Советский раёк

               
               
               
      Венчик Коломбашкин, мастер по холодильникам, третий месяц захаживал к милиционеровой  жене Рите Грундиной. Только Грундин на дежурство,  и  Коломбашкин не заставлял себя ждать:  из одного подъезда в другой чуть не в домашних тапках.  Да не вдоль фасада, а по диагонали двориком:  мимо полуподвалов с посторонней  богемной публикой. Одно неудобство у Грундиных: этаж последний. Сломается лифт – достигай верхотуры пешком.  Зато квартира отдельная, а с коммуналкой Венчик и связываться бы не стал. И с едой полный ажур – щи, пироги, пельмени…  Похвалы Рите он обычно заканчивал так:
   
     - Владеешь, Трофимовна,  разблюдовкой, Тебе бы не в «Москвошвее» иголки втыкать, а шеф-поваром у каких-нибудь дружбанов. Тогда бы и в носу кольца носила.
   
     Про Коломбашкина его соседка Софроновна говорила: «Этот Венчик-Венъядикт и днем переночует». А всё оттого, что не хотел чинить задаром её холодильник. У него вообще не было такой привычки, тем более по отношению к старухе, торгующей вениками  возле бани. Он и для Риты не делал исключения. Третий день подтаивал  холодильник, а Венчик и пальцем не шевельнул. Конечно, прямо не отказывал, отнекивался, мол, сапожник без сапог, сам не держу холодильник, потому что  в нерабочее время и касаться до него противно. Рита не настаивала, пока интеллигентность ей позволяла, но вот из холодильника потекло, и на нервической почве она взъерепенилась.  Венчик сделал вид, что ищет пиджак:
      
    - Подумаешь, напугала. Вас, шалашовок, навалом, а мои золотые руки одни. Только потом, чур, не караулить возле подъезда. Слезами тоже меня не улестишь.
      
    – А ты и рад. Тебе котовать нужно.
      
    – Маргарита  Трофимовна, я могу изменить женщине, но нравственности никогда. – Венчик прищурился со значением: - Я – вольный казак, между прочим.  Что для холостого само собой,  для семейной – грех и одно мордобитие.
      
    - Ишь, на философию потянуло. Ты плети узоры с задумчивыми. Им и лекции читай. .
   
    Венчик загадочно усмехнулся:
   
    - Может, у меня завелась параллельно… Может, я устал в одинаре.
      
    Рита забеспокоилась, пиджак спрятала, о холодильнике ни мур-мур. И тогда Венчик  дал волю своему удивлению:
   
    - Все ищут, как бы другого использовать.  А мастерские на что? Расценки, чеки, квитанции! У меня выше крыши хлопот. И так весь в мыле от тебя ухожу.  Какие претензии? Бесплатно одни птички поют.
 – Да ты, гляжу, умен не по годам. На всё готовенькое заявляешься. И стол тебе тут и дом! Хрен что ли вырос на месте, где совесть?
 – Да говорю же, весь в мыле ухожу  от тебя. Больничный брать впору.
      
     То ли Венчик много поел, то ли перехватил выламываться, но в самую ночную глушь он проснулся. Хотел повернуться к стенке – вдруг слышит шаги. У него аж рот замкнуло для вдоха. Пока сообразил, что ходят на чердаке, весь поголубел без кислорода. Но кому там быть в такую пору? Если электрик Генка Букетов (у него хранятся ключи от чердака), то он не станет красться, его шаги за три квартала слышно. Если вор, то что, кроме пыльной лестницы, унесешь оттуда? Значит, другая темная личность, которая хоронится от людских глаз. А это Венчика не касается. Есть любители соваться, куда не просят, потом их долго врачи лечат. Ему пока жизнь не надоела, и зубы собственные тоже дороже вставных. Да и не такой Венчик силач, чтобы кого-то сволакивать с чердака. Он даже бутылку зубами не может открыть. И свинины ест вполовину меньше, чем Рита.
      
    Обо всём этом Венчик и забыл бы на другой день, если бы не Софроновна. Толкнул дверь, и едва её с ног не сшиб. Она к нему с просушенными слезами:
      
    - Вчерась приходил Генка Букетов. Велел дресоли раскурочить.  Не по правилам, говорит. Устроите пожар, упаси бог. Чтоб в двадцать четыре часа. Завтра проверю. А нет – акт составлю, оштрафую, и ваши полати  силком свернут. Куда ж мне веники покладать? Не в комнате же. Вот пьянь коричневая.
      
    – Вот и напоили б его.
      
    – Да его похоронить дешевле.
      
    – Прибедняетесь всё. Пузыри экономите.
   
    – Сам бы и угостил. Никак дело-то деликатное. Осторожное дело, культурное.
      
     – Мои веники, что ли?
      
    – Доски на дресоли ты ж мне загнал! Ты ж в этом месте дресоли устроил.
      
    Венчик возвел глаза на стенку, словно нашел там свидетеля бабкиной неблагодарности.      
   
    – Вот и жалей людей, делай добро. Бочку катят против твоей же гуманности.
   
    – Да ладно тебе! Добряк выискался, - перебила Софроновна. – Тебе с ним ловчей сговориться. Приструнь ты его.
   
    – А-а-а… Свяжешься… Себе дороже.
   
    – Не позволять же ухарничать в твоем дому. И главное, за всё он хватается! По электричеству - он, пожарный надзор – он, чердаком заведует – он! Мне некогда, а маленько разберусь, он у меня схлопочет. Чего придумал! – Бабка покосилась на дверь. – Комендантша-то Никоноровна не какая-нибудь пустомеля…
   
    Венчик нарочно буркнул: «Слушайте больше», – знал, чем подстегнуть Софроновну.
      
    – Он до чего уподобился! Чердак парочкам сдает.
   
    – За деньги?
   
    – Нет, за булыжники!
   
    Чего-чего, а этого Венчик не ждал. А бабка травила: 
   
    – И хорош, совесть не зарит. И за провода не  беспокоится. Сыт-пьян, нос в табаке.
   
    - Комендантша-то откуда взяла?
   
    Софроновна не любила прямых ответов, тем более когда не знала, что сказать:
      
    – Про меня говорят?
      
    – Вы, Софроновна, социально иждивенческая старуха, и ваши веники касаются только до лесников и колхозников. Тише воды, ниже травы ваша идеология.
   
    – И про тебя ничего насчет красного фонаря, - отплатила Софроновна за обидное принижение  личности. - А за ним подмечено. У Варвары Никоноровны глаз наметанный. Когда у маляров сперли  чан с краской , она враз указала, чья работа.
   
    – Лучше вспомните, что было при царе Горохе.
 
– А чего ж не вспомнить!  Это сейчас то Калининский, то Чайковского. То улица, то проспект. А раньше Новинки-Новинки, по скуке поминки, место чисто, суконно, ворсисто.. С лубком и раёшником зазывалы  ходили.  Балаганы, шутки да прибаутки.  Подале тюрьма Новинская, там Сонька золотая ручка сидела.

 – Сколько ж вам лет?

– Сколько есть, все мои.  Как  моего мужика посадили, так перестала считать.

 – Он что, враг народа был?

 – Как же,  враг…  Лошадь  в колхоз заартачился отдавать. Вот и схлопотал подорожную. На плоту в окиян.

– Да, Софроновна, небольшого ума был ваш хмырь. Вон Никаноровна, артельная баба. Она недавно что отмочила. Выследила горячевского сынка. Он опять начал якшаться со Светкой. Стукнула родителям, где встречаются. Те накрыли. Подняли крик. Теперь Данька – своей дорогой, а Светка – своей.
    
– И правильно! Ишь, оторва!  На двух стульях враз! Не дождалась из армии, сама виновата.– Софроновна глянула на веник, притуленный в углу. -  Что ж с дресолями-то делать?
   
    – До вечера погодите. Дальше будем ставить вопрос.
   
    – Ты всё ж-ки веники оттудава посымай.  В случае чего отсорочусь.
   
    – Сниму, если оплатите.
   
    – Как же… Сейчас.  У меня что, печатный станок? Небось деньги-то не ворованные. Поошивайся с товаром в шубейке на рыбьем меху.
   
    - Тогда  нечего рваться вперед паровоза.
   
    Положим, и Коломбашкина  барахлишко стояло на антресолях: старый приемник, птичья клетка, ванночка, три рамы от картин и стульчак.  Ванночку просил сосед-садовод, а другое кому продать?  Не для того Венчик подбирал, тащил, подновлял,  чтобы  за здорово живешь сбагрить обратно на свалку. Определенно Букетов закидывается. Пришел, когда хозяина нет, и сразу приказ – в двадцать четыре часа! Если у самого вместо сапог копыта, надо бы поскромнее. За такие коленца с чердаком можно и с Москвой распроститься. Больше всего Венчика возмущала безнравственность Букетова. На вид у бога теленка съел, а на деле - борода, усы, очки, чтоб другим порошить  в глаза. Прощелыга!
   
    Пока Коломбашкин бегал по вызовам,  то так развел в уме, какой социально опасный элемент  Букетов, что дважды спросил: «Где ваш чердак?» вместо: «Где ваш кормилец «Саратыч»?» О том чтобы они с Софроновной разобрали антресоли, Венчику и думать стало смешно.
   
    Софроновна же, едва он вернулся, снова принялась за свое, но Венчик не для болтовни пораньше пришел  – выспаться  хотел.
   
   – Кто о чем, а кузнец об углях! Веники! Веники! Я, к примеру, глубже смотрю. Надо и общественный интерес соблюдать, двадцатый век на дворе, а сознательности никакой.               
   
    Софроновна, виноватая, уковыляла в комнату.
   
    Проснулся Венчик от голоса Генки Букетова:
   
    - Напрасно, бабуля, волыните. В огне люди гибнут.
   
     Софроновна жалостно отбрыкнулась:
   
    - Век жили и ничего.
   
    – Систематически нарушали. Везло просто.
   
    Венчика взяло за живое. Не утерпел, высунулся в коридор:
   
    - Насчет нарушений - чья бы корова мычала...
   
    – Нечего спорить!  Не хотите?.. Напоритесь на применение санкций.
   
    Софроновна жужжала свое:
   
    - Что ж раньше не требовали?
   
    – И раньше нельзя было. Вас просто не контролировали.
   
    – Ясное дело, другие лодыри.
   
    Букетов вздохнул, даже не вздохнул, а горько так заключил, призывая в свидетели мутное зеркало на стене и кучу квитанций, проткнутых гвоздем:
   
    – Не любит помирать в постели русский человек, что тут попишешь. Ох, не любит! Ему привычней сгореть… От пьянки, от электричества… Или об угол темечком… Тишь-гладь кругом, а он найдет об чего долбануться.  Я ведь оштрафую, мамаша.   
   
    – Софроновна, не связывайтесь! Пускай штрафует! Потом разберемся.
   
    - Ну, и плати, если богач. А мне рублики не печатают, лопатой их не гребу…
   
    Командирский тон Букетова просто взбесил Венчика. И еще наставление:
   
     - Никто теперь антресоли не держит. У всех порядочных квартиросъемщиков настенные шкафы. Лачок, полировочка –  всё как положено.
   
     – Мы, по-твоему, непорядочные?
   
     Букетов выскочил из квартиры злой.  «Чайниками» обозвал «тупорылыми». И плакат присобачил под  счетчиком:
               
                Каждый пожар далеко не случаен,
                Общаясь с огнем, докажи – ты не чайник!
   
    Венчика до того вывело из себя его поведение, что он не стал есть Ритины вкусные котлеты, лежал на диване и растравлялся.
   
    Ближе к полночи Венчика подняло и понесло по заветной дорожке к Ритиному  подъезду.  На площадке между этажами остановился  и, хоть раздайся пол под ногами, решил дождаться чердачников.  Долго мытариться не пришлось. Когда в квартирах смолкли  житейские звуки и самых неугомонных сморило, над Венчиком остановился лифт, выпорхнула парочка – и по  ступенькам вверх  на чердак. Венчик мигом взмыл на пол-этажа и от нового открытия чуть не свистнул. По спинам он признал Даньку Горячева и белобрысую Светку, ту самую, с которой боролись Данькины родители, которую не одобряла Софроновна, не поленилась пристыдить Варвара Никоноровна, сам Венчик считал бросовой, а Рита – непутевой. Он признал и подумал: «Это же форменное разложение благодаря попустительству неустойчивой личности Букетова. И этот хмырь, кто ногтя моего не стоит, еще смеет выговаривать мне».
      
    Шума Венчик решил не поднимать. Освежать сознание заполошным родителям тоже не его забота. Пусть Варвара Никоноровна их просвещает, если на другое не тянет.  Без скандала, без разговоров, без лишних телодвижений Венчик сигнализирует милиции – и прощайся Букетов со своим золотым дном.
   
    Коломбашкин  уже успел два раза побывать у Риты, пока Грундин дежурил ночами, поссориться с Софроновной за то, что она, подчинясь Букетову, уплатила штраф и позволила разобрать антресоли, а парочка продолжала ходить на чердак, никто её не тревожил. Венчик решил написать второе заявление. Он сидел напротив Риты, тянул из стакана коньяк и обдумывал, чем прошибить милицию, чтобы  живее раскачивалась. В это время на лестнице остановился лифт. Венчик прислушался.  Навостренное ухо различило чуть слышное шебуршание у чердачной двери.  Ишь, как наловчились! Вот открыли замок. И не налетят впотьмах ни на что. Интересно включают ли свет? Вот! Ступают прямо над головой! Теперь Венчик знал, с чего начать новое заявление.
   
    «В самом сердце столицы, рядом с правительственной трассой, в непосредственной близости от государственных учреждений обосновалась растленная парочка, которая…»
   
    - Ты чего не заедаешь? – спросила Рита. – Как неродной всё равно.
   
     Венчик тяжело посмотрел на неё:
   
    - На всё хватает, а на салфетки нет. Хоть бы руки обтерла. Прямо глаза не глядят. Что положить, что поставить – сплошная телесная кубатура.               
   
     Оплеухи Венчик не ожидал. Должно быть, коньяк взял и Риту.  Оскорбленный, вскочил, кинулся прочь. Рита одумалась – и за ним. В передней настигла. Венчик насилу отодрал её от себя, распахнул дверь и… увидел Грундина, хозяина так некстати  покинутой им квартиры. С двумя понятыми Грундин вел с чердака нарушителей, бледных и не слишком застегнутых в смысле верхней и нижней одежды. При появлении Венчика Грундин схватился за кобуру. Засмущалась даже злополучная парочка. Венчик кинулся вниз по лестнице, Рита захлопнулась у себя.  Конечно, если бы Венчик знал, что участковый заболел и по сигналу будет направлен Грундин, - пусть в своем доме наведет порядок, - то Венчик пропустил бы вечер без двадцати четырех удовольствий, и ему не угрожало бы непредвиденное наказание. Теперь же понятые раззвонят  на всю Ивановскую и замусолят его честное имя. А  Грундин может воспользоваться служебным положением и как-нибудь подло ему отомстит.
   
    Весь следующий вечер Венчик болтался по городу. К себе плелся без всякого настроения.
   
    В прихожей его ждала бледная Рита. На полу рядом с вениками лежал тюк. Венчик глянул на тюк, на Риту, на Софроновну – и сердце полетело, как подточенное яблоко.
       
- Теперь-то не отвертишься,  холодильный волынщик.

 – Я – мастер по установкам, а не вечной мерзлоте «Москвошвея».

 – Ага, мерзлоте… Ничего, иголками, булавками наколю, глядишь, и кровь в тебе заиграет сильнее.
   
   – Гулять – одно, а вступать в семейный союз  – другое.  Мне бледные не нужны.
   
    – Раньше нужна была, филонщик зловредный?!   

 – Соблазнился. Дурак был. Слепошарый.
   
 – Я так тебе глаза исцелю, с затылка будешь видеть.
   
И настала у Венчика жизнь, что впору идти к Генке Букетову,  просить ключи от чердака.