Фаны. Зинка

     Горная болезнь скрутила меня сразу по приезду в лагерь. Ещё какое-то время я пытался не обращать внимания на головную боль и подкатывающую к горлу тошноту, но затем понял, что еле держусь на ногах, и уполз в палатку, пропустив ужин и шумную вечеринку у костра.

    Наша палатка находилась в некотором отдалении от остальных. Она казалась вполне уютной и сухой, однако загромождена была железными койками, да и тех, впрочем, на всех не хватило. О том, что их придётся делить, я узнал от Зинки, в пропитанной дымом тесноте она взбивала подушку над моей головой.

- Заждался? - прошептала она, обдав перегаром.

- Зинк, ты? - я увидел блеск её глаз. - Ты чего размахалась?

- Я это, я, - она сняла с себя одежду и, откинув одеяло, легла рядом. Зина - моя однокурсница, иранистка-отличница с живыми тёмными глазами под невзрачной на первый взгляд стрижкой, и то, что должно было у девушек её возраста выпирать и возбуждать, вполне себе выпирало и возбуждало.

- Отодвинься к краю, - шепнула она, прижавшись холодными бёдрами. Кожа её пахла костром. Я отвернулся, койка заскрипела под нами, мои колени, вылезшие из-под одеяла, упёрлись в прохладный брезент.

- Мы что, спим вместе? - мой наивный вопрос повис в темноте, никогда прежде не проводил я ночь в постели с девушкой.

- Сам себе завидуешь? - без жеманства отрезала Зинка, - Спи давай, я  устала.

    Как же, уснёшь тут, сердце моё заколотилось, и враз овладело мною безудержное желание прижаться к холодному зинкиному заду. Её близкий запах, её вздрагивания лишили сна, узкий матрас едва нас помещал. Моя дрожь передалась Зине, и, словно читая мои мысли, она съехидничала: - Да не толкайся, свалимся, - просунула руку к моему голому животу, согревая ладонь, - Тёплый какой. Нравлюсь я тебе? Ты симпатичный, пахнешь приятно...

    Зинка была права, не в смысле моего запаха, конечно. В универе её ляжки, переходящие в прелестную округлость девчачьей попы, её небольшие груди с торчащими сосочками гипнотизировали мою чувствительную натуру, мешали сосредоточиться, ноги сводила судорога, я говорил невпопад и не знал, куда прятать руки под её взглядом. На одной из вечеринок моя неуклюжая попытка увести её в тёмные углы была пресечена, шампанское не выстрелило, пришлось отступить.

   Рука её внезапно отяжелела, пальцы, ещё секунду назад скользящие по моим взвившимся надеждам, замерли, и через мгновение Зина уже мерно сопела, утнувшись лбом в мой затылок. Свеча мерцала, в палатку залезали ребята, кто-то пытался согреться, устраиваясь в неудобных позах, скрипели металлические пружины. Шум ручья перемешивался с музыкой, доносившейся от костра, нарастали и замолкали чьи-то голоса, и было непонятно, то ли ругались они, то ли мирно разговаривали. Болезнь быстро превратила возбуждение в кошмар, всю ночь наползала на меня зинкина тень, и плыла, плыла горная дорога.

    Густой воздух палатки, пропитавшись запахом хлорки, к утру отсырел. Тонкий луч света, отражаясь в ржавой патине коек, заставил проснуться. Где-то вверху под потолком резала тишину муха, откуда-то снаружи доносилось щебетание птиц. Несмотря на духоту тошнота отступила. Зина спала, отвернувшись, съехавшее одеяло обнажило часть её бедра. Я нащупал под кроватью очки, аккуратно, стараясь не разбудить спящих, попытался встать. Иллюзия голой Зинки с её растрепленными по подушке локонами и тёплыми округлостями вызвала во мне бешенный прилив желания.

- У меня голова раскалывается, чем нас вчера напоил этот таджик? - прошептала она, пряча глаза в подушку, сквозь волосы белело её ухо. Я коснулся её волос. Вот ведь стерва, знает, что сносит мне крышу. Удержавшись от того, чтобы не впиться в неё губами, я выполз наружу. В лицо ударила свежесть горного воздуха.