Фаны. Зинка

Горная болезнь скрутила меня сразу по приезде в лагерь. Какое-то время я ещё пытался не замечать головную боль и подкатывающую к горлу тошноту, но затем понял, что еле держусь на ногах, и кое-как добрался спать, пропустив ужин и шумную вечеринку у костра.

Наша палатка находилась в некотором отдалении от остальных. Она казалась вполне уютной и сухой, однако загромождена была железными койками, да и тех, впрочем, на всех не хватило. О том, что их придётся делить, я узнал от Зинки: в пропитанной дымом тесноте она взбивала подушку над моей головой.

— Заждался? — прошептала, обдав перегаром.

— Зинк, ты? — я увидел блеск её глаз. — Ты чего размахалась?

— Я это, я. — Она стянула одежду и, откинув одеяло, легла рядом. Зина — моя однокурсница, иранистка-отличница с живыми тёмными глазами под невзрачной на первый взгляд стрижкой.

— Отодвинься к краю, — шепнула она, прижавшись голыми бёдрами. Кожа её пахла костром. Я отвернулся, койка заскрипела, мои колени, вылезшие из-под одеяла, упёрлись в прохладный брезент.

— Мы что, спим вместе? — спросил я. Вопрос повис в темноте — никогда прежде я не проводил ночь в постели с нагой девушкой.

— Сам себе завидуешь? — без жеманства отрезала Зинка. — Спи давай, я устала.

Как же уснёшь. Сердце заколотилось, и овладело мной безудержное желание согреть холодный Зинкин зад. Он был недосягаем, но запах, её вздрагивания лишили сна. Узкий матрас едва нас вмещал; моя дрожь передалась Зине, и, словно читая мои мысли, она съязвила:

— Да не толкайся, свалимся. — Просунула руку к моему голому животу. — Тёплый какой. Нравлюсь я тебе? Пахнешь приятно...

Зинка была права — не в смысле запаха, конечно. В универе её бёдра, переходящие в прелестную округлость девчачьей попки, её небольшие груди гипнотизировали мою чувствительную натуру, мешали сосредоточиться: ноги сводила судорога, я говорил невпопад и не знал, куда деть руки под её взглядом. На одной из вечеринок моя неуклюжая попытка увести её в тёмные углы была пресечена — пришлось отступить.

Рука её внезапно отяжелела; пальцы, ещё секунду назад скользившие по моим воспрянувшим надеждам, замерли. Через мгновение Зина уже мерно сопела, уткнувшись лбом в мой затылок. Свеча мерцала, в палатку залезали ребята, кто-то пытался согреться, устраиваясь в неудобных позах, скрипели металлические пружины. Шум ручья смешивался с музыкой от костра, нарастали и затихали чьи-то голоса — и непонятно было, то ли ругались, то ли просто разговаривали. Болезнь превратила возбуждение в кошмар. Всю ночь наползала на меня Зинкина тень, и плыла, плыла горная дорога.

Густой воздух палатки пропитался золой и потом. Разбудил меня солнечный луч, отражавшийся в матовых разводах на койках. Где-то под потолком пищала муха, снаружи весело щебетали птицы. Зина спала. Сползшее одеяло обнажило её груди. Я нащупал под кроватью очки. Стараясь не разбудить ребят скрипом пружин, поднялся. Раскиданные по подушке локоны, тёплые Зинкины округлости вызвали во мне прилив желания.

— Голова раскалывается, чем нас вчера напоил тот таджик? — пробормотала она, накрываясь. Сквозь прядь волос белело её ухо. Едва не впившись губами, я отвернулся и шагнул из палатки. В лицо ударила свежесть горного воздуха.