Русудан, Мамука и кодекс чести

    
       Русудан, как и обещала, ждала у берега. Её класс шумной стайкой рассыпался у воды: дети плескались и кидали камни в мелководную безымянную речушку, которая  в метрах тридцати впадала в главную реку ущелья - Аджарисцкали. Она сидела на  сером валуне, обхватив руками колени и смотрела, как перекатываются тяжелые, пенистые волны. Ее взгляд, казалось, затерялся в этом бесконечном потоке, но неожиданно сквозь рокот реки пробился звонкий мальчишеский крик:
— Дерса! Дерса пришел!
Услышав мое имя, она вздрогнула и резко обернулась. Я заметил, как рассеивается грусть в её глазах, а взгляд наполняется живым светом.
Гела и Зурико — два моих верных друга, настоящие «юные друзья пограничников» — выскочили из воды и, сверкая мокрыми телами, побежали мне навстречу. Я обнял их и, поддавшись восторгу, передал  Геле свой автомат.
Увидев это, Русудан поднялась. Радость в её глазах мгновенно смешалась с привычной женской тревогой:
— Забери у них автомат, Дерса. Как бы беда не случилась. Это же дети...
— Гела, Зурико! — окликнул я ребят. Но они даже не обернулись. По их выправке и гордой походке было заметно, что мальчишки  решили показать себя крутыми парнями, демонстрируя своим одноклассникам, что они здесь — свои люди для пограничников.
— Вот видишь, — с мягким упреком заметила Русудан. — Они и так были у меня непослушными, а теперь ты их еще больше разбаловал.
— Ничего страшного, Русудан Анзоровна. Сейчас исправимся. Придется восстановить порядок по Уставу.
Я выпрямился, придал голосу  твердость:
— Рядовой Диасамидзе!
— Я, товарищ сержант! — Гела отозвался мгновенно, как будто ждал моей команды.
— Ко мне!
Гела закинул автомат на узкое голое плечо и побежал ко мне. Не доходя пяти шагов перешел на строевой шаг, старательно вбивая босые ноги в прибрежную гальку.
— Товарищ сержант! Рядовой Гела Диасамидзе по вашему приказанию прибыл!
— Сколько тебе лет, рядовой Диасамидзе? - спросил я с напускной серьезностью.
— Почти четырнадцать, товарищ сержант! — выпалил он с гордостью.
Я повернулся к Русудан:
— Вот видишь, ему давно уже не двенадцать, а  по законам гор он не ребенок. Мужчина в его возрасте имеет право носить кинжал.
— То кинжал, — возразила она, — а тут автомат.
— Не бойся, я все предусмотрел.
Русудан заметно расслабилась, плечи её опустились, в глазах исчезло напряжение.
— Рядовой Гела Диасамидзе! Приказываю выступить на охрану Государственной границы. Вид наряда — пограничный дозор. Охраняем участок от впадения этого ручья в Аджарисцкали и до нас с Русудан Анзоровной. Никого не пропускать к большой реке. Следить за тем, чтобы никто не утонул. При попытке прорыва к большей реке, немедленно задержать нарушителя и доставить ко мне!
- Есть выступить на охрану границы!
Гела лихо развернулся через левое плечо и с предельно серьезным видом зашагал вдоль берега. За ним ухватился Зурико. Они больше не играли роль крутых парней — они несли настоящую пограничную службу.
Лицо Русудан  просветлело. Она присела обратно на край валуна, разгладила складки своего белого платья и посмотрела на меня снизу вверх:
— Дерса... как у тебя получается так просто найти общий язык с детьми
Я не ответил сразу. Посмотрел на реку, на то, как солнечные блики прыгают по воде, послушал детский смех. Пауза затянулась, становясь по-особенному уютной.
— Очень просто, Русудан, — наконец произнес я, садясь напротив. — Я люблю детей... Они тонко чувствуют, когда к ним относятся как к равным.
Поднялся легкий дневной бриз.Волосы Русудан были аккуратно собраны, но красная шелковая лента не смогла усмирить их густоту: ветер всё равно выхватил золотистую прядь. Неторопливым жестом она заправила её обратно.
— Знаешь, Дерса... — она чуть склонила голову набок, и в её взгляде было столько доверия и тепла, что мне на миг стало трудно дышать. — Мне нравится в тебе это.
Мы замолчали, но не утихал рокот реки и детский гомон. Пограничный дозор в лице моих маленьких друзей молча патрулировал тропу между безымянной речушкой и своенравной Аджарисцкали.
Рядом с этой прекрасной девушкой, пробуждавшей во мне глубокое чувство, и её классом, который возвращал меня в неданее прошлое, я чувствовал себя бесконечно далеким от суровых будней пограничной службы.
— Ты когда вернулся? — оборвала наше молчание Русудан.
— Два дня назад.
— И не сообщил? — в её голосе проскользнула легкая обида.
—  Не было возможности выйти из комендатуры, но и ты не звонила...
— Я пробовала, — Русудан опустила глаза. — Спросила тебя, но женский голос ответил так грубо, что на душе стало гадко.
— Это жена замполита заставы. Это про таких говорят -  муж и жена одна сатана...
- Я подумала -  ей не понравилось, что спросила тебя.
- Ревнуешь?
- Она же каждый день тебя видит...
- Ну и что?
Русудан не ответила...
- А я не знаю, куда тебе звонить.
— Я дам номер подруги, она работает на почте. У них и дома есть телефон. Звони в любое время, она меня позовет.
— Твоя подруга знает обо мне?
— Теперь в селе все о тебе знают и... любят, — ответила Русудан просто и, выдержав паузу, добавила чуть тише: — Кроме одного человека.
— Арчила Джакели? — я произнес это имя с нескрываемой усмешкой.
— Как ты догадался?
— Он донес на меня начальству в тот же день, когда я впервые пришел в школу.
Русудан оцепенела, не отрывая взгляда от моих глаз. В её зрачках, потемневших, как глубокие заводи реки, отразилось смятение. Она словно взвешивала, насколько глубоко я успел заглянуть в её жизнь. Я почувствовал, что она что-то утаивает, но в этом молчании не было лжи — лишь хрупкая попытка защитить наш мир от чужих интриг. Я не посмел допытываться, боясь разрушить этот момент грубым недоверием.
— Дерс, — она подалась вперед, вглядываясь в моё лицо через шум потока, — ты ведь не хочешь терять то, что между нами?
— Мне это дорого, Русудан. Иначе меня не было бы здесь, у этой реки.
Она облегченно выдохнула.
— И меня не было бы, если бы ты не был мне дорог. Давай поклянемся не верить никаким слухам, пока сами во всём не разберемся. У меня нет и не будет от тебя тайн. Спрашивай о чем угодно, я отвечу.
— Не надо клясться, Русудан, — я ответил спокойно.— Мы не чужие  друг другу, чтобы клясться.
Русудан опустила голову.
— Я понимаю, почему Арчил пошел к твоему начальству, — тихо, почти виновато произнесла она. — Он хочет, чтобы я вышла замуж за его сына.
— Я знаю, Русудан. Его зовут Тимур, он учится в Тбилиси.
Она резко вскинула голову. Ветер, гуляющий по дну ущелья, бросил прядь волос ей на лицо.
— Я иногда боюсь тебя, Дерс. От тебя не скроешь ни одной тайны... Но почему ты ни разу не спросил меня о нём?
— Зачем? — я позволил себе едва заметную улыбку. — Я вижу, что ты абсолютно равнодушна к этому человеку. И в то же время я прекрасно понимаю его отца. Ты красива, образованна, воспитанна... Было бы странно, если бы за тебя не боролись.
Русудан долго всматривалась в моё лицо, ища в нем тени ревности, но нашла лишь спокойную уверенность.
— А что твоё начальство? — полушпотом спросила она. — Что они сказали тебе на этот донос?
— Сказали, чтобы я берег нас с тобой.
Тревога наконец отступила. Русудан заметно расслабилась, и её плечи, до этого напряженные, опустились. Мы продолжали сидеть друг напротив друга, разделенные лишь шумом Аджарисцкали, но в этой тишине между нами было больше правды, чем в любых клятвах.
— У тебя такая грусть в глазах, Дерса... И красные они совсем. Случилось что-то плохое?
— Нет, всё хорошо. Это просто усталость.
— Ты плакал? — в её голосе зазвучало искреннее сострадание.
— Нет.
— Но они же совсем воспаленные...
Я улыбнулся.
— Ты думаешь, глаза краснеют только от слез? Знаешь, что такое Гома?
— Раньше не знала, — она едва заметно качнула головой. — Слышала просто, что есть такая гора. Теперь знаю. Она самая высокая в Аджарии, на самой границе... В воскресенье я поднималась с дедушкой на Чаквистави, и он показал мне её. Далеко-далеко...
Я замер.
— Ты уговорила дедушку подняться на Чаквистави ради своего каприза? Туда же идти несколько часов!
— У дедушки там покос чуть ниже вершины. Чудесная поляна.
— Я знаю. Там еще земляника прячется в разнотравье. Но что тебя вдруг потянуло в такую даль?
— Я не капризная... Ты же сам сказал, что будешь несколько дней на этой горе, — она произнесла это так естественно, будто взойти на вершину ради одного взгляда на горизонт — сущий пустяк. — Вот я и хотела увидеть, где ты. Где это твоё вечное «там». Разве это каприз?
— Ну и как тебе?
— Красиво. Там облака лежат прямо на скалах. А твоя застава на самой вершине?
— Это государственная тайна, — ответил я и не выдержал — улыбнулся.
— Почему ты смеешься?
— Я не смеюсь... Я улыбаюсь.
— А почему?
— Вспомнил наше знакомство. Твои люди побили меня лишь за подозрение, что я хочу бежать за кордон... А теперь ты сама выпытываешь у меня, пограничника, где находится застава, хотя это — государственная тайна.
Русудан тихо рассмеялась, но вдруг резко замолкла, вернув лицу напускную строгость.
— Тебя били за то, что ты делал мне комплименты, — поправила она, и в её голосе прозвучала та мягкая властность, которая приводила меня едва скрываемый трепет — И, честно говоря, вначале я думала: поделом тебе... Слишком уж ты был наглым и самоуверенным.
Она посмотрела на меня так, что я кожей почувствовал, как между нами натягивается невидимая нить душевной близости
— А для тебя, значит, это было занимательно? — я прищурился, глядя на неё с доброй иронией. — Из-за тебя избивают парня, а ты стоишь такая довольная, что стала этому причиной.
Русудан вспыхнула. Порывалась что-то возразить, но лишь закусила губу, не в силах скрыть улыбку. В её замешательстве читалось больше, чем могли передать слова: наше нелепое знакомство было ей по-настоящему дорого.
— Вовсе я не была довольна, — прошептала она. — Я просто... я тогда впервые увидела, что кто-то может быть таким безрассудным.
Она вдруг умолкла и опустила голову. Наконец, собравшись с духом, спросила так тихо, что её голос был едва услышан за рокотом реки:
— Дерса... а ты точно влюбился в меня с первого взгляда?
— Нет, — ответил я прямо.
Русудан вскинула голову. В её глазах на миг промелькнула тень разочарования.
— Значит, ты лгал тогда?
— Нет. Не лгал. Я ведь сказал: «мне кажется, что влюбился». А это разные вещи, Русудан. Настоящая любовь не вспыхивает как спичка, она вызревает. А твоим землякам... я просто мстил словами. Другого способа не было, разве что плеваться в этих отморозков. Но я человек воспитанный и не мог позволить себе такого при девушке, которая в какой-то момент стала мне небезразлична.
Она прищурилась, глядя на меня с лукавым укором:
— Значит, ты солгал и тогда, когда признался мне на своем языке?
— Что именно я сказал?
— Суна хьо еза, — произнесла она.
Я опешил. Слова родного языка прозвучали из её уст так чисто и мягко, что по коже пробежал непонятная дрожь. Ни тени грузинского акцента, никакой натужности в гортанных звуках — только чистое, глубокое чеченское признание.
— Нет, не солгал. Прежде чем произнести это, я успел сто раз на тебя посмотреть. Но, скажи мне, откуда... почему у тебя нет акцента? — я подался вперед, заглядывая ей в лицо. — Грузины обычно не могут выговорить все наши звуки.
Русудан вздрогнула. В её глазах промелькнуло странное замешательство, она тут же отвела взгляд и неловко поправила платье, будто пытаясь спрятаться за движением. Ответ она так и не дала, поспешно сменив тему:
— А какая девушка не мечтает о любви с первого взгляда? — она глубоко вздохнула, глядя на далекие вершины гор. — Это ведь как в сказке...
— А какому парню не нравится, когда в него влюбляются с первого взгляда? — я улыбнулся, стараясь вернуть разговору легкость, хотя загадка её произношения всё еще жгла мне сердце. — Ты ведь тоже не влюбилась в меня в ту секунду, но я же молчу.
Русудан резко повернулась ко мне, её щеки заалели, а в глазах вспыхнул дерзкий огонек.
— А с чего ты вообще взял, Дерса, что я в тебя влюблена?
— А что тогда заставило тебя подняться на Чаквистави и допытываться у дедушки, где находится гора Гома? — я посмотрел на неё с легким прищуром. — Забыв про девичью скромность... Неужели ты думаешь, Русудан, что старик не задался вопросом: с чего бы это внучке вдруг приглянулась именно эта гора? Та самая, что стоит на самом краю, на границе? Двадцать лет она была тебе не нужна, и вдруг — такой интерес.
Русудан смущенно отвела взгляд.
— Я просто помогала дедушке косить траву на нашей поляне. А когда закончили, присели отдохнуть, и я... я попросила его показать самую высокую гору Аджарии. Сказала, что мне это важно знать как учительнице.
— И он тебе поверил? — я не смог сдержать улыбки.
— Он очень любит меня, Дерса. И ни в чем не отказывает, — она произнесла это тихо, и в её голосе послышалась легкая грусть по той чистоте отношений, в которую иногда приходится вплетать маленькую ложь во спасение.
— Так ты, выходит, еще и географию преподаешь?
— Нет, Дерс. Географ у нас есть. Ты его видел — такой седой, с орденскими планками на старом пиджаке.
— Это тот, кто вечно сидит на скамейке под раскидистым деревом, не выпуская из пальцев самокрутку?
— Да, он... Ему некуда торопиться домой. Знаешь, в двадцать лет, всего через месяц после свадьбы, он ушел на фронт. А вернулся в пустой дом. Его жена умерла от тяжелой болезни... Бабушка говорит, не выдержала разлуки. Просто иссохла от вечного, липкого страха, что его убьют. Сердце сгорело раньше, чем кончилась война.
Русудан замолчала, и в этой паузе послышался горький привкус чужой судьбы.
— Его сколько раз уговаривали жениться снова, — продолжала она, и её голос дрогнул. — А он только качал головой: «Как я потом буду своей Мариам в глаза смотреть на том свете?». Представляешь, Дерса... Каждое утро по дороге в школу он заходит на кладбище. А вечером, возвращаясь, сидит у её могилы до самой темноты. О чем-то шепчется с ней, будто она здесь, рядом. Многие считают, что он сошел с ума от горя.
Я посмотрел на Русудан. Она сидела, обхватив колени руками.
— Это не безумие, Русудан, — негромко сказал я, глядя на то, как вода разбивается о камни, превращаясь в белую пену. — Это верность, которая сильнее времени. Не каждому дано так чувствовать.
Я вспомнил свой дом, далекие горы и Абати
— Я понимаю его. Нет ничего крепче настоящей мужской верности. У меня на родине остался один друг — теперь уже глубокий старик. Он тоже так и не привел в дом другую женщину. Даже когда узнал, что его жены больше нет, всё равно продолжал смотреть на дорогу, по которой она когда-то ушла. Смотрел долгие, бесконечные годы...
Я перевел взгляд на Русудан. Она слушала меня затаив дыхание.
— Ну и что же ты всё-таки искала на этой горе? - спросил я  без всякой мысли.
Русудан замолчала. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой. Я не стал её переспрашивать. Просто сидел рядом, слушая вечный рокот Аджарисцкали и восторженный гвалт детей. Рядовой Диасамидзе с моим автоматом на плече важно вышагивал по берегу — лицо его было застывшей маской суровой ответственности. В этот момент он был самым надежным пограничником в мире.
Наконец, Русудан медленно, будто преодолевая невидимую преграду, выдавила из себя:
— Я тебя искала.
Она произнесла это едва слышно... Мы встретились взглядами. Впервые за долгое время я почувствовал то, о чем перестал даже мечтать. Меня полюбили. По-настоящему. Без условий и красивых слов, просто за то, что я есть.
Русудан не отвела глаз. Она выдержала мой тяжелый, пристальный взгляд, и в её зрачках я прочел такую решимость, на которую способна только девушка с совестью.
— Я просто хотела тебя увидеть, — добавила она, и её голос окреп. — Мне... мне не хватало тебя, Дерс.
У меня перехватило дыхание. Теперь замолчал я, оглушенный простотой и силой её слов. В памяти вдруг, как от вспышки сигнальной ракеты, проснулся мой первый дозор на Гоме.
Я снова увидел тот бесконечный, выматывающий душу подъем на два километра вверх, а потом — те самые шесть тысяч деревянных ступенек, уходящих почти отвесно вниз, к подножию. Когда я наконец спустился, я был скрючен, как вопросительный знак. Мышцы звенели, ноги подкашивались от дикого перенапряжения, а во рту стоял сухой привкус железа.
Нам дали всего пять минут. Пять минут, чтобы прийти в себя и начать путь обратно, в это небо. Впереди шли двое «дембелей», их шаги были тяжелыми, но уверенными. Я попробовал идти, но тело предало меня. Пройдя несколько десятков ступенек вверх, я, сам того не осознавая, снова оказывался у маленькой речки на дне ущелья — жажда была сильнее воли. Я возвращался к воде трижды, теряя ориентацию в пространстве.
Тогда эти двое остановились. Один из них положил руку мне на плечо и негромко сказал: «Пересиль себя, пацан, иначе мы тут застрянем до темноты. Просто представь, что на тебя сейчас смотрит твоя любимая девушка. Представь её взгляд — и иди на него».
И я пошел. Дважды я проваливался в темноту, теряя сознание от обезвоживания и истощения, но каждый раз вставал и делал следующий шаг. Когда мы наконец взобрались на вершину, они, тяжело дыша, спросили меня: «Наверное, твоя девушка невероятно красивая, раз ты нашел в себе силы вернуться на Гому без нашей помощи?»
Я тогда лишь промолчал. Мое сердце было абсолютно пусто...
Я посмотрел на Русудан, на её пронзительные глаза, и почувствовал, как та старая пустота внутри заполняется теплом. Теперь у меня был этот взгляд. Тот самый, ради которого можно пройти еще десять тысяч ступенек и не заметить их.
Я хотел сказать ей о чувствах, которые сейчас переполняли меня, как паводковая вода Аджарисцкали, но слова застряли в горле. Мужчине легче говорить о трудностях, чем о нежности.
— Знаешь... — я отвел взгляд к горизонту. — На таком расстоянии, как от Чаквистави до Гомы, мало даже бинокля. Целый телескоп нужен, чтобы что-то разглядеть.
— А мне и бинокль не нужен, — тихо, но твердо отозвалась Русудан. — Чтобы видеть тебя, Дерса, мне достаточно закрыть глаза. Я увижу тебя даже на краю земли.
Я невольно улыбнулся этой её девичьей уверенности.
— Ну и что же ты увидела?
— Ты сидел у самого края скалы, — она заговорила нараспев, будто читала стихи. — Сидел совсем один и смотрел вниз, на моё село. Разве я ошиблась?
Я замер. В памяти всплыл тот вечер.
— Когда вы поднимались на Чаквистави?
— Два дня назад.
— И в какое время это было?
— В тот момент, когда солнце краешком коснулось моря, — Русудан зажмурилась, вспоминая. — С Чаквистави море как на ладони. И корабли на рейде видны...
Я посмотрел на неё с суеверным восторгом. Она меня пугала и восхищала одновременно.
— Ты меня удивляешь, Русудан. В это самое время я действительно сидел на обрыве и любовался закатом. А ночью, когда вышел в дозор, всё смотрел на огни твоего села. Представляешь, каким бывает небо на Гоме? Мириады звезд, словно алмазная россыпь... А внизу — ваши огни. Тоже как звезды, только земные.
Русудан вдруг встрепенулась, поймав одно-единственное слово.
— Почему ты говоришь «мириады»? Это значит — больше, чем миллиард?
— Нет, — я удивленно приподнял бровь. — Гораздо меньше. Десять тысяч, если быть точным. А почему ты спрашиваешь?
— Просто... — она снова принялась теребить локон, пряча глаза.
— Просто так ты у меня никогда ничего не спрашиваешь, — я почувствовал легкий укол ревности, тот самый, что заставляет сердце биться быстрее. — Наверное, кто-то очень красноречивый написал тебе в записке, что нашел твою звезду среди миллиарда других?
Русудан замолчала. Тишина между нами стала натянутой, как струна пандури. Я чувствовал, что попал в точку.
— Дерса... — наконец выдохнула она, взглянув на меня с мольбой. — Я понимаю, о чем ты. Но я же не виновата, что мне пишут письма, шлют эти записки через учеников. Я же призналась тебе: я никому не отвечала и не отвечу.
Она вдруг слабо улыбнулась, стараясь разрядить обстановку:
— Знаешь, а ведь твои пограничники перестали мне надоедать. Как ни странно — ровно с того дня, как ты впервые переступил порог школы. Это ты их так распугал, товарищ сержант?
Я вернулся к теме разговора. Мне нравилось, как Русудан бережно относится к своим чувствам ко мне, нравилась эта редкая смесь открытости и гордой скромности.
— Не думай, что я ревную, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё пело от её признаний. — Любой парень на моем месте мечтал бы о тебе. Вот и пишут про миллиард звезд... Хорошо хоть, не про триллион. А ты сама когда-нибудь пыталась их сосчитать?
— С тех пор, как получила твоё письмо, пробовала, — тихо ответила она.
— Ну и как успехи?
— Сбиваюсь каждый раз после девятой...
Я удивленно приподнял бровь:
— А почему именно после девятой?
— У тебя же позывной — «Девятый», — Русудан взглянула на меня, и в её глазах промелькнула обезоруживающая нежность. — Как только дойду до этого числа, ты сразу встаешь перед глазами. И пока прогоню мысли о тебе, забываю, где закончила и с какой звезды начинать заново.
Я невольно улыбнулся.
— За нас с тобой уже всё подсчитали астрономы. На самом деле на всем небосводе видно чуть больше девяти тысяч звезд. А «мириада» в Древней Греции означала ровно десять тысяч. Но и это не всё. Мы видим только половину неба, а значит — не больше пяти тысяч разом. Я потому и написал тебе так. Не хочу лгать даже в мелочах. Зачем говорить о миллиардах, которых нет? Мое чувство к тебе не зависит от арифметики. Оно вообще ни от чего не зависит... только от тебя.
— А ты... ты искал мою звезду? — с надеждой спросила она.
— Нет.
Русудан заметно поникла, на губах задрожала тень обиды. Но я продолжал, глядя на то, как солнце золотит её профиль:
— Понимаешь, у каждой звезды свои планеты. И если там есть жизнь, то эта звезда светит им, а не нам. Как она может быть твоей, если принадлежит другим? Разве наше Солнце, которое дает нам жизнь, может принадлежать кому-то еще во Вселенной? Оно наше.
— Но это же так красиво, — вздохнула она, — искать свою единственную среди миллиардов и найти...
— Моя звезда, Русудан, — это уличный фонарь у ваших ворот, — перебил я её. — И он для меня значит гораздо больше, чем всё созвездие Большой Медведицы.
Русудан растеряно моргнула, её обида сменилась искренним недоумением.
— Но в нашем селе много фонарей, Дерса. Почему именно этот?
Я замолчал на секунду, подбирая слова, которые объяснили бы ей, как этот тусклый электрический круг на пыльной дороге стал для меня главным ориентиром в жизни.
— Он третий, если считать по дороге, по которой я спускался в ваше село в тот день, когда мы встретились впервые, — ответил я, и голос мой стал тише. — И каждый раз, когда я в ночном дозоре, я смотрю на этот желтый круг света. И вижу тебя за столом. Перед тобой кипа тетрадей, которые нужно проверить, но ты не можешь сосредоточиться. Смотришь в большое зеркало перед собой и думаешь обо мне… пока не заснешь прямо там же, на тетрадях.
— Неправда, — выдохнула она, но в её голосе не было отрицания, только испуг от того, как точно я угадал её одиночество.
— Поклянись, что это не так.
— Не буду... — Русудан замолчала, пораженная. — Только скажи, как ты можешь это видеть? С такого расстояния?
— Как же я могу тебя не видеть, если ты у меня в сердце?
— Значит, ты видишь меня сердцем… — прошептала она, и это открытие, кажется, значило для неё больше, чем все бинокли мира.
— Да.
— Значит, я для тебя — самое главное.
Русудан долго и пристально смотрела мне в глаза, будто пыталась отыскать в них отражение того самого фонаря или самой себя.
— Зачем ты мне смотришь в глаза каждый раз, когда я говорю о себе? — спросил я, не выдерживая этой пронзительной искренности.
— Ты о нас говоришь, Дерса. Не о себе.
Она грациозным движением сняла сандалии и, приподняв подол белого платья, осторожно ступила в прозрачную воду Аджарисцкали. Она и вправду была прекрасна. Высокая, почти с меня ростом, стройная, как тополь. Золотистые волосы локонами рассыпались по плечам, а слегка вздернутый носик придавал её лицу детскую беззащитность.
— Почему ты не снимешь сапоги? — обернулась она, заходя глубже. — Вода холодная, колючая… Так освежает!
— У нас не принято перед женщинами обнажать даже ступни ног, — ответил я, оставаясь на месте.
— Как это? — она искренне удивилась. — Даже дома?
— Перед чужими — нельзя. Среди своих можно.
Русудан замерла, и вода запенилась у её щиколоток.
— Значит… я всё-таки чужая для тебя?
— Как ты можешь быть чужой, если ты в моем сердце?
Она кивнула, принимая этот странный для неё, но незыблемый для меня закон.
— Понимаю тебя. Но ты так и не сказал… отчего всё-таки глаза красные?
Я горько усмехнулся, вспоминая физическую боль, ставшую привычкой.
— Ты знаешь, что такое лестница в шесть тысяч ступенек, Русудан?
— Ну… — она задумалась. — Наверное, очень длинная лестница. Можно даже на Луну по ней забраться.
— Почти. Так вот, представь: каждый день спускаться по ней на самое дно ущелья, где воздух тяжелый и сырой, а потом — сразу вверх, обратно к облакам. А после обеда — еще много километров по скалам в другую сторону от заставы. Ветер на вершине часто такой, что выжигает глаза, а недосып делает их тяжелыми, как свинец.
Я замолчал, чувствуя, как старая усталость снова наполняет плечи. Русудан смотрела на меня из воды, и в её глазах теперь была не только любовь, но и глубокая, тихая скорбь по той нелегкой доле, которую я выбрал.
— С ума сойти... — прошептала она, и в её голосе послышался почти физический страх за меня.
— Но это еще не всё, — продолжал я, и перед глазами всплыла чернота высокогорных ночей. — Самое тяжелое — это сигналы тревоги. Когда среди короткого, рваного сна взрывается сирена, и ты должен бежать по этой же лестнице в полной темноте. Не бежать — лететь. И не дай бог споткнуться или сорваться с узкой тропы в пропасть. В такие минуты ты уже не человек, ты — механизм. И мечтаешь только об одном: выспаться. Хотя бы пару часов тишины, чтобы не слышать собственного сердца, которое стучит в ушах как набат.
Русудан смотрела на меня, стоя в воде, и по её лицу было видно, что она пытается примерить эту тяжесть на себя. А потом, словно желая смыть с меня эту горькую память и вернуть в реальность, она звонко рассмеялась, зачерпнула ладонями воду и брызнула прямо в меня.
Прохладные капли веером рассыпались по моей комуфляжке, несколько попало на лицо. Вода и вправду была ледяная, обжигающая… она мгновенно стерла налет усталости.
Я вздрогнул от неожиданности и вытер лицо рукой.
— Ты что творишь, учительница? — притворно сурово спросил я, но губы сами расплылись в улыбке.
— Оживляю тебя, товарищ сержант! — звонко крикнула она, отходя чуть дальше, туда, где течение Аджарисцкали становилось напористее, взбивая белую пену у её ног. — А то ты весь там, на своей Гоме, застыл от усталости... А я здесь! И река вот она — посмотри, какая живая!
Она стояла по колено в воде, и её белое платье, намокнув по подолу, отяжелело и плотно облепило стройные ноги. В лучах солнца, дробящихся в брызгах, она казалась древней нимфой, вышедшей из самой глубины потока.
— Зайди в воду! — позвала она, протягивая ко мне узкую ладонь. — Освежись... Хотя бы на пять минут забудь, что ты пограничник.
Я смотрел на её руку, потом — на другой берег, где «рядовой» Гела с предельно важным видом «охранял» наш покой. Внутри вдруг проснулось забытое мальчишеское желание: сорвать сапоги, броситься в эту ледяную воду и обрызгать её с ног до головы, слушая её смех.
— Ты похожа на речную богиню из наших мифов, — негромко сказал я, любуясь тем, как искрится вода на её коже. — Только вот ты такая юная... совсем не страшная.
— А почему богиня должна быть некрасивой? — Русудан лукаво прищурилась, продолжая балансировать на скользких камнях.
— В детстве, я тогда еще и в школу не ходил, — я невольно улыбнулся воспоминаниям, — нас напугала одна женщина. Она переходила реку вброд как раз там, где мы купались. Один из мальчишек, самый бойкий, вдруг крикнул: «Хиннана!»*. Женщина услышала, обернулась и в шутку пригрозила нам кулаком. Мы же, ошалевшие от ужаса, бросились наутек. Бежали до самого дома, боясь оглянуться, уверенные, что сама Мать Воды гонится за нами...
Но неожиданно наш тихий мир у воды взорвался сухим треском рации. Голос дежурного по заставе Супунова прозвучал неестественно громко и буднично, разрезая интимную тишину:
— Девятый, я — Двенадцатый. Прием.
Я нажал тангенту, чувствуя, как внутри мгновенно мобилизуется всё то, что я пытался забыть последние полчаса.
— Двенадцатый, слышу тебя.
— «Фломастер» с двумя «карандашами» в твою сторону. Просит, чтобы ты немедленно вышел на правую «ленту». Как понял?
- Понял тебя, двенадцатый. Я в семи минутах своим ходом от ленты.
Это значило, что начальник заставы и двое проверяющих уже на пути к блокпосту. Отдых закончился.
- Понял тебя, двенадцатый. Я в семи минутах своим ходом от ленты.  Русудан, мне нужно идти, — я поднялся, и мой взгляд невольно стал жестче, собраннее.
— Когда мы увидимся? — она тоже вышла на берег, её белое платье теперь было пятнистым от воды, а в глазах застыл немой вопрос.
— Завтра мне обратно в горы. Вернусь через неделю. Если всё будет спокойно.
— А позвонить... позвонить тебе можно будет?
— Свяжешься с Гришей на коммутаторе. Он меня быстро найдет, где бы я ни был. Если меня нет, значит я в дозоре, но обыычно на заставе между 12 м 16 часами.
- Тогда буду звонить в это время...
Я резко свистнул, подзывая своего «дозорного». Гела подбежал, тяжело дыша, но так и не выпуская автомат.
— Рядовой Диасамидзе, благодарю за службу!
— Служу Советскому Союзу! — выпалил мальчишка, но тут же по-детски схватил меня за рукав. — Я с тобой! Дерса, возьми меня с собой!
— Никак нет, рядовой, — я положил руку ему на плечо, заглядывая в глаза. — Приказываю продолжать наблюдение за вверенным участком. Видишь учительницу? Она под твоей ответственностью. Пока я не вернусь, ты здесь за главного. Понял?
Гела мгновенно подтянулся. Ответственность за Русудан перевесила желание бежать за мной.
— Есть, товарищ сержант! — он серьезно козырнул, прощаясь.
Я закинул автомат на плечо . Уже отходя к дороге, я обернулся. Они стояли на фоне блестящей на солце реки: высокая, тонкая, как тростинка, Русудан и маленький, но гордый Гела, держащий ее за руку. Две ставшими мне дорогими души в этом глухом уголке на мамом краю моей страны. Они помахали мне руками, и в их  жесте было столько тепла, что у меня защемило в груди.
— Я вернусь к тебе, Русудан! — крикнул я, стараясь перекрыть шум Аджарисцкали.
— Знаю, Дерс! — донеслось до меня. — Береги себя! Ты мне нужен!
Я махнул им  в ответ е, чувствуя, как за мной захлопывается невидимая дверь в мирную жизнь.
— И вы берегите себя!
Я шел быстро, почти бегом, стараясь не оборачиваться, чтобы не растравлять душу. Лишь когда поворот дорги скрыл меня от глаз Русудан и ребят, я замедлил шаг.
Достать находу затвор из кармана было делом секунды — пальцы сами помнили каждое движение. Я откинул крышку ствольной коробки, и знакомый, родной звук металла, входящего в пазы, успокоил нервы. Щелчок — и автомат снова стал живым, опасным, готовым к бою.
Я нажал на спусковой крючок — сухой контрольный спуск отозвался коротким звуком. Потом только достав патроны  из боковых карманов брюк, предназначенных для магазинов, не сбавляя ход я зарядил их. Гела не должен был знать, что его «пост» охранялся не настоящим боевым оружием. Для него же это была настоящая служба, и я не имел права разрушать его гордость. Доверие такого друга я не мог терять.
Выйдя на «ленту» — пыльную полосу асфальта, уходящую к блокпосту, — я уже не был тем влюбленным парнем, что шутил о звездах. Я снова был «Девятым».
Бросив взгляд в сторону заставы заметил, как из - за поворота выскочил знакомый УАЗик.
— Что-то серьезное? — спросил я капитана Мамучадзе, подсаживаясь на заднее сиденье к "карандашам" - Сергею Рутченко и Олегу Свободе.
— Затор на блокпосту, — коротко бросил он, вглядываясь в лобовое стекло.
Едва мы притормозили у поста, к машине подскочил старший наряда сержант Зинченко. Вид у него был замотанный.
— Товарищ капитан! За время несения службы признаков нарушения.. — доложил он, перекрикивая шум.
Ситуация и впрямь была нервозная. Со стороны Батуми выстроилась огромная пробка — сотни машин замерли в мареве раскаленного асфальта. Непрерывный, режущий уши вой клаксонов ввинчивался в голову, взвинчивая нервы до предела. Водители нервничали, лезли из кабин, повсюду стоял крик и гам.
Мамука даже не стал спрашивать о причинах затора — и так всё было ясно. Он обвел взглядом этот хаос и коротко бросил Зинченко:
— Разбить колонну по секторам. Работать оперативно, по два человека на ряд. Бдительность не терять, смотреть в оба.
— Товарищ капитан, лучше поднимитесь на парапет, — предложил я, едва мы вышли из машины. — Оттуда обзор лучше, а здесь, внизу, мы быстро справимся.
Мамука вскинул бровь и посмотрел на меня с напускным недовольством:
— Что-то ты раскомандовался, сержант... Кто тут старший? Я или ты?
— Вы, конечно, товарищ капитан, —  козырнул я в знак уважения капитану, который был для меня больше другом, чем командиром. — Именно поэтому я и предлагаю подняться на парапет. Не в будке же сидеть в такой форме? Должен же народ видеть, какая у нас теперь форма будет.
Мамучадзе был первым в погранвойсках, кто сменил  обычную форму на новый камуфляж. Для всех нас эта пятнистая ткань тоже была в диковинку, а на капитане она и вовсе смотрелась непривычно ладно.
- Ладно, если вы так хотите, поднимусь на верх. За одно спушу часового. Поставишь ему задачу.
Мы быстро с сержантом Казаковым  распределили наряд. Мы разбили колонну на сектора, и работа закипела. Проверка документов превратилась в четкий, ритмичный механизм: хлопок двери, шелест паспорта, короткий вопрос, взмах руки — проезжай. Огромная железная змея нехотя, звено за звеном, начала втягиваться в узкое горлышко поста и рассасываться.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пыль в багровые тона. Когда на дороге остались последние десятка два машин, ко мне, тяжело ступая по гравию, подошел ефрейтор Мусийченко. По его лицу, покрытому налетом дорожной пыли, было ясно: что-то идет не по протоколу.
— Что случилось? — спросил я, не отрывая взгляда от очередного паспорта. Рука на автомате привычно фиксировала каждое движение водителя.
— Меня оскорбили, товарищ сержант, — голос Игоря Мусийченко подрагивал от едва сдерживаемой обиды.
— Бывает, Игорь. Люди сегодня злые, зной на всех подействовал. Не принимай близко к сердцу.
— Это не просто «люди». Это целый майор милиции.
Я поднял голову. В воздухе, и так наэлектризованном усталостью, запахло настоящим конфликтом.
— Что? Где он?
— На моем «флажке». Я закрыл перед ним шлагбаум, чтобы проверить документы, а он понес такое... За ним уже очередь из автобусов выстроилась, все сигналят.
Я отдал паспорт водителю и кивнул Мусийченко:
— Ладно. Пусть он очистит проезд, чтобы не держать людей. Я сейчас подойду.
Я не спеша направился к серому «Москвичу», который замер прямо у полосатой штанги. За рулем, багровея лицом от жары и гнева, сидел человек в милицейской форме. Золотистые майорские звезды на погонах тускло поблескивали в лучах заходящего солнца.
Представившись по всей форме, я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза:
— Товарищ майор, мне доложили, что вы позволили себе оскорбить военнослужащего, находящегося при исполнении. Это недопустимо, особенно для посторонних лиц на режимном объекте.
— Я здесь не посторонний! — рявкнул он, хлопая ладонью по рулю. — Я заместитель начальника РОВД! Ты понимаешь, с кем говоришь, сержант?
— Здесь, на посту, ваше положение не имеет никакого значения, — ответил я максимально спокойным, «холодным» голосом. — Будь вы хоть министром внутренних дел. Вы нарушили порядок проезда через пограничный блокпост. Мало того, при осмотре выяснилось, что у вас нет ни пропуска в погранзону, ни командировочного удостоверения. Будем разбираться по закону.
Майор открыл рот, чтобы что-то вставить, но я не дал ему вставить и слова:
— А пока, для начала, вы выйдете из машины и извинитесь перед ефрейтором за грубость и хамство с употреблением нецензурной лексики.
Милиционер на секунду опешил от такой наглости. Его взгляд метался от моих сержантских лычек к зеленому канту моих погон.
— Да... я погорячился немного, — буркнул он, чуть сбавляя тон, но продолжая гнуть свое. — Но я не стану извиняться перед каким-то простым ефрейтором. Это ниже моего достоинства.
Я слегка наклонился к окну, так, чтобы он видел в моих зрачках ту самую «сталь», о которой только что говорил Русудан.
— В том-то и дело, товарищ майор, что вы оскорбили не «простого ефрейтора», а ефрейтора Пограничных войск КГБ СССР.
— Ну и что с того? — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой.
— А то, что по неписаному, но твердому закону нашей службы, звание ефрейтора погранвойск на границе приравнивается к майору милиции в тылу. Так что вы сейчас находитесь в равном положении. Только он — на посту, а вы — нарушитель. Выходим из машины.
— Я маму видел его! — выплюнул майор, окончательно теряя самообладание.
Я посмотрел на него с тяжелым, ледяным спокойствием:
— Не могли вы видеть его маму, товарищ майор. Она далеко отсюда. А теперь пройдемте со мной для составления протокола.
Милиционер выскочил из машины и начал орать. Его крик, надрывный и злой, разлетелся над дорогой, заставляя замолкнуть даже водителей в очереди. Пограничники замерли, ожидая развязки, а проезжающие любопытно высунулись из окон машин. В этот момент сверху, с крыши блокпоста, раздался спокойный, но властный голос Мамучадзе:
— Дерс!
— Я, товарищ капитан!
— Кто это там трещит, как беременная ворона?
Наступила тишина. Майор поперхнулся собственным криком, задрав голову вверх.
— Майор милиции какой-то, — ответил я, не скрывая иронии.
— Наш?
— С каких пор менты стали «нашими»?
Мамучадзе на крыше едва заметно усмехнулся:
— Верно. Чего он хочет?
— Неподчинение пограничному наряду при исполнении, хамство и отсутствие документов на право нахождения в зоне.
— В будку его.
Я перевел взгляд на зама зама РОВД, который за пару минут растерял весь свой столичный лоск.
— Ну, майор. Вас просят в будку.
Он пошел за мной молча, будто внезапно лишился дара речи. В тесной комнате поста пахло казенным табаком и пылью. Я указал на стул:
— Садитесь. Сейчас зайдет капитан Мамучадзе. Советую вести себя тихо… если не хотите уехать отсюда в наручниках прямо в комендатуру.
Майор сел, глядя в одну точку. Я вышел на крыльцо и кивнул капитану. Мамучадзе не спеша поправил портупею, провел ладонью по безупречному камуфляжу и величественно начал спускаться по железной лестнице. В лучах закатного солнца, на фоне гор, он выглядел так монументально, что мне на миг почудилось: это сам Зевс спускается с Олимпа в Тартар для расправы над провинившимися титанами. Тяжелые шаги его сапог по металлу звучали как приговор.
— Никого не впускать, — бросил он мне, даже не глядя в мою сторону.
— Но, товарищ капитан, мы едва разгребли пробку. Сейчас на «ленте» снова соберутся сотни машин.
— Так это же хорошо! — Мамука остановился у самой двери, обернувшись с хищной улыбкой. — Пусть все видят, как опасно шутить с капитаном Мамучадзе!
Он скрылся внутри, и дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком. Я подозвал ефрейтора:
— Мусийченко, встань у двери. Лицом к людям. Никого не впускать и не выпускать, пока не выйдет капитан. А я поднимусь на крышу — проконтролирую хвост очереди.
Я лез по лестнице, чувствуя, как внизу нарастает тревожный гул. Пробка росла, а в «будке» начинался совсем другой разговор.
Вначале в «будке» воцарилась тишина — густая и зловещая. Она длилась не больше минуты, прежде чем воздух прошили крики, перемежающиеся тяжелыми, глухими ударами. Звуки были такие, будто чем-то громоздким и тупым методично лупили о деревянные стены КПП, проверяя их на прочность.
Я с невольным ужасом сбежал вниз по лестнице, и в тот же миг дверь распахнулась. Из неё буквально вывалился майор милиции: мундир оборван, лицо в пятнах, лоск слетел окончательно. Не разбирая дороги, он припустил прочь и остановился только у самого поворота, тяжело хватая ртом воздух.
Чуть погодя на пороге торжественно, словно после удачного спектакля, появился Мамучадзе. В руке он брезгливо держал милицейскую фуражку с помятым околышем. Выкрикнув что-то короткое и резкое на грузинском, капитан размахнулся и швырнул фуражку вслед беглецу. Майор, поймав её, тоже не остался в долгу — что-то злобно ляпнул в ответ и выразительно покрутил пальцем у виска.
Этого Мамука стерпеть не мог. Его рука мгновенно легла на кобуру.
— Вай ме! — истошно заорал майор, осознав, что «Зевс» переходит к крайним мерам, и мгновенно скрылся за поворотом.
— Убью! — рявкнул вслед Мамука и, не теряя достоинства, но с явным намерением догнать, бросился в погоню.
Толпа водителей и пассажиров, затаив дыхание взиравшая на эту трагикомедию, взорвалась восторгом. Люди свистели, хлопали по бортам машин, хохотали. Вскоре Мамука вернулся — походка его была размеренной, а лицо выражало полное удовлетворение свершенным правосудием. Под шквал аплодисментов он молча, не глядя на «зрителей», поднялся обратно на крышу поста.
— Ничего не понимаю, — пробормотал Мусийченко, переводя взгляд с капитана на дорожную пыль, где только что разыгралась баталия.
— Что тут понимать, — пояснил стоявший рядом пожилой аджарец, в глазах которого светилось искреннее уважение. — Ваш капитан, теперь наш общий капитан, наказал этого гаишника.
— Плохой, значит, гаишник? — уточнил Игорь.
— Подлец, — заверил старик, сплюнув в сторону. — Конченный мараз. Весь район стонал от его поборов.
Мы с Мусийченко с невольной гордостью посмотрели вверх, на нашего капитана. На фоне заката его фигура в камуфляже казалась вылитой из бронзы.
— Зевс вернулся на Олимп! — произнес я торжественно, чувствуя, как лирическое настроение возвращается ко мне даже здесь. — Жаль, нет Евмела из Коринфа здесь, чтоб описать сей бой великий!
— Это кто еще такой? — подозрительно спросил Мусийченко, вытирая пот со лба.
— Певец такой был в Древней Греции, Игорь. Написал «Титаномахию» — поэму о том, как боги громили титанов. Сегодня мы видели её киноверсию.
Вечером того же дня майор Жгенти вызвал меня в кабинет. Воздух в помещении был тяжелым от табачного дыма и напряжения. Майор выглядел не просто усталым — он был по-настоящему расстроен. Потирая переносицу, он кивнул на стул:
— Расскажи, Дерс, как всё было на самом деле.
Я почувствовал, как внутри шевельнулось недоброе предчувствие.
— Что-то случилось с этим ментом? — спросил я, стараясь сохранить голос ровным.
— Накатал жалобу. И не просто участковому, а сразу в прокуратуру и в Комитет. Будут разбираться по всей строгости. Так что выкладывай, как было дело.
Я выпрямил спину, глядя майору прямо в глаза.
— Майор милиции въехал на полосу для автобусов. Его попросили не нарушать порядок проезда через пост. В ответ он начал оскорблять младшего наряда, ефрейтора Мусийченко. Мусийченко обратился ко мне, чтобы я успокоил майора. Я попросил того извиниться, но он начал хамить и мне. Капитан Мамучадзе всё это слышал и пригласил майора в будку. Происходящее видели гражданские. Капитан был вынужден принять меры по защите чести и достоинства пограничников при исполнении обязанностей. Он вежливо пригласил нарушителя в форме в помещение. Я стоял у окна и слышал их разговор. Капитан Мамучадзе пытался объяснить ему: некрасиво, когда майор ГАИ сам нарушает правила дорожного движения. Но тот начал хамить и ему. Тогда капитан заметил, что вынужден задержать его... И вот тут майор закатил истерику и выбежал на улицу. Отбежав к повороту, начал дразниться и материться на грузинском. Не только мы — наряд, но и все проезжающие это видели. Даже тогда капитан Мамучадзе сохранял спокойствие и хладнокровие.
— Значит, капитан Мамучадзе не избивал майора?
— Так точно. Не избивал.
Жгенти молча застучал карандашом по столу.
— Напишешь мне рапорт. Но только распишешь всё так, как было «на самом деле».
— Было так, как я сказал.
Майор Жгенти прищурился. Зная его характер, я понимал, что он проверяет меня на вшивость. Я ведь не был его прямым подчиненным.
— Товарищ майор, — мягко, но твердо сказал я. — Вам ведь и самому не понравилось бы, если бы я стал «топить» своего друга.
— Ты всего лишь сержант, а называешь офицера другом.
— Я всегда обращаюсь к нему как к офицеру, но это никак не умаляет моего уважения к нему. Точно так же, как и к Вам. Я не Ваш подчиненный и не обязан ходить в наряд... Но наша комендатура и Ваша застава находятся под одной крышей. И если нужна помощь, я всегда рад её оказать.
— Да... Так оно и есть, Дерс. Ты не обязан... А если те, кто был в наряде, расскажут по-другому? Ты понимаешь, что тебе будет за дачу ложных показаний?
— Люди сидят по десять, двадцать лет. Ну, сяду на два года, зато сохраню свое имя... Я понимаю, что есть устав... Но не всё в человеке влезает в казённую форму. Есть кодекс чести, и на границе он ценится выше устава... Мы там были вместе, и отвечать будем вместе.
Майор долго молчал, постукивая карандашом по столу.
— Вот за это тебя и уважают одни, Дерс... — наконец вздохнул он, и в его голосе проскользнула тень горького признания. — И именно за это тебя так сильно не любят другие. Ладно, иди.
Я вышел из кабинета и поднялся на второй этаж, в ленинскую комнату, чтобы написать письмо матери.
Там вовсю шло представление. Олег Свобода, водрузившись на стол как на пьедестал, увлеченно живописал, как капитан Мамучадзе вразумлял майора милиции, мастерски подражая походке и раскатистому басу капитана.
— И вот наш Мамука, — Олег величественно расправил плечи, — стоит на парапете блокпоста, словно Геракл на Олимпе, и грозно так вопрошает: «Кто там дудит?!» А Дерса ему: «Майорчик один в ментовской форме, товарищ капитан». Тогда Мамука с неподражаемой важностью поправляет портупею и гремит на всё ущелье: «В будку его!»
Слушатели покатывались со смеху. Олег, поймав кураж, замахал руками:
— О, если бы вы видели эту картину! Из будки доносился не просто грохот — там вершилось правосудие! Мамука швырял его от стены к стене с такой силой, что вздрагивал весь блокпост, как при девятибалльном землетрясении. А потом из будки вылетает этот несчастный майорчик, теряя фуражку на ходу. Отбежал к повороту, закрутил пальцем у виска, и вот тут наш Мамука окончательно свирепеет... Выхватывает пистолет и как волчара несется в погоню!
— Не перевирай, Олег, — вставил я,садясь за последний стол. — Мамука по пустякам пистолет не достанет.
— А про майора — тоже художественный свист? — хохотнул Таралов.
— Остальное всё — чистая правда! — подтвердил я под одобрительный гул.
— Да доставал он, точно говорю! — азартно заспорил Олег, едва не свалившись со стола.
— Забыли про пистолет, — отрезал я. — Смех смехом, а особисты приедут — будет не до шуток.
Комната взорвалась очередным приступом хохота. В этом шуме никто не заметил, как в дверном проеме, скрестив руки на груди, возник сам эпический герой из "Титаномахии"Евмела. Мамучадзе молча наблюдал за финалом мизансцены.
— Та-ак... — вкрадчиво протянул он, и хохот мгновенно сменился звенящей тишиной. — Значит, надо мной смеемся?
— Никак нет, товарищ капитан! — отчеканил Олег, застыв на столе в позе памятника. — Гордимся!
— Раз гордишься — слезай пока не скинул на паркет...