тяжело, будто придавило меня чем-то крепким, например — пудовой гирей с надписью «Вертолет». Так, думая над этой надписью и пытаясь справиться с головокружением, смешанным с тошнотой, я и провалился в сон. И снилась мне та деревенская девчушка, которую, пока мы энергично выпивали, мне нарисовало мое воображение. Она глядела на меня своими глубокими и спокойными, как тихий Дон, глазами, а я смотрел на нее и жадно пытался уловить необыкновенный запах, исходящий от ее соломенных волос, раскинувшихся у меня на лице. Мы оба тяжело дышали, она пыталась то ли что-то сказать мне важное, то ли просто вырывался звук какой-то из ее влажного рта — я так и не понял. Проснулся просто, и мы с ней расстались. Даже не успели махнуть друг другу рукой на прощанье, обменяться телефонами.

Ауки Сан был на удивление бодр. Как он только умудрялся столько пить, а по утрам быть как стеклышко. Хотя и слегка запотевшее, источающее перегар. Давай-ка, говорит, выпей чайку, крепкого. Я сел, посмотрел на стол, а там уже стоял граненый стакан в черненом подстаканнике.

Отхлебнул — хорошо.

Сейчас бы еще покурить, прямо здесь. Но это бы было уже перебором. Покурю в Краснодаре. Сделал еще глоток.

— Слушай, на часах шесть утра. Твой этот Сабля поднимется в такую рань? — спросил я Ауки Сана.

— Да если даже не поднимется, нам-то что? — уставился он на меня. — До футбола целый день.

— Да хотелось бы, — говорю, — помыться, откиснуть немного на хате. Может, даже перекусить домашней еды.

Ауки Сан поморщился.

— Андрей, ты слишком много хочешь от жизни. Ты на выезд приехал, какой душ, какая домашняя еда? Пожрем в городе. Вон с пивком.

Я тут вспомнил, как однажды уже перекусил с Ауки Саном утром в Москве у нашего товарища — с водкой. От этого воспоминания сразу появилась тошнота, и я отправился в туалет. Пивка сейчас не хотелось, хотелось кое-чего другого, но об этом серьезные люди вслух предпочитают не говорить.

На всякий случай я прихватил с собой газетку со сканвордами у мужика в соседнем отсеке. Он буквально сам мне ее и всучил, только взглянув на мою помятую рожу и взлохмаченную голову. Причем выглядело это примерно так: он сидел за столом; когда я остановился, чтобы попросить газету, он поднял на меня свои глаза, смерил взглядом, приспустил указательным пальцем правой руки очки в толстой оправе, покачал головой и молча, не проронив ни единого слова, протянул мне газету. Потом отвернулся и стал помешивать свой чай ложечкой, как будто меня и не было, и что-то обсуждать, очевидно, со свой супругой, сидевшей напротив. Что ты там говорила, Люся, я не расслышал? А, это? Пустяки, не обращай внимания, пролетал какой-то неприятный жук, я только смахнул его щелчком пальцев. Давай лучше поговорим о чем-то более насущном: что там на даче?..

На вокзале Сабли не оказалось. Не то чтобы это было для меня неожиданностью. Но Ауки Сан, несмотря на попытку не придавать этому большого значения, был явно удручен. Затянувшись сигаретой, он почесал подбородок на своей кислой роже, огляделся по сторонам, и уверенным шагом двинул вперед.

Только-только разомкнувшее свои хладные очи утро не помешало жаре разойтись и даже разбежаться. Пот потек по мне уже через четверть часа неспешной ходьбы. Ручейки, словно дождевые черви, неприятно бороздили спину; было крайне некомфортно, ужасно хотелось в душ или, на худой конец, упасть бревном прямо в какую-нибудь реку. Я бы не отказался, если бы меня туда даже бросили. Можно прямо в одежде. Взяли под руки и под ноги, и как тот мешок со строительным мусором, тяжело кряхтя, на раз, два, три — шмяк! и в воду. Я бы не пытался всплыть. Загодя набитый кирпичами рюкзак позволил бы лежать там где-нибудь на дне и наслаждаться прохладой бурлящей Кубани, покуда хватит кислорода. А там посмотрим.

— Вот мы и пришли,— сказал вдруг, щерясь, Ауки Сан и показал рукой на какой-то скрюченный домишко с надписью «Пиво».

Когда я увил вывеску, на меня будто повеяло прохладным ветерком. Внутри тоже стало прохладно. И очень хорошо. Ледяное пиво — это то, чего прямо сейчас чрезвычайно не хватало. Я как рыбка выпрыгнул на берег своих фантазий, спорадически начал хлопать немым ртом и щукой устремился внутрь.

За стройкой стояла тучная женщина, которая сразу же вперилась в меня своим надменным взглядом. Смотрела с вызовом: ну, чего тебе? Литр, полтора, а может, сразу два зацепишь? Хотя…ты и литром обойдешься, вижу, мал еще. Много в тебя не влезет.

Следом зашел Ауки Сан. Продавщица перевела взгляд на него. Посмотрела сначала на его стертые кроссовки, медленно прошлась по камуфляжным шортам, проскочила через голубую тенниску, затем на красную бейсболку со спартаковским ромбом, и оттуда — уткнулась точно в его пепельные, рассекаемые красной сеткой глаза. И ухмыльнулась: в этого, мол, и два войдет спокойно.

— Сударыня, налейте, будьте так любезны, четыре, — учтиво произнес Ауки Сан. — Пивко-то холодное?

— Ка-а-неш, — протяжно на первом слоге ответила продавщица, быстро потеряв к нам интерес и отправившись наливать в пластиковые бутылки пиво из крана.

Пить решили на берегу. Ауки Сан, пока я ждал пиво, вышел на улицу и справился у кого-то из прохожих на предмет того, где бы тут поблизости отдохнуть. Желательно, с тенью и в живописном месте. Ему и показали — радикально вниз, не сворачивая, до упора. Там будет что-то вроде набережной без претензий на благоустройство. В общем, бережок. Нам это вполне подходило. Тем более, что без благоустройства означало, что отлить, в случае нужды, которая обязательно настанет, можно будет примерно где угодно. И это несомненный плюс.

Когда мы спустились по порожкам вниз, перед нашим взором раскинулась речушка, слегка скрываемая наряженными в зеленое деревьями. Условно асфальтированная дорожка, из которой то тут, то там торчали кусты травы, привела нас к металлическим, изрядно заржавелым перилам, рядом с которыми непринужденно валялась бетонная плита, будто поджидавшая нас, и крепкой хваткой удерживающая светонепроницаемое пятно над собой, разгоняя всех с видом рачительного торговца лежаками на пляже Паттайи. Тут занято! — рычала плита на пытавшиеся беспардонно прорваться в отсутствие билета лучи солнца; не видите, что ли? Ждем гостей, все оплачено! Так что давайте, проваливайте подобру-поздорову.

Короче говоря, мы прекрасно устроились. Достали пиво, постелили газетку и достали из рюкзаков оставшиеся с поезда продукты.

Я уже было хотел отхлебнуть пива, как вдруг Ауки Сан предложил:

— Может, для начала по маленькой? — он кивнул на оставшийся в бутылке коньяк.

— А чего бы и нет? Можно и по маленькой.

И мы выпили по глотку прямо из горла. А потом запили холодным и бодрящим пивом. Тут же стало хорошо, комфортно и захотелось говорить о чем угодно. И мы говорили о всяких пустяках, которые в тот момент нам казались чрезвычайно важными и интересными. Например, где выгоднее купить вещей на осень — в Москве или Харькове. «В Харькове отличные рынки брендов», — со знанием дела, отпивая пиво, сказал Ауки Сан. Говорили про паленые шмотки популярных в нашей компании марок, например, Stone Island или Lacoste, и вспоминали выезда в Питер, Брянск и богом забытые Лиски.

Ауки Сан рассказывал, как он спал на вокзале в Пензе — посреди цыган и алкашей, которые источали смердящий запах, выродившийся из низкопробного самогона, мочи и, вероятно, запекшейся крови.

А я вспоминал, как меня едва не обокрали в Киеве, когда там еще не начались все эти сатанинские пляски с тризубами и заклинаниями против страшных и всеядных «москалей».

Все было банально: с Южного вокзала меня и моих приятелей прогнали полицейские, и тогда мы не придумали ничего лучше, чем расположиться на газоне неподалеку. Бросили рюкзаки под головы, закутались в олимпийки и свитшоты, и заснули. Спустя какое-то время кто-то из моих друзей почувствовал подозрительные движения рядом с нашим импровизированным лагерем и открыл глаза. «Вы, мать вашу, кто такие?», — раздался хриплый и в то же время тяжелый голос моего приятеля, отчего проснулись и остальные.

С удивлением мы обнаружили, что прямо возле нас на расстоянии двух шагов сидит человек семь пацанят — не старше лет двенадцати. Если кто-то смотрел американский хоррор «Хостел», довольно популярный в нулевых, то, возможно, вспомнит когорту малолетних гангстеров, окружавших в подворотнях прохожих и требовавших доллар. Если деньги им не давали, они, словно стая разъяренных волков, с налитыми кровью глазами, набрасывались на свою жертву и разрывали ее в клочья, лихо орудуя дубинами, заточками, арматурой и всем тем, что еще подвернется под их детские маньяческие руки.

Картина, которая предстала тогда перед нами возле Южного вокзала Киева, была примерно той же. Пацаны, — с испачканными лицами, в растянутых шапках, в прохудившихся берцах, — внимательно оглядывали нас, будто в глазах у них был специальный сканер, анализировавший слабые места и указывавший точки, куда нужно втыкать перочинные ножики, или что там у них могло быть припрятано в карманах? Мы начали подниматься. Они тоже встали и скучились, продолжая таращиться на нас своими ястребиными глазками. Повисла тишина. Они ждали, и, как показалось, принюхивались — хотели почувствовать страх. Но ничего не получалось. Мы их не боялись — хотя, признаться, с такой породой, прежде всего в силу их возраста, — сталкиваться еще не приходилось. А потом кто-то из наших молча достал из рюкзака непочатую стеклянную бутылку пива и что есть мочи швырнул ее в кучу враждебно настроенной мелюзги. Кто-то из них взвизгнул, и, под злобный грохот наших голосов, эти юные представители киевской босоты бросились в рассыпную. Мы тут же проверили карманы — слава богу, бумажники и телефоны оказались на месте, подрезать шпана ничего не успела.

— Ты смотрел «Хостел»? — спросил я у Ауки Сана.

Он лениво помотал головой: нет, к чему оно мне. И потом сказал:

— Ты вот лучше сам погляди вон туда.

Ауки Сан кивнул в сторону.

Я повернул голову и увидел двух девчонок, которые метрах в пятидесяти от нас нежились под кубанским солнышком на клетчатом пледе. Из одежды на них были только купальники. Причем на одной — той, что с русыми волосами, заплетенными в две забавных косички, — лифчик был расстегнут, она лежала на животе, и при желании можно было разглядеть ее дерзко выпирающую грудь.

— Ни хрена себе! — вырвалось у меня.

— Кажется, — довольно процедил Ауки Сан, — до футбола у нас появился шанс отлично провести время.

Одна из девушек заметила нас и то, что мы на них пялимся. Я было подумал, что сейчас только-только вспыхнувшая надежда бескомпромиссно разобьется о частокол девичьего недовольства. Но не тут-то было. Девчонка — у нее были каштановые волосы, раскинувшиеся на плечи, словно мягкотелая кошка, и прижатые чуть выше лба модной повязкой, уползающий за уши, — приветливо улыбнулась.

Я неожиданно для себя махнул ей рукой.

Ауки Сан крикнул:

— Привет!

— Привет! — нежно раздалось в ответ.

— Вы одни?

Тут медленно закопошилась вторая девушка. Она встала на четвереньки, быстро накинула лифчик, — впрочем, подарив нам мгновение, чтобы успеть заметить то, что должно быть скрыто от чужих глаз, — и тоже повернулась к нам. Прищурилась на секунду и что-то сказала своей подруге на ухо. После чего они обе рассмеялись.

— Одни! Идите к нам! — крикнула та, что с каштановыми волосами.

Мы с Ауки Саном переглянулись, быстро собрали свои манатки, мой друг допил остатки пива, неприлично рыгнул, и, довольный собой, направился к девушкам. Я побрел за ним.

Их звали Марина и Катя. Девчонки рассказали, что учатся на последнем курсе в местном ПТУ. Обе швеи. Уже подрабатывают в каких-то ателье. Дружат со школы — вместе, как они нам рассказали, — бегали курить на переменках.

Маринка была общительной, бойкой, даже задиристой. Любила повторять: «А че ты?».

Говорит, например, Ауки Сан о чем-то пустяковом:

— Помню, подошли ко мне на остановке два таких конкретных гопника, попросили телефон позвонить. А я уже вижу, что задумали они мобилку-то у меня отжать…

И тут Маринка перебивает:

— Ну, а че ты? Небось, в штаны навалил со страху?

И глядит на него снизу вверх своей веснушчатой мордашкой, с нежным пушком над губой, оскалив белые, влажные зубки.

Или, в другой раз, я рассказал, как бегал от проводницы по вагонам, так как ехал без билета, зайцем, и, почуяв, что вот-вот попадусь, спрятался на «третьей полке». Маринка слушала не сказать, что особо внимательно, — она периодически доставала изо рта жевательную резинку и растягивала ее, после чего всасывала обратно, — но, когда я закончил, уставилась на меня с претензией, подбочившись, и сказала коронное:

— Ну, а че ты, за билет, что ли, заплатить не мог? Нищеброд типа?

Это даже веселило. Хотя я сразу запал на Катю, или, как я прозвал ее про себя, Катюшу.

Она вела себя гораздо скромнее подруги. У нее были большие черничного цвета глаза и широкий, но аккуратно, рукою мастера, вылепленный рот. А когда она улыбалась, на щеках появлялись озорные ямочки.

Она часто улыбалась, но мало говорила, предпочитая слушать, и изредка усмехаться над дурацкими шутками, поправляя волосы своей хрупкой ручкой с длинными гиацинтовыми коготками. Пока мы болтали, Катюша успела нацепить на себя короткие джинсовые шортики, подчеркивающие ее стройную фигуру. На ней также был голубой лифчик от купальника. Когда наши взгляды встречались, мне становилось не по себе. Но она быстро отводила глаза, а я, напротив, постоянно пытался искать с ними встречи, как иной, пропащий неудачник ищет себе проблем на каждый день своей никчемной, телячьей жизни.

Из тех редких фраз, которые произносила Катюша, пока мы отдыхали на берегу, я узнал, что она любит драматические фильмы (ее любимый, к моему удивлению, «Мечтатели» Бертолуччи), слушает какой-то странный рэп, и без ума от хризантем. Мне тут же захотелось купить их ей, но не было подходящего повода, чтобы отлучиться. Нам всем было хорошо, а Ауки Сан без буквально не умолкал, травя бесконечные байки о своих поездках, пьянках, приключениях и даже о своей несчастной собаке Младиче (Ауки Сан был сводным братом Сербии и ненавидел США).

— Однажды Младич нагадил прямо на портрет любителя минета в Овальном кабинете, — с серьезным видом объяснял нашим новоиспеченным подружкам Ауки Сан. — Я не шучу! Провалиться мне на ровном месте. Сел, и навалил лепеху с две мои ладони.

— Ой, ну, конечно, — насмешливо говорила Маринка. — И че ты, портретик-то сам ей подложил? И вообще, откуда он у тебя взялся-то, раз ты весь из себя такой патриот! Балабол!

— Да при чем тут, кто подложил! — заводился Ауки Сан. — Я ж Младича гадить не заставлял, понимаешь? Это было его искреннее желание!

Мы смеялись, как дети, хотя себя таковыми, конечно же, не считали. И Катюша в эти моменты была безумно обворожительная. Я смотрел на нее и мне хотелось, чтобы она не останавливалась, веселилась дальше, веселилась с нами, веселилась со мной. Мне хотелось взять ее за руку, погладить ее нежную ладонь, прильнуть к ней щекой, почувствовать ее запах, и больше не отпускать.

Но Катюша то и дело заглядывалась на Ауки Сана. Я приметил это, когда он в очередной раз брался рассказать какую-то пошлую шутку, которую мне уже доводилось слышать бессчетное количество раз. Катюша охотливо выхватывала каждое его слово и только и ждала момента, чтобы засмеяться. Ловила своим очаровательным маленьким носиком вибрации голоса моего поддатого друга — изо рта у него всегда пахло скверно, будто из ведра, в которое набросали отрезанных рыбьих голов с потрохами и оставили на пару дней, позабыв вынести на мусорку. Что в нем нашла Катюша, недоумевал я, и злился одновременно.

После очередной дурацкой шутки Ауки Сан пошел отлить. И не нашел ничего лучше, чем сделать это в дюжине метрах от нас, особо и не пытаясь спрятаться хотя бы за дерево.

Он широко раздвинул ноги, оперся одной рукой о ствол, опустил голову и громко рыгнул.

Ауки Сан напоминал в этот момент уставшую рок-звезду, которая плевать хотела на этих ребят вокруг. Сколько их было в его жизни и будет еще? Они липнут на него как мухи. Он шоколадный пудинг или тирамису. Его хочется, даже если ты презираешь сладкое.

Ауки Сан был пудингом, от которого пахло тухлой рыбой. И еще он громко мочился. Мы трое слышали это, и когда мы с Маринкой отвернулись, начав говорить о чем-то, лишь бы перебить звуки, исходящие от писающего мальчика, Катюша оставалась неподвижной. Она давила улыбку и не отводила взгляда от Ауки Сана.

Сделав дело, Ауки Сан застегнул ширинку, довольный, подошел к нам, отломил рукой, которой только что держался за свой причиндал, кусок оставшейся у нас курицы, и запихнул в рот. Это тоже позабавило Катюшу.

— Какой же ты мерзкий, — не выдержал я.

Ауки Сан лишь рассмеялся. Из его набитого мясом рта летели крошки и слюни. Его желваки скакали бешеным быком на родео. Спасибо, что ты еще не хрюкаешь, животное, — с отвращением думал я.

Спустя час алкоголь у нас закончился. К тому моменту я кое-как сумел наладить контакт с Катюшей. Мы с ней пару раз поговорили и даже посмеялись уже над моими шутками. И хотя шутил я всегда, мягко говоря, так себе, она сказала, что я забавный, а я даже приобнял ее и на секунду дотронулся лбом ее плеча. Ауки Сан к тому времени уже частично посапывал на пледе, то и дело открывая глаза и требуя выпить. Маринка копалась в телефоне.

И тут я решил, что время для хризантем настало.

А заодно, подумал я, захвачу еще вина или пива.

— Ребят, я отлучусь ненадолго. Схожу за алкоголем, — сказал я.

Катюша мило улыбнулась мне.

— Давай быстрее, — промурлыкала она, сидя на пледе и медленно покачивая бедрами.

— А мы пока позагораем тут, — подмигнула мне Маринка, отводя одну руку за спину, — без лифчиков.

Я понимал, что девчонки шутят.

Выйдя из парка, я осознал, что у меня совершенно не осталось денег. С Ауки Саном мы рассчитывали, что все расходы по Краснодару покроет его приятель Сабля. Но диапазоны его гостеприимства, судя по тому, что он нас не только не встретил, но и не объявился до сих пор, вызывали вопросы.

Впрочем, сейчас было не до моральных оценок. Выпитое уже давало о себе знать. В голове моей шумели морские волны, а потом бились о твердые скалы, после чего шторм начинал бушевать ниже и бурлило уже в животе. Я вдруг понял, что мне срочно нужен туалет. Но его поблизости, естественно, не было.

Кое-как сдерживая себя, чтобы буквально не наложить себе в штаны, я добежал до пивной, в которой мы закупались, когда шли к берегу. За стойкой стояла все та же неприветливая женщина. Свой вопрос она снова задала глазами: чего еще? Добавки? Или на кой черт опять пожаловал? Вижу, что тебе хреново, но тут, извиняй, ко мне какие могут быть претензии? Хочешь жалобу на пиво накатать — валяй, мне все равно, я его только разливаю. Ничегошеньки мне не будет.

— Сортир есть? — из последних сил спросил я.

Наверняка мое лицо в этот момент было цвета граната, а по форме напоминало ссохшийся лимон. Без преувеличения, пришло мне осознание, в эти минуты я был олицетворением всей мерзости человеческой, и Ауки Сан сильно от меня отставал.

Женщина молчала. Как будто ее кто-то выключил. Изначально, с помощью мыши, кто-то щелкнул клавишей, и она подняла на меня глаза. А затем щелкнул еще раз, и она сделалась обездвиженной. Мне захотелось взять в руки вешалку и дать ей женщине в голову, чтобы посмотреть, действительно ли дело в мыши; как она будет реагировать на внештатную ситуацию. Но сил на это не было.

— Женщина, я обосрусь сейчас, — взмолился я, — прямо у вас в пивной насру.

Кажется, прямые аргументы и точные формулировки возымели действие. Тетка начала подавать признаки жизни, поняв, чем это пахнет. Во всех смыслах этого слова.

Рукой она указала на дверь в конце зала. И я тут же, скрючившись в три погибели, устремился туда.

— Смыть не забудь, — послышалось за спиной. — И не обосри мне там стены.

Мы отлично друг друга поняли. За исключением уточнения про стены. Но думать об этом времени тоже не было.

Сделав дело, через пять минут, я уже шагал по улице в поисках стоянки таксистов относительно счастливый. В животе было легко, хотя в голове по-прежнему оставалось грозовое облако. Мне срочно нужно было сбыть телефон, чтобы купить Катюше хризантемы.

Вскоре мне подвернулась удача. У обочины стояло такси. Из открытого окна торчала волосатая рука, на ней болтались покрашенные под золото дешевые часы, на пальце блестела толстая печатка (вот эта, возможно, из золота), а между ним и еще одним пальцем дымилась сигарета.

Я подошел и постучал по крыше.

— Мужик, — говорю, — мне бы телефон продать.

Из окна медленно выплыло мясистое, коричневое лицо, покрытое щетиной, с размашистыми угольными бровями, чрез которые пробиваются серебристые волоски. Волнистая шевелюра на голове, которой принадлежало это породистое лицо, была аккуратно зачесана назад и завивалась ближе к толстой, как ствол векового дуба, шее.

— Наркоман? — со всем этим южным и незабываемым жаром спросило лицо.

— Почему сразу наркоман, — ответил я. — Деньги срочно нужны, девушке цветов хочу купить.

Мужик впервые взглянул на меня. Мясистое лицо наконец обрело глаза — они были почти что черными, и большими. Больше них, и в каком-то смысле мясистее лица, был только нос мужика. Он придавал всему его образу, — как я тогда подметил про себя, или, как показалось мне пьяному в тот момент, — какой-то даже благородный вид.

Таксист в моменте предстал предо мной в образе дородного князя Кобаладзе, если бы у того не было бороды. Мне бы хотелось, чтобы на его голове была папанаки, а на теле, вместо узорчатой рубашки с коротким рукавом, черная черкеска с газырями и торчащий из-под нее белоснежный бешмет. И пусть бы он просто смотрел мне в глаза и щедро, со всем кавказским гостеприимством, протягивал несколько тысяч бумажных рублей. И даже если среди них окажется мелочь, я бы тоже не огорчился и отвесил бы ему свой амплитудный, искренний и по-русски бескомпромиссный поклон.

Но тут князь заговорил снова.

— Цветы — это хорошо, — сказал он красивым глубоким голосом. — Я, когда был твоего возраста, цветы обычно рвал в поле. Полевые цветы девушкам очень нравятся, поверь мне, дорогой. А что, — тут он, будто были в нем две, а то и три личности, одна из которых торговец с восточных рынков, резко сменил оптику, — какой телефон у тебя? Модель, сколько лет ему?

Я, не в силах оторваться от его статного образа, который нарисовало у меня в голове мое пьяное воображение, машинально полез в карман, достал свой «Сони Эрикссон» с Walkman (для своего времени, надо сказать, вполне достойная вещь!) и протянул мужику. Тот небрежно повертел телефон в руках, нажал на клавишу с буковой W и запустил музыку. Из динамика зазвучал какой-то зарубежный панк-рок. Таксист искривил лицо и выключил.

— Вот, — говорю, протягивая ему провода, — еще наушники есть и зарядка.

— Ну, в общем, максимум штука, — сложив все это у себя на пассажирском сиденье, сказал таксист.

Я не поверил своим ушкам. Во мне проснулась задремавшее уже давно негодование.

— Какая штука, вы издеваетесь, что ли? Он почти новый! — возмутился я. — Ему года нет. Я его почти за девять покупал. Там вон камера еще отличная…

— Эй, брат, — улыбнулся таксист, мгновенно переставший быть князем. — Я знать тебя не знаю, и откуда у тебя этот телефон тоже не знаю. А если ты украл его? Отвечать-то потом мне. Так что давай, если хочешь — забирай штуку, а не хочешь лавэ, — он взял в одну ладонь сразу все, что лежало на сиденье, — забирай свой телефон и иди вон, в поле, там цветов нарви.

Я выругался про себя и проклял всех черкесов разом. Но быстро, все так же, в уме, снял проклятье с 99,9% из них, взглянув на одно единственное зло — таксиста. Правда была в том, что мне сейчас позарез нужны были любые деньги. Телефон, правда, тоже было жалко. Но в нескольких сотнях метров отсюда меня ждала Катюша и я не мог позволить себе ударить в грязь лицом. На секунду в моей затуманенной голове мелькнула мысль: а может, вытащить этого охреневшего торгаша из тачки, сбить его с ног и разбить об его благородную красивую голову свои почти что свежие кроссовки? А потом забрать не только свой телефон, но и всю его дневную кассу? А? Как тебе такое, подонок? Я вдруг ощутил в себе прилив энергии, что-то завибрировало и разлетелось по моему телу, теплое и приятное возбуждение появилось даже в паху…

Но еще через мгновение поникшим голосом я сказал:

— Ладно, давай свою штуку.

— Очень правильное решение, дорогой, — довольно, протягивая мне мятую купюру, молвил таксист. — Купи девочке самых лучших цветов! Ты хороший человек! Настоящий пацан! Слышишь! Ты все правильно сделал, что взял лавэ. Настоящий пацан!

«Ага, — говорю про себя, — а ты настоящая гнида».

В слух же сказал:

— И тебе тоже — ни хвоста, ни чешуи.

И пошел искать цветочный магазин.

Найти хризантемы в Краснодаре, будучи пьяным, и тем более почти что туристом, оказалось задачкой не из легких. Не знаю, как у кого с этим складывалось, но мои цветы ждали меня у кладбища.

Нет, не на самом кладбище, а рядом — в ритуальном киоске, или как там они называются. Павильон, окруженный мертвецами. Нет?

На букет я истратил почти все вырученные за телефон деньги. Торговка изрядно на мне нажилась, содрав сотку даже за ленточку. А когда я попытался торговаться, одарила меня потусторонним взглядом Мортиши Аддамс: даже не смей, червь, оглянись вокруг, не смеши покоников своей бедностью; выкладывай все, что завалялось в твоих пигмейских карманах.

Я и выложил.

Забрал цветы и вышел, демонстративно хлопнув дверью. Я хотел, чтобы она поняла, что я крайне недоволен сделкой. Но продавщице, кажется, было не до меня. Как только я отошел от прилавка, она тут же устремила свой взгляд в миниатюрный телевизор. Там шла ее любимая передача — про несчастных женщин, изменников-мужчин, утраченные иллюзии и чужое богатство, которого у нее никогда не будет. Или будет, но тогда она тоже наверняка станет несчастной. Богатые ведь постоянно страдают, им тяжело, они изнемогают, их давят деньги, возможности иссушают их души, и они, накатив бокал другой Шато Лафит или какого другого пойла, — плачут. Сначала молча, а потом — навзрыд.

На улице тем временем начался обильный дождь. На лавке у киоска, прямо в центре стихии, сидел мужик с всклокоченными волосами, которые, впрочем, промокая, уже начали терять свой объем. На шее мужика была золотая цепь толщиной с мой палец. Рядом с ним на скамейке отмокала початая бутылка люксовой водки. Заприметив меня, мужик кивнул и указал взглядом на место рядом с ним, по левую сторону бутылки. Я не знаю, что мной двигало в тот момент, но я тут же засунул букет подмышку, и сел на скамейку.

Теперь мы мокли втроем: я, мужик с цепью и бутылка водки.

— Олег, — протянул руку мужик.

Я пожал. Его рука оказалась крепкой, но в то же время кожа была изнеженной. Думаю, он ходит в зал, надевает перчатки, следит за своей кожей, и использует много крема и парфюма. Мне такие никогда не нравились. В наших кулачках, поставь его в первый или даже во второй ряд против толпы коней или зенитосов — жбан бы ему отбили за считанные секунды.

— Андрей, — ответил я.

— Ну, давай, — кивнул он, и сделал большой глоток из бутылки.

Его фактурный кадык несколько раз подпрыгнул.

Следом выпил и я.

Водка была хорошей. Не жгла, не воняла спиртом, ее можно было не закусывать.

— Знаешь, Андрюха, — Олег тут же перешел на ты, — баб надо бить.

Вместо того, чтобы возразить или сказать что-то, я сделал еще один глоток. Пока я не знал, как на это реагировать. В своем нынешнем состоянии я даже не понимал, согласен ли я с этим утверждением.

— Чего молчишь? — толкнул меня плечом Олег.

— Зачем, — говорю, — баб бить?

Сказал просто так. Глядя на лужу под носом.

Но Олега этот вопрос позабавил.

— Как это, зачем? — удивился он. — Ну ты, дружище, даешь. Да чтоб знали свое место!

Олег взял бутылку в руку, резко выдохнул, и сделал глоток. А потом, скривив лицо, и сделав громкий вдох через нос, сказал:

— Шкуры.

Тут я заметил, что на руке у Олега есть кольцо.

— Что же, — как мне показалось, промычал я, меня определенно начало накрывать, — а ты и жену свою бьешь?

— Че ты сейчас сказал? — отставил Олег бутылку в сторону и уставился на меня. По его крепким скулам стекали капли дождя, волосы свисали с ушей как щавель. Кажется, он готовился на меня накинуться.

— Ну как, — говорю, слегка ерзая на лавке, но все так же — совершенно без эмоций. — Ты сказал, что надо баб бить. Вот я и спрашиваю, ты жену свою тоже бьешь?

Олег поднялся и навис надо мной мокрым утесом.

— Слышишь, придурок! — зарычал он. — Ты за языком своим следи!

И тут я резко ощутил на себе мощный удар — поддых.

— Арр… — вырвалось из меня.

Я согнулся и почувствовал еще один удар, на этот раз в область носа. После него я упал со скамейки и очутился в той самой грязной луже, на которую я смотрел пустыми глазами минуту назад — рядом с лавкой и бордюром. Возле меня в той же луже лежал букет белых хризантем, обильно сдобренных вонючей подливкой. «Похожи на рис под соевым соусом», — промелькнуло у меня в голове.

Затем я почувствовал, как Олег садится на меня сверху.
Похоже, решил добить.

Я попытался закрыть лицо руками, но удар прилетел раньше. Снова в нос.

Тут уже я напряг все свои скудные силы и попытался сбросить с себя Олега. Но весовые категории у нас была слишком разные — и не в мою пользу.

Люди, которые что-то понимают в боевых искусствах, знают, что такой ситуации в бою, если ты сильно меньше противника, допускать ни в коем случае нельзя, потому что, попав в нее, бой можно считать проигранным. Но бои проводятся по правилам. В нашем же случае — мы валялись в грязной луже на кладбище, рядом с цветочном киоском, напившись душистой водки. Поэтому я не нарушил никаких правил, когда, кое-как изловчившись, ударил Олега, что есть мочи, прямо в пах.

Он глухо вскрикнул. И сразу повалился рядом со мной, схватившись руками за свой детородный орган.

— Сука-а-а, — шипел Олег.

Не обращая на него внимания, я попытался встать, но нет тут-то было. Тело пронизывала боль, голова гудела так, будто в металлическом круге было заточено пушечное ядро, и этот круг рукой могучего исполина кто-то энергично тряс из стороны в сторону. Ядро било в стены круга — мои виски.

Еще я почувствовал, что из моего носа хлещет кровь.

Максимум, что я смог сделать, — облокотился, и второй рукой зачерпнул немного воды из лужи, чтобы протереть лицо, смыть кровь.

На улице вокруг не было ни души. Дождь продолжал идти.

— А у меня жена тут лежит, Андрюха, — внезапно, уже более миролюбивым тоном, прохрипел Олег.

Я повернулся и взглянул на него. Он уже не держался за пах. Он лежал, скрестив вытянутые ноги, подложив одну руку под голову, а вторую, засунув в карман.

Олег смотрел на небо сквозь дождевые капли.

— Вон там, прямо за забором, во втором ряду, — кивнул он в бок, не отводя взгляда от неба.

Я едва сдержался, чтобы не спросить, как она там оказалась. Но Олег рассказал сам.

— Я знаю, о чем ты подумал. Не бил я ее.

Олег помолчал, и я вместе с ним.

— Наркота, — продолжил он. — Сторчалась моя ненаглядная. Ничего не мог с этим поделать. Пытался лечить. Бабки отваливал бешеные. Ломки ночами, крики, истерики. Сбегала с рехабов. Выносила из дома все — валюту, технику, все брюлики, которые я ей постоянно покупал. А однажды, когда показалось, что вроде бы отступило, мы пришли к моей матери на ужин, и после выяснилось, что она вынесла и ее все украшения.

Олег кряхтя сел.

— У меня бизнес в городе, — опустив голову, продолжил он. — Хороший бизнес. И я, дурак, смалодушничал. Увозить ее надо было из города. Переезжать, черт его знает, в Барселону куда-нибудь. Или на Алтай…

Такая географическая размашистость меня удивила, но я смолчал.

— Короче, передоз. Не откачали. Пока был на работе, ушла из дома — каким-то образом сумела открыть дверь, хотя я отбирал у нее ключи. Тело обнаружили пацаны в одной из заброшек. Ей двадцати пяти не было. Двадцати пяти, сука…

Олег расплакался.

— Бить надо было, — всхлипывая, оскалив белые зубы, снова заговорил он. — Бить! Днями и ночами бить…

Окончательно придя в себя, я тоже сел. Кровь вроде бы подутихла. Я оглянулся, ища глазами водку, в надежде, что бутылка во время драки не перевернулась. Оказалось, что она так и стояла все это время на лавке. Ничего с ней не сталось. Ждала нас, дураков.

Я потянулся, взял бутылку в руки, и сделал большой глоток.

Было противно, но быстро согрело. Дождь, несмотря на температуру воздуха, был все же холодным.

Протянул бутылку Олегу.

Он молча взял и одним махом влил в себя остававшиеся в ней примерно двести граммов. И даже не моргнул.

Олег положил руки на колени, а сверху гармонично расположил свою мокрую, лохматую голову.

Я поднялся. Взял из лужи хризантемы. Попытался, насколько это возможно, отряхнуть их от грязи, и попутно хлопнул Олега по плечу:

— Я пошел, Олег.

— Угу, — промычал он, так и не подняв головы.

И я, на подкашивающихся ногах, хлюпая по лужам, побрел к своим.

Минут через двадцать дождь закончился. Хмурый пейзаж в одно мгновение сменился яркой, цветной, разливной, танцующей бликами картиной. Как будто кто-то там, наверху, какой-то небесный мастер, аккуратно взял большим и указательным пальцем за краешек мутной защитной пленки и мигом сорвал ее с чистого, новенького, не тронутого еще никем дисплея. И сразу захотелось смотреть на него, потрогать, приблизиться взглядом. Надое же, как красиво, надо же — какая лепота.

Пока я дошел до бережка, почти целиком высох. Единственная неприятность — засохшая кровь под носом на стесанной коже: Олег бил сильно, но удар прошел по касательной. Если бы был прямой — я бы остался без носа или, того хуже, без передних зубов. А так — получил ссадину. Неприятно, но что поделать. Меня это уже почти не тревожило. Мало ли, в конце концов, я по роже получал и еще получу. Что ж теперь, каждый раз переживать по таким пустякам.

Я знал, что на бережку меня ждет Катюша и мне не терпелось порадовать ее букетом испачканных цветов.

Черт! — вдруг вспомнил я. — Забыл пиво.

Я не знал, сколько сейчас точно времени. Да и возвращаться, тащиться до ларька, уже совершенно не хотелось. Наверняка, подумалось мне, когда я приду, мы сразу же выдвинемся на стадион. Все-таки за тем и приехали в Краснодар. Или, быть может, не за этим? Быть может, я приехал сюда, чтобы повстречать Катюшу и быть с ней? Увезти ее с собой? Или остаться здесь, в Краснодаре? Надо будет, — пообещал я напомнить себе, — поинтересоваться у Катюши, нет ли у нее домика в деревне. И чтобы там непременно жила ее мать, которая будет приносить нам по утрам молоко и научит меня пасти, скажем, гусей.

Так, в мыслях о счастливой, беспечной пасторали и о том, какие слова я скажу Катюше, когда буду вручать ей букет, я и приблизился к месту, где мы отдыхали.

И меня тут же ударило в грудь что-то очень тяжелое, с острым, как микрохирургический алмазный скальпель, наконечником.

Я почувствовал, как этот незримый предмет пронзает мою грудь, медленно, с наслаждением врезается дальше, и наконец входит в мое маленькое, колотящееся, словно продрогшая под ледяным дождем мышь, сердечко.

Прямо на моих глазах, в нескольких метрах от меня, безмятежно стоя у дерева, Катюша целовала Ауки Сана. А он целовал ее в ответ. Его лапа, доставшаяся ему от неандертальца, при этом, находилась в заднем кармашке джинсовых шортиков Катюши. Причем она не помещалась там целиком. В кармашек пролезли только три пальца. Второй лапой Ауки Сан гладил Катюшу по ее нежной девичьей щеке.

От увиденного у меня обмякли ноги. Я не мог в это поверить.

Я опустил глаза на цветы, моя рука самостоятельно начала сжимать букет изо всех сил, а второй рукой, уже по своей воле, я начал разрывать в клочья бутоны. Они разлетались в разные стороны как искусственный снег, который исторгает из себя снежная пушка. Мне оставалось лишь зарычать, чтобы зазвучать с ней в унисон.

Ауки Сан, как ты мог. Почему ты — мой добрый товарищ, старый друг, закадычный приятель. Сколько рюмок мы выпили с тобой в барах; сколько славных битв прошли рука об руку — о! их было бесчисленное множество; я всегда падал первым, а ты подставлял мне плечо, поднимал, и снова бросал меня вперед на противника, подбадривая словами: «а ну, ублюдок, вставай и дерись!». И мне всегда доставалось больше всего. И я был этим горд. Мы вместе исколесили всю нашу необъятную, и черт заносил нас даже дальше. Мы ели паэлью на Монтжуике в роскошной столице Каталонии, пили бирру в Риме возле фонтана Треви во время Лиги Чемпионов; мы отбивались барными стульями от торсиды «Галатасарая», и удирали на катере по Темзе от безумных маньяков из «Миллуолла». Ты был мне как старший брат, даже когда посреди ночи, в какой-то из богом забытых деревень, будучи в усмерть пьяным, снимал футболку и орал на всю округу «Боже, царя храни!» своим хриплым бесстыжим голосом…

…И теперь ты забрал у меня Катюшу!

Бес с тобой, мой друг. Бес в тебе. Ты и есть бес.

Они заметили меня вскоре.

Катюша отпряла от Ауки Сана, улыбнулась и помахала мне рукой.

— О, Андрюха! — радостно, как ни в чем не бывало, осклабился Ауки Сан. — Давненько тебя не было. Но в любом случае, хорошо, что ты зашел. А то мы с Катенькой тут заскучали. Маринка уже час как ушла. К тому же нам нужно поторопиться. Звонил Сабля. Матч скоро начинается.

— Ага, — превозмогая тошноту, выдавил из себя я.

На Катюшу я больше старался не смотреть. На Ауки Сана тоже.

Мы живо собрали свои манатки, пока Катюша забиралась в свою разноцветную футболку, и двинули в сторону стадиона. Маршрут объяснил Ауки Сану Сабля. Он пообещал встретить нас у турникетов. Впоследствии все так и произошло, а сам Сабля оказался приветливым и веселым парнем. Он встретил нас в сланцах, клетчатых шортах, неброском поло, солнечных очках-капельках и в рыжей панаме. «Ну шо, пацаны и дамы, — бодро сказал Сабля, — погудим трошки?».

И мы погудели.

Стадион был битком, и недюжинная его часть была окрашена в красно-белые цвета. Наша команда весь первый тайм доминировала. Я решил полностью забыться. Взял у Сабли коньяк, который он умудрился пронести через полицейский шмон, и залил себе в глотку щедрую порцию, закусив дольной лимона — Сабля заботливо притащил и его. А потом орал кричалки, размахивал спартаковской розой, которую взял у мужика, стоявшего рядом, и даже разделся по пояс, чтобы почувствовать себя совершенно раскрепощенным.

Из моего экзальтированного состояния меня вывела лишь хоровая песня, которую спустя минуту затишья, уже ближе к концовке встречи, когда счет на табло так и оставался по нулям, затянули трибуны.

«Ра-а-а-сцветали яблони и груши…», — протяжисто запел заводящий.

И все эти десятки тысяч человек вокруг, на каждой из четырех трибун, тут же взорвались монолитным ревом:

«Поплыли туманы над рекой!»

«Ой!»

«Выходи-и-ла на берег Катюша!»

«На высокий берег на крутой!».

У меня закружилась голова. Я как будто остался один. Все вокруг начало расплываться. Цвета и люди перед глазами начали смешиваться, рисуя передо мной причудливые картинки; словно я смотрел в калейдоскоп. Я почувствовал, что на лбу у меня выделился холодный пот. Гул в голове тоже стал монотонным, и звучал как эхо. Я пытался рассмотреть картинки и услышать что-то в этом эхо, но ничего не выходило. Наконец, за разноцветными диковинными фигурами я увидел ее. Катюша, или — к черту! это самая настоящая Мессалина! — смотрела на меня своими большими глазами цвета черники, и я не мог сдвинуться с места, или отвести взгляда. Она пожирала меня. Я был рабом ее сущности. Я пытался вырваться, устроить мятеж, но был словно связан острыми стяжками по рукам и ногам. И тут Мессалина заговорила. Я начал различать ее голос:

— Андрей. Андрей! Андре-е-й!

Вдруг в голове все загрохотало. Краски исчезли. Остался только ужасный грохот, который накатывал на меня девятибалльной волной. И тут я вздрогнул.

— Андрей!

Я почувствовал на своем лице пощечину. И, когда мой взгляд собрался и сфокусировался, увидел настоящую Катюшу. Она возникла передо мной. Ее строгое лицо заставило меня прийти в себя. Я потряс головой, попытался сосредоточиться, но тут в животе что-то взбеленилось, и все, что в нем было, тот-час же было опорожнено на бетонный настил трибуны, а затем и на переднее кресло.

— Твою мать! — выругался Ауки Сан.

— О, этот парень знает толк в шизе! Шикарно, просто шикарно! — засмеялся Сабля.

И еще я услышал голос Катюши.

— Бедолага, — сказала она. — Ребят, ну что вы стоите, не видите, ему плохо. Помогите другу!

Ауки Сан и Сабля взяли меня под руки и усадили в относительно чистое кресло. Сабля прошвырнулся по трибуне и через минуту явился с полторашкой минералки. Я стал жадно пить, и вскоре меня начало отпускать. Я сделал несколько глубоких вдохов и почувствовал себя гораздо лучше. Все это время Катюша сидела рядом со мной и обнимала меня одной рукой. Ее бедро касалось моих штанов, я чувствовал ее запах, и в конце концов положил голову ей на плечо, попытавшись сделать так, чтобы как можно больше ее волос оказалось на моем лице. Я хотел закутаться в этот нежный саван и уснуть в нем.

Так мы и просидели до самого финального свистка. Все это время я чувствовал на своем теле прикосновение ее пальцев. Катюша меня поглаживала.

После матча Сабля предложил прогуляться по центру, а потом пойти к нему домой, чтобы переночевать. А утром — нас ждали вокзал и дальняя дорога.

Неожиданно Катюша выразила желание пойти с нами. Возражать, естественно, никто не стал.

Часть пути она шла рядом со мной. И мы даже держались за руки. Но ближе к дому Сабли Катюша меня покинула и прильнула к Ауки Сану. Тот особо и не заметил этого. Закинул руку ей через плечо, будто Катюша была типичным атрибутом его променада — как трость, зонт, или пудель на коротком поводке. Меня это коробило, но уже меньше, чем в тот раз, когда я застал их целующимися.

Возле дома, где жил Сабля, мы зашли в магазин и купили пиво, бутылку водки и разных закусок, хотя хозяин сказал, что в холодильнике у него есть борщ.

Войдя в квартиру, Катюша первым делом отправилась в душ. Я подумал, что он тут определенно не помешал бы каждому. Особенно мне. И тоже решил сходить, когда она закончит.

Тем временем Сабля притащил в зал столик, мы выгрузили на него закуски, закинули в холодильник пиво, Ауки Сан отыскал в серванте стопки и мы разлили водку.

— А я бы и борщеца отведал! — сказал мой друг.

— Один момент, мои хорошие!

Сабля тут же пошел разогревать борщ.

Ауки Сан упал в кресло, нащупал на подлокотнике пульт от телевизора и DVD и включил модное в то время комедийное шоу с пошлыми шутками и тупыми, как правило, гостями. И тут же начал гоготать над первой же шуткой о южном горячем мужчине с именем, ассоциировавшимся у меня с советским мини-автобусом, который всегда, что бы не произошло, был ни в чем неповинен.

Я смотрел на Ауки Сана какое-то время с отвращением. А потом взял со стола стопку водки и влил в себя, будто это была обычная вода, а меня мучала жажда. Так оно в сущности и было. Этой жаждой был гнев, и мне нужно было чем-то его заглушить.

Вскоре с кастрюлей в руках, половником в зубах и в фартуке на голом торсе вошел Сабля. На голове у него была фетровая банная шапочка, которая пришла на замену рыжей панаме.

Поставив кастрюлю на подставку, что уже была на столе, и погрузив в нее половник, Сабля весело объявил:

— Борщ, к вашим услугам, господа! Садитесь жрать!

Глянув на нас, он что-то прикинул в уме, и крикнул в сторону коридора:

— Екатерина, ну что за мода! Ждем только вас!

— Иду! — послышалось из ванной комнаты.

Собравшись вчетвером, мы выпили, и взялись за борщ. Он был поистине потрясающим. Я ел его с нескрываемым наслаждением. Это именно то, что сейчас было нужно моему организму. Наваристый, с добрыми ломтями капусты и щедрыми кусками мяса, борщ сразу же поднял настроение. Я решил больше не думать о Ауки Сане и Катюше. Пусть все идет, как идет. А я буду веселиться, есть наш чудесный ужин и пить больше водки. Да чего уж там водки, думалось мне, — я и пива тоже выпью.

Я встал и пошел на кухню. Незаметно Катюша выпорхнула за мной. Когда я достал пиво из холодильника и поставил бутылки на кухонный стол, чтобы тут же разлить пенное по стаканам, я ощутил на себе руки Катюши. Он закрыла мне глаза.

— Кто там? — прошептала она.

Я немного резко качнулся.

Катюша убрала руки.

Я повернулся к ней и посмотрел на нее.

Она игриво улыбалась.

— Ну ты чего? — сказала она, глядя мне в глаза. — Я решила немножко подурачиться.

Она снова поднесла руку к моему лицу. На этот раз провела своими нежными пальцами по ссадине под моим носом.

— Больно? — спросила Катюша.

— Уже нет.

— Кто это тебя так?

Я скривил лицо и показал глазами: ерунда, не о чем и говорить.

Катюша приблизилась ко мне. Расстояние между моим и ее лицом стремительно сократилось до пары горошин. От нее пахло алкоголем. Я взглянул в ее глаза — сейчас они напоминали озеро. В них была опьяняющая примесь, они были мутными. Катюша попыталась что-то сказать, но ее язык заплелся, отчего она усмехнулась. Я понял, что она пьяна.

— Тебе, наверно, стоит перейти на газировку, — сказал я, отворачиваясь, чтобы взять стаканы с пивом.

— Тебе наверно стоит перейти на газировку, — передразнила Катюша.

— Пойдем, — говорю, — нас уже заждались.

Она остановила меня.

— В чем дело, Андрей? Там, на берегу, до тех пор, пока ты не ушел, ты был приветливее со мной.

— Что было, то было, — сказал я. — Ты себе, насколько я могу судить, нашла человека, который тебе больше по душе.

Катюша изобразила игривое удивление.

— Ой, кажется, кто-то ревнует, — засмеялась она.

— Ладно, пойдем, говорю. Водка стынет.

Я взял стаканы и молча пошел в зал.

Катюша, достав из пачки сигарету и чиркнув зажигалкой, осталась.

Мы снова пили. Распечатали наши закуски и грызли все, что было под рукой. Смеялись над шутками в телевизоре, Сабля рассказывал о своих поездках за свой клуб. Потом, не знаю, сколько прошло времени, но кажется, что немного, откуда ни возьмись в его руках возникли два микрофона.

— О-о! — завизжал, словно младенец, Ауки Сан. — Караоке!

И мы стали петь — пьяными, хриплыми, задорными голосами, — песни из «Трех мушкетеров» и «Приключений Электроника». Ауки Сан рвался спеть гимн Российской Империи, но его не было на диске с песнями, и тогда он стал петь его в выключенный микрофон, чем наверняка переполошил соседей. Но милиция так и не приехала.

Немного передохнув и выпив еще водки, мы сошлись в единомыслии: какого черта до сих пор не спет гимн всех футбольных бродяг нашей необъятной матушки России. Ауки Сан встал посреди зала и, выпучив бельмы, сказал, что мы серьезно согрешили и должны немедленно замолить этот грех перед богом пилигримов в клубных розах. Сабля срочно отыскал пульт и начал клацать по клавишам, пока наконец минусовка с буквами и красивой девушкой на экране, идущей вдоль ночных дорог, не зазвучала.

И тогда мы снова запели. И Ауки Сан снова хрипел без микрофона. На словах «проклятый дождь» мы орали так, что стены начали содрогаться (простите нас, соседи, мы правда, и без толики злого умысла; ну, вот такие мы), и каждый пытался реветь, что есть мочи, вымаливая у богов прощения и прося даровать нам возможность петь, пить и ездить по городам и весям до тех пор, пока ноги носят наши сильные, красивые и молодые тела по этой бренной, но родной и любимой с детства русской земле.

Когда мы наконец выдохлись, Сабля, к счастью соседей, выключив телевизор, объявил:

— Все, я спать. В вашем распоряжении, дорогие гусары, эта комната и этот диван, и еще одна комната в конце коридора. Как говорится, располагайтесь.

И Сабля ушел.

Ауки Сан взглянул на меня мутным взором: ты как, тут или там?

— Тут, — сказал я. — Иди спи. Я хотя бы со стола уберу, а то ты так и заснешь посреди склянок, кастрюль, вилок и мусора.

Ауки Сан тяжело вздохнул, кое-как встал с кресла и, в перевалку, отравился в спальню.

Я молча стал собирать тарелки со стола и относить их на кухню, стараясь не шуметь. Когда закончил, сам плюхнулся в кресло, где несколько минут назад сидел Ауки Сан. Налил себе пива в бокал, на дне которого осела жижа от измокшего сигаретного пепла, и, закрыв глаза, отхлебнул. Потом еще, затем снова, и тут понял, что бокал опустошен.

Появилось какое-то родное, нежное чувство. Мы с бокалом закачались на одной волне: он в моих руках, а я — в промятом, провонявшем куревом кресле. Лишь бы не пойти ко дну, подумал я.

Поставил бокал на стол и взял пульт от телевизора. В комнате было тихо. Не успел я нажать кнопку, как услышал звуки тяжелого дыхания, раздающиеся из дальней комнаты. Неужели, думаю, Сабля такое исполняет.

Прислушался.

Нет, не Сабля. Сабля спал в другой стороне.

Значит, Ауки Сан. Напился и теперь страдает. Так оно ему и надо. Пусть кому-то еще сегодня будет тяжело, не только же мне тащить эту ношу. Поделом ему. Скотине.

И я, снова прикрыв глаза, улыбнулся, откинувшись на спинку.

Но дыхание в дальней комнате становилось все громче. Оно наполняло комнату, словно воздушный шар. А потом я услышал, что там дышит кто-то еще. Чуть менее громко. Оба этих дыхания будто бы разгоняются, пытаясь опередить друг друга.  И то, что было тише, вдруг резко сорвалось на стон. Это было одномоментной вспышкой. И стон этот был женским. После чего дыхание снова стало тише. Оно снова соревновалось с тем, вторым. Быстрее, медленнее, в едином порыве, — и снова с дистанцией. Это бег или танец?..

Черт!

Меня что-то ужалило в груди. Я резко открыл глаза и вскочил с кресла. Медленно, стараясь мягко ставить стопу на пол, вышел из зала и, опираясь о стену в темном коридоре, на ощупь, пошел на звук.

Вот я уже у двери комнаты. Она приоткрыта. В комнате тоже было темно, но не так, как в коридоре. В задернутых шторах была щель, через которую едва пробивался холодный лунный свет. Его хватало лишь на то, чтобы я мог разглядеть силуэты.

Наташа была сверху и склонялась над Ауки Саном.

Я замер, и не мог двинуться с места. Меня что-то сковывало внутри и снаружи. Я просто смотрел на два извивающихся силуэта и не мог дышать, в то время как их дыхание продолжало врезаться в мою голову раскаленной иглой, пытавшейся добраться до мозга, чтобы сделать еще больнее. Нет. Чтобы меня убить.

В какой-то момент они меня увидели, и Ауки Сан, с легкой одышкой в голосе сказал:

— О, Андрюха, а че ты там стоишь, давай к нам.

Его голос вырвал меня из паралича.

Первой реакцией было — быстро уйти. Может быть, подумают, что им показалось? Да нет. Боже, какая глупая мысль. Как ты сумела появиться в моей голове — вышла из той дыры, которую проделала раскаленная игла? Вытекла вместе с мозгом? Может, меня уже нет здесь, я умер, тело лежит на полу, а моя грешная, переломанная в трех местах душа, стоит над ним в полупрозрачном состоянии и пытается отрефлексировать фантомные воспоминания и звуки, что слышал прежде? Я машинально вперился ногтем на большом пальце в указательный палец. Было больно. Получается, что живой.

— Давай, Андрей, иди к нам, — вдруг, игривым и низким голосом, пролепетала Катюша.

Какая безумная чертовщина. Я не мог поверить в это. Эта надравшаяся свинья, которой в принципе девки были интересны только с одной стороны, и Катюша, — в которую я влюбился с первого взгляда. Прекрасная, большеглазая, пахнущая душицей, васильками и лавандой Катюша.

Почему-то от их слов стало так горько и обидно, что захотелось зареветь диким ревом и оторвать наличник. Я уже положил на него ладонь, но быстро понял, что сил у меня нет, они иссякли, рука одряхлела, и я закрыл глаза.

Ты идешь, нет? — повторил Ауки Сан.

— Да пошли вы, — сказал я. — Оба.

— Что там говоришь, не слышим, — все тем же тоном повторила Катюша.

И тут она встала в полный рост прямо на кровати, потянулась к окну и открыла форточку.

Благодаря раздернутым шире шторам и ворвавшемуся в комнату более щедрому потоку лунного света,  я увидел ее прекрасное обнаженное тело: стройную талию, идеальные ноги, обескураживающую, рельефную и подтянутую грудь. Я взглянул в лицо Катюше. Она тоже смотрела на меня. Я чувствовал на себе ее пристальный взгляд, но видел лишь два поблескивавших уголька, чувствовал на себе их похоть, желание и … испытывал отвращение.

— Спать, говорю, пойду. Устал я, — сказал я громко и закрыл за собою дверь.

У меня закружилась голова. Хотелось блевать.

Я зашел в зал и забился в угол дивана. Сидел там, — бог знает, сколько времени, — пока дверь в комнате не открылась. Катюша тенью бесшумно пропорхнула в зал и села рядом со мной, закуривая сигарету. Я даже не успел понять, когда она успела принять душ: она снова была обмотана полотенцем, больше на ней ничего не было. Волосы были мокрыми.

Мы сидели и молчали.

Она сидела, прижавшись ко мне левым плечом. Ее мягкая кожа приятно согревала мое плечо.

Глядя прямо перед собой, Катюша сказала:

— Заснул.

Как будто она говорила это не мне, а себе.

Она затянулась — не глубоко, а так, почти что в шутку, как раньше в школе на переменках делали девчонки, желавшие выглядеть взрослее в глазах пацанов, но табачный дым пока был для них слишком серьезным и неподъемным снарядом. Дым только-только запрыгнул ей в рот, и она его тут же, сквозь едва сжатые губы, выгнала обратно наружу. Полотенце на Катюше задралось так, что ее бедра были обнажены. Одной рукой она обнимала себя, а вторая, согнутая в локте, сжимала сигарету двумя пальцами возле ее милого личика.

— У меня мать есть, - сказала Катюша.

Она точно говорила сама с собой, не обращая на меня внимания. Просто продолжала прижиматься ко мне своей плечом.

— Мы с ней уже два года не живем вместе. Я с подругой живу. А мать…мать бухает жестко. Каждый день с самого утра. Я навещаю ее пару раз в неделю. Смотрю, чтобы еда была. Да и так…

Я посмотрел на Катюшу. Она была невероятно красивой и беззащитной в своей откровенности.

Я ее уже давно простил. Да и на что, в сущности, мне было на нее обижаться. Кто я ей? И она — мне. Сидим в одной квартире, на одном диване, при свете приглушенного светильника, из открытого окна доносится гул ночного города, и она рассказывает мне что-то важное для нее.

Катюша снова затянулась. Все так же, шуточно, и затушила сигарету в пепельнице.

Когда она отпустила бычок из своих тонких пальцев, чуть придавив его ко дну пепельницы, отчего раздался приятный шипящий звук, —  уголек еще был красным и затухал постепенно, гас от краев к сердцевине.

— Представляешь, — продолжала она, — мать завела себе собаку. Большую. Не потому, что любила собак. Она их терпеть не могла. Нет. Она ей нужна, чтобы всплывать, выходить из подводной лодки.

Я непонимающе смотрел на Катюшу. Она впервые повернулась ко мне. Посмотрела мне в глаза, отчего я невольно вздрогнул, и аккуратно, мягко, положила голову мне на колени и свернулась в клубок.

— Она боится однажды напиться так, что не сможет подняться с кровати, — чуть тише сказала Катюша. — Иногда мне кажется, что она все понимает. Но когда я в очередной раз прихожу к ней домой, то снова разубеждаюсь в этом. Бутылки, смрад, вал немытой посуды, плесень и грязь кругом. А пес виляет хвостом. Ему все равно, что кругом бардак, главное, что хозяин рядом.

Мне показалось, что Катюша всхлипывает.

Я положил руку ей на волосы и провел по ним пальцами.

— Чтобы не сдохнуть, понимаешь? — сказала она. — Может, на подсознании что-то чувствует, я не знаю. Но собака ее спасательный круг. Два раза, четко, каждый день, утром и вечером — она выходит из квартиры, чтобы ее выгулять. И это позволяет ей вырываться из этого ужаса. Подышать, протрезветь, прожить еще один чертов день…

Я почувствовал, как по моей ноге катятся ее слезы.

— Сука. Какая же сука! Как же я ее ненавижу! — зашипела Катюша. — Я ее люблю.

Я молчал.

Катюша тоже замолчала и шмыгнула носом. Затем медленно приподнялась и положила голову мне на плечо.

— А еще я беременна, — сказала она.

Я поперхнулся.

— Не понял, — сказал тут же шепотом.

Она не подняла головы. Просто обняла меня и вжалась сильнее в мое плечо.

— Тебе и не нужно, — прошептала Катюша.

Когда я проснулся утром, ее в квартире не было. Про нее больше никто не обмолвился и словом. Будто ее вообще с нами не было. Никогда.

Сабля накормил нас с Ауки Саном яичницей с рассолом и посадил в поезд. На прощанье похлопал меня по плечу, подмигнул Ауки Сану и заверил, что его двери для нас всегда открыты.

— На дерби заскочу в Москву. Может, там свидимся. Бывайте, парни! — сказал Сабля, когда проводница выгоняла всех посторонних из вагона.

Через мгновенье поезд тронулся.

Я поднял глаза и посмотрел на Ауки Сана. Оказывается, он все это время смотрел на меня и давился своей косоротой, образовавшейся как недоразумение посреди опухшей физиономии, улыбкой. Поймав мой взгляд, Ауки Сан тихо запел:

— Расцвета-а-ли яблони и груши, по-о-плыли туманы над рекой. Выходи-и-ла на берег Катюша, на высокий берег на крутой…