Продай мне свой доспех!

Воин спешил.
Хотя он уже не надеялся на то, что успеет. Хотя воронье уже заканчивало свою кровавую трапезу, хотя конь его пал в версте от цели, израненный стрелами, изодранный крючьями гизарм.
Он, тем не менее, все еще отчаянно надеялся.
Склон холма был очень крут, а воин уже изрядно устал. Моргая от заливающего глаза соленого пота, шепча имена павших товарищей, он карабкался, тяжело извиваясь в тяжелых, пробитых и искореженных мечами и топорами доспехах. Острые шпоры на его сапогах взрывали землю, преломленным посередине мечом он упирался в сырой склон, силясь успеть вскарабкаться. Это было очень трудно. Ведь он так устал…
Лихие враги налетели как адский вихрь. Их борзые кони зловещими призраками, лютыми оборотнями выскользнули из предрассветного тумана. И хотя добрые воины и были готовы ко всякой худой погибели, но и они устрашились, узрев скалящиеся с вражьих седел черепа. Иже ведали, что пощады не будет. Воин молча сжимал меч свой добрый, разминая плечо раззудившее, готовился к последней своей битве.
К часу доблести, боли, и веры, крови, мужества, и ужаса. И вечной славы…
Ибо ведал, что пощады не будет…
Он сжимал клинок дедов, и все помышлял о словах, изреченных в ночь накануне тем, кто мнил себя сильным. Кто мнил себя вольным. Воин размышлял, и чем ближе были взмыленные морды вражьих коней, чем звонче резали воздух их кривые сабли, чем мрачней сверкали тусклая их броня, и алчные глаза – тем больше открывалась ему Истина. Так приходило Откровение.
А потом была битва кровавая…
Они пришли на закате, их багряные плащи зловеще развевались на теплых вечерних ветрах, и жестокие лица были залиты кровью багряных лучей заходящего светила. Они мерзко смеялись, глядя на переливающееся кровавым багрянцем золото церковных крестов, и жадно глядели на товары, купцами на торгах разложенные.
А потом они долго пили из колодца, оскверняя чистую воду отчей земли позорными своими устами.
И лишь затем ихний речник молвил свое гнусное слово.
- Зачем вам всем столь негоже гибнуть, несчастные? Так спрашивал он. Ночь темная не пройдет, и не запоют петухи, как орда наша будет у домов ваших. Ибо мечи хотят пить, ибо мошны хотят есть, ибо десницы хотят грести безвозмездно и неумеренно.
Ибо слабый должен давать сильному…
И тьма тех, кто скорился до вас – не быть вам первыми, ибо не быть и последними. Город за городом, дым за дымом покоряются. Князь за князем голову склоняет, дабы срубили золотой венец его. И не счесть тех рук, что смиренно тянулись к их вяжущему. И не счесть спин, плети покорно предвкушающих… и здравствуют они и поныне, ибо Жизнь – удел послушных, а Воля – удел лишь сильных! Но во глади клинка моего отражаются очи ваши, и Страх я в них вижу! Нет в вас Силы, а значит – нет и Воли, ибо слишком долго вы черную землю пахали, и срослись с нею, согнувшись. Так служите и далее, согнувшиеся, ибо не ведома вам радость беспрестанных битв, и бесчисленных убийств. Ибо лишь меч в деснице дает Веру, а лишь Вера дает Силу, а лишь Сильный властвует над Слабыми, и над Мертвыми. А третьего – не дано!
Так молвил окаянный честному народу, а вслед за тем – подошел к воину, и коснулся кольчуги его. И спросил.
- Ты ратный человек, и это видно не по плоти твоей бренной, броней затянутой, не чреслами, мечом опоясанными, но взором твоим соколиным – твердым, непреклонным. Незная, могу положить, что немало битв славных на памяти лет твоих, немало врагов сгубленных, немало мечей сломленных. И видно мне – ведаешь ты, что нет у вас надежды против Силы встать. Нет у вас веры, что плоть отстоит, себя поддерживающую!
Так отчего казнью смертною карать себя? От чего на погибель идти, вольной гордостью красуясь, ежели нету воли? Подумай, ратный муж, подумай – славная смерть – удача, ратная смерть – долг, глупая смерть, и кости в кипятке, и череп у седла, и дети сиротливые на пожарище – глупость, и нет ей оправдания. Плохой это конец. Так не стой до конца! Продай мне свой доспех! Продай мне свой доспех, воин, за хорошую цену продай, ибо он тебе уже не пригодиться!
И воин подумал. И, наморщив лоб, оглядел кресты православные, и жен напуганных, и поля жизнью зеленой колосящиеся…
И изрек. - Нет!
Удивлен был недруг поганый, удивлен, и восхищен, ибо знал цену храбрости, и знал, что и воин ее знает. И все допытывался, лиходей – чем движим воин. Или на чудо надеется – так не быть сему, ибо до него многие уповали, и ни ко единому не снизошло! Или на память славную? Так ведь разнесет ветер прах степями, и взойдут из него травы пышные, и не станет более памяти, ибо не помнят неудачливых? Или гордость свою пестует? Так ведь много их здесь, православных, и должно каждому за себя глаголить, и себе самому долю выбирать?
И не знал воин – что ему ответить, а лишь молча держал клинок…
И была битва лютая…
И пали в той битве все – и мал и велик, и слаб и силен, и вой и хлебороб. И не стало более народа, а с ним – не стало и его воли. Не пожелали люди отдать ее алчущему, и сгинула она вместе с ними – без сути, без значения.
А воин рубился. В первых рядах, исходя потом в отцовском доспехе, рубя плоть клинком голодным. И дивно сражался он – страшно, неслыханно, люто,  что демонами влекомый, ибо было ему откровение. И не из проста оно ему пришло, не от креста честного, не от молитв смиренных, но с поля ратного, из криков гибнущих, из узоров, кровью оставленных. И ведал он нынче ответ на вопрос врага своего.
И не хотел умереть, не ответив…
Воин поднялся наверх холма. Все войны пали в то утро. И теперь – вернувшись в город – воин уже не застал его. Все дома были сожжены. Все жены и дети – убиты. И лихие враги добро грабили.
А позднее – речник тот заприметил его, и подъехал конь, окруженый дружиною. И злорадно смеясь, молвил. – Уж не передумал ли храбрец, смущен будучи? Уж не решил ли, часом, доспех свой ему продать?
И ответил воин, что на то прибыл он, последний. А на то он прибыл, дабы ответ ему дать, на вопрос, их обоих мучащий. И склонился враг, любопытствующий – что надумал воин?
И ответил воин – лиходей, себя вольным мнящий – ничтожен, ибо лишь, как шакал, пищу других вкушает.
А кто же волен – спросил враг – уж не мертвец ли тщетно борющийся?
А волен выбор сделавший по воле сердца, ибо разум прахом развеется, а дух наш – и поныне здесь…