2. Жить и верить - это замечательно

      ОГЛАВЛЕНИЕ
      Эпизод десятый. Взад – вперёд, туда - обратно
      Эпизод одиннадцатый. Дни радио
      Эпизод двенадцатый. «На пыльных тропинках далёких планет»
      Эпизод тринадцатый.  Смена эпохи
      Эпизод четырнадцатый. «Гудит, как улей, родной завод»
      Эпизод пятнадцатый. «Два солдата из стройбага заменяют экскаватор»
      
      ЭПИЗОД ДЕСЯТЫЙ.
      ВЗАД – ВПЕРЁД, ТУДА – ОБРАТНО
      
      Владимир Иванович в 1948 году работал агрономом-цветоводом в совхозе «Коломенские сады» Ленинского района Московской области, но кто-то накатал на него очередной донос, и ему пришлось оттуда уйти. Его добрый знакомый Василий Спиридонович Зубко, директор санатория МК КПСС, сказал ему: «Не переживай, я тебя возьму». Так семья Алексеевых опала в Серебряный Бор.
      И в Московском городском, и в Московском областном комитетах КПСС был в то время один и тот же 1-й секретарь – Георгий Попов, которого в декабре 1949 года на обеих должностях сменил Никита Хрущёв; наверно, поэтому оба комитета объединяли аббревиатурой МК. О том, что в 1950-х годах, в Серебряном Бору располагался санаторий МК, в Рунете я не нашёл ни слова, зато упомянуто, что там находились дачи партийных шишек, в том числе Берии, Суслова и Фурцевой. Дачи, с высоты моего детского роста едва видные за дощатыми заборами салатового цвета, занимали почти всё известное мне пространство. Непосредственно санаторий располагался возле Москва-реки (я думал, что это одно слово – Москварика), на его территории были городошная и волейбольная площадки; помню, как там играли китайские волейболистки и как они тётёшкали мою сестрёнку Иру, – в отличие от меня, она была черноволосая, черноглазая и круглолицая и смахивала на китайчонка. Ещё в санатории был кинотеатр, там я увидел «Свадьбу с приданым», в которой меня зачаровал удивительный голос Веры Василевой.
      Между санаторием и дачами разгуливали в пижамах отдыхающие с судками, в которых они носили еду из санатория. В таком судке я углядел рисовый пудинг, политый  фруктовым сиропом, мечта о таком пудинге меня преследует всю жизнь, но попробовать его так и не довелось.
      . Садоводство, относившееся к санаторию, находилось подальше от реки, в пяти минутах ходьбы от автобусного круга, куда вёл извилистый переулок между дачными заборами. Это был участок с цветочными грядками и теплицами для помидоров. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что называется помидорами сейчас. Те помидоры состояли целиком из мякоти, покрытой тонкой кожицей, внутри мякоти находилась полужидкая жёлто-зелёная масса с зёрнышками.  Я разминал помидоры в тарелке (попробуйте РАЗМЯТЬ нынешних уродов!) и уплетал, полив подсолнечным маслом и посыпав солью.  Это было моё любимое блюдо, позже я безуспешно пытался его воспроизвести с теми мутантами, которые скрываются под именем помидоров.
      (Недавно подобное разочарование постигло меня с навагой – единственной  рыбой, которую я в детстве любил У неё был совершенно специфический вкус, а главное, из костей был только хребет, легко отделяющийся от мяса; и вся она состояла как бы из примыкающих друг к другу долек. Ни тёща, ни жена навагу никогда не покупали, и я про неё напрочь забыл. А недавно жена принесла и приготовила рыбу, именуемую навагой. Она была совершенно безвкусная, и в ней было полно костей, отделить которые от мяса не было никакой возможности.
      Наверное, и мы сами так же сильно отличаемся от предков, живших за несколько поколений до нас).
      1                ***
      В октябре 1948 года, примерно тогда же, когда дедушка поступил на работу в санаторий МК, их с бабушкой переселили в 1-й Головинский посёлок (другое его название – 1-я Головинская улица). Жильё это находилось в районе Михалкова, между Братцевской птицефабрикой («Птичкой», как у нас её называли) и собственно Головиным – посёлком с видной от нас колокольней. Из Братцева в Головино вдоль забора Головинского кладбища вела прямая асфальтированная дорога, довольно узкая, так что две легковушки с трудом могли разъехаться. А перпендикулярно ей шла грунтовая дорожка, по которой минут за двадцать можно было дойти до Головинских прудов. Через пруды были перекинуты два довольно приличных мостика, за ними располагались с одной стороны ткацкая фабрика имени Петра Алексеева, с другой парк с летней эстрадой, а между фабрикой и парком – небольшая площадь, на которой стоял фабричный клуб и возле него газетный киоск. По соседству с этой площадью, но не видный с неё за пригорком, находился трамвайный круг.
                ***
      Мой отец, похоже, мою мать очень ревновал, допрашивал, где она была, и подозревал, что моим отцом является Малинин. Вероятно, тогда у матери начла развиваться душевная болезнь, не оставлявшая её до конца жизни. Вскоре после рождения моей сестры Иры (11 апреля 1949 года) она забрала нас и ушла к родителям, но через какое-то время вернулась, и они продолжали жить вместе. Я перенёс эпидемический менингит и чуть не отдал концы, бабушка Надя была убеждена, что бабушка Роза специально меня простудила, вертя зимой на руках у открытой форточки. Помимо менингита, у меня тогда четыре раза была дизентерия, так что я чудом выжил и не остался идиотом, (по крайней мере, полным).
          Мама, окончив педагогический институт, преподавала русский язык и литературу. В классе, где она была руководителем, завуч так хватил мальчишку о батарею, что тот ослеп на один глаз. Был суд, и хотя мама проходила только как свидетельница, история эта окончательно выбила её из равновесия. В конечном счёте работу ей пришлось оставить. Надежда Михайловна вину за её болезнь возлагала целиком на моего отца и его мать. С Сергеем мать развелась, от уплаты алиментов он старался уклоняться, их взыскивали через суд.
                ***
      Вот такой расклад я и застал в детстве. Я воспринимал его как должное, из-за отсутствия отца никогда не переживал и слова «безотцовщина» ни от кого ни разу не слышал. Думаю, у половины ребят положение было примерно такое же.
      Четыре наших деревянных, двухэтажных трёхподъездных дома были рабочими общежитиями, переделанными под квартиры. Я всегда считал, что они-то и есть 1-й Головинский посёлок. Но недавно, роясь в Интернете, понял, что сам посёлок находился где-то поблизости, а наши дома, вероятно, стояли на отшибе. Они были расположены прямоугольником – два дома у самой кладбищенской стены, а наш и тот, что за ним, – ближе к собственно Головину, от которого нас отделяло огромное (по крайней мере, на мой тогдашний взгляд) поле, где мы и остальные местные жители сажали картошку.
      Между нашими четырьмя домами находился пустырь с примыкающим к стене кладбища длинным дощатым сортиром, не помню, на четыре или на шесть очков. На пустыре мы играли в футбол. Между нашим и соседним домом, стоявшими ближе к шоссе, торчала колонка, куда и летом и зимой из всех четырёх домов ходили за водой.
      На Птичку нас с Ирой водили в гости к бабушкиному брату Андрею, а в Головино меня посылали за хлебом и керосином: у нас имелась керосинка для разогрева пищи и керосиновая лампа на случай перебоев с электричеством.
      Почему наши четыре дома называются «домами НКВД», я не задумывался. Лишь много позже я пришёл к выводу, что и общежития в них, вероятно, относились к НКВД, и позже там селили тех, кто либо уже отсидел, либо чуть-чуть не досел.
      Самое раннее воспоминание, которое я могу датировать – смерть Сталина. Бабушка Надя, у двери возле печки стиравшая бельё в жестяной ванне, вышла на общую с соседями  кухню, где, кажется, была радиоточка, и вернулась в слезах: «Сталин умер! Что теперь с нами будет!?».
      От того же времени в памяти осталась частушка:
      «Враг народа Берия
      Вышел из доверия,
      А товарищ Маленков
      Надавал ему пинков».
                ***
      С пожилыми родственниками мне повезло, от них я позже много чего узнал о своей семье. Я довольно хорошо помню бабушку Полю – Пелагею Федотовну, мать бабушки Нади; то есть мою прабабушку. От неё я перенял привычку пить в большом количестве очень горячий и очень крепкий чай, наливая его из чашки в блюдечко и дуя, чтобы не обжечься. Чай мы с бабушкой Полей пили вприкуску., то есть откусывая помаленьку сахар и запивая его чаем.
      Сахар моего детства существовал в трёх видах: сахарный песок, большая и очень твёрдая сахарная голова с неровными краями, от которой щипцами надо было откалывать неровные кусочки (колотый сахар), и продававшиеся в коробках твёрдые прямоугольнички размером примерно 1х1,5 сантиметра, с ровно распиленными боковыми гранями (пилёный сахар). Потом пилёный сахар исчез наряду с сахарными головами, вместо него появился рафинад; я многие годы не мог привыкнуть к сахару, который не надо грызть, потому что он сам тает во рту. Но и с рафинадом я продолжал всю жизнь пить чай вприкуску.
      Бабушка Поля умерла 25 февраля 1957 года в возрасте 87 лет в Венюкове, где жил её сын Пётр Михайлович Степанов, старший брат бабушки Нади. Его называли Пётр старший, потому что был ещё брат Пётр младший, талантливый технарь, вручную собиравший телевизоры, когда они только-только появились. Но он был полный алкоголик, пропивал всё до кальсон и рано умер. Пётр старший тоже пил по-чёрному, но потом дал слово жене, что бросит, лечился и в самом деле завязал.
                ***
      В мае мы грузили наш нехитрый домашний скарб в грузовик и ехали из Головина в Серебряный Бор. Ехать в открытом кузове под ярким майским солнцем было весело.
      Садоводческий участок в Серебряном Бору по моим тогдашним меркам был довольно обширным. Посреди участка стоял домик из одной комнаты, кажется, шесть на шесть метров, зато с террасой, стекло которой от солнца занавешивали рогожами. В этом доме мы проводили всё лето. До Москва-реки с пляжем было ходу минут двадцать; мы шли по обочине шоссе вдоль дачных заборов, а из репродукторов звучали песни, соответствующие вкусам тогдашней публики – преимущественно горожан в первом  поколении:
      «Ой, Самара-городок.
      Беспокойная я,
      Беспокойная я,
      Успокой ты меня!»
      или более соответствующая городской жизни, в исполнении Евгения Кибкало:
       «В тот час, когда
      Над седым утёсом
      Немые звёзды
      Льют бледный свет,
      Я часто вижу
      Чёрные косы,
      И неподвижный
      Твой силуэт…»
      К нам в Серебряный Бор часто наезжали бабушкины и дедушкины сёстры, их взрослые дочери и сыновья с мужьями и жёнами,  – все молодые, жизнерадостные. Они провозили собственных детей, устраивали вместе с нами, детьми, шумные игры – «ручеёк»», «я садовником родился», «испорченный телефон», «бояре, а мы к вам пришли», и, кажется, веселились не меньше нас.
      . Была хрущёвская оттепель, и взрослые не стеснялись при нас шутить на политические темы. Особенно отличался дядя Боря, дедушкин младший (с разницей лет в двадцать) брат по отцу. Позднее, увидев актёра Микки Рурка, я понял, что Борис смахивал на него, только подбородок у дяди Бори был более тяжёлый. Дядя Боря провоевал всю войну танкистом без единого ранения; а вот у его друга, которого он приводил к нам в гости, обгорела половина лица. Юрист по образованию, скорее юморист, чем весельчак, и большой любитель женщин, Борис преподавал право в каком -то вузе, но диссертацию не защитил, – якобы потому, что она вся была основана на цитатах из Берии, которого как раз тогда замели. Из высказываний дяди Бори мне запомнились:
      «Мы, юристы, отличаемся тем, что всегда знаем, за что сейчас НЕ сажают».
      «История советского искусства от раннего репрессионизма ло позднего Рабилитанса».
      И пародия на Конституцию СССР, очень актуальная в те горды массовой реабилитации жертв сталинских репрессий: «Каждый гражданин Советского Союза имеет право на труд, на отдых и на посмертную реабилитацию».
                ***
      В доме в Серебряном Бору была печка, и мы иногда оставались там зиму, поэтому учился на две школы.
      В Серебряном Бору в переулке между дачными заборами мы с ребятами играли в футбол и круговую лапту, возле дома лазили по высоким треугольным крышам теплиц, а после просмотра аргентинского фильма «Война гаучо» сражались буковыми палками и хрупкими заострёнными кольями, которыми подвязывали цветы и помидоры. С2лава Богу, никто не выколол глаз и не навернулся с высоты пять-шесть метров сквозь тепличное стекло, державшееся на металлических рейках. У заднего забора участка у нас был штаб под бузиной –  такой развесистой, что вкупе с высокой травой полностью скрывала нас от посторонних глаз. Сам с собой наедине я играл в другие игры: в нападение Англии, Франции и Израиля на Египет, в древний Египет с пирамидами и путешествие Баурджеда, в Римскую империю, в Марс и неизвестные планеты с разными государствами. Земных и инопланетных жителей  представляли маленькие пластилиновые шарики, но реализму происходящих событий это нисколько не мешало.
                ***               
      В Серебряном Бору уже в конце жизни дедушка по субботам посылал меня «на «круг» (конечную остановку троллейбусов) за дефицитными еженедельниками «Футбол» и «За рубежом». Мне нравилось подниматься в шестом часу утра и стоять в очереди вместе со взрослыми, обсуждая футбольные проблемы.
      Не помню, умел ли я читать до школы. С сочинениями Линдгрен, Кэррола и Толкина я познакомился только когда закупал книги для своей дочки Юльки. А в младшем школьном возрасте я читал то, что печатали для детей тогда: про ткачих Дусю и Марусю Виноградовых, обслуживавших какое-то невероятное количество станков, про лесополосы, защищавшие поля пшеницы от ветров из пустыни, и про ДнеппроГЭС:
      «Человек сказал Днепру:
      Я сиеной тебя запру!
      Ты с вершины будешь прыгать,
      Ты машины будешь двигать!»
      И ответила вода:
      «Ни за что и никогда!»
      Но советские люди, конечно, усмирили упрямую реку.
      «Сказку о золотом ключике» я читал, не подозревая о её итальянском происхождении. Вот мальчик-луковка Чипполино – тот в самом деле был итальянцем, о нём и его борьбе с сеньором Помидором писал итальянский писатель-коммунист Джанни Родари. (Про то, что до этого Родари был фашистом, я узнал совсем недавно). 
      Ещё мне накупили и много сказок разных братских народов – русские, латышские, японские, китайские, украинские, молдавские, грузинские… До сих пор помню имена –   Урасима-таро, Лайма, Амиран,  Иляна Косынзяна и Базилик Фэт-Фрумос.
      Первой книгой, прочитанной мной самостоятельно в возрасте семи лет, был «Робинзон Крузо» – толстый, малоформатный, с иллюстрациями Дорэ, из двух частей: в первой Робинзон оказывается на необитаемом острове  и находит Пятницу, а во второй путешествует по России и Китаю, встречает русских ссыльных и китайских мандаринов. Другие книжки, которые произвели на меня глубокое впечатление примерно в том же возрасте, были более детские – «Городок в табакерке» Одоевского, и ещё больше «Чёрная курица и подземные жители» Погорельского. Мне живо представлялись мальчик-колокольчика из города Динь-Динь, несчастная курица-министр, спящие столетние старушки-голландки и спрыгивающие со стены рыцарские доспехи. В сказках Гауфа «Карлик Нос» и «Маленький Мук» не меньше превращенья кочанов капусты в человеческие головы меня поразила сама атмосфера средневекового немецкого городка, тоже казавшаяся волшебной.
      Думаю, примерно тогда же или чуть позже я прочитал «Тони и волшебная дверь» Говарда Фаста, а позже его роман «Дорога свободы». Я знал, что Фаст – американский писатель, которого за коммунистические убеждения преследует империалистическое правительство США. А ещё потом Фаст исчез со страниц нашей печати. Я решил, что его значение как писателя наши газеты раздули. Но оказалось наоборот: Фаст был чуть ли не классиком, а у нас писать о нём перестали, потому что он после разоблачения культа личности Сталина, как и многие западные коммунисты, разочаровался в СССР и коммунизме и принялся их ругать.
      Лермонтовская «Тамань», махонькая и ветхая книжечка, тоже оставила в моей душе глубокий след. Захватили уже начало: «Тамань – отвратительный городишко. К тому же там меня чуть не утопили». (На самом деле слова несколько другие, но я запомнил так).
      Перечисленные книги я и сейчас считаю замечательными. Но когда в зрелом возрасте перечитал «Чёрную курицу», прежнего впечатления таинственности и волшебства уже не было. Как в анекдоте про бракованные ёлочные игрушки: лошадки качаются, шарики блестят, гирлянды светятся, вроде  всё как надо, но – не радуют.
      Бабушка возила меня в гости к тёте Клаве – дедушкиной младшей сестре, которая жила со своей взрослой дочерью тётей Тамарой и работала воспитательницей в детском саду. У них был телевизор «Ленинград», он считался лучше нашего «КВН» – не знаю уж, почему: экран был, по-моему, такой же, а «КВН» работал хорошо, эту аббревиатуру совершенно напрасно расшифровывали «Купил-Включил-Не работает». Во-всяком случае, «Ленинград» был дороже – это уж точно. Но у Клавы и Тамары меня больше интересовал не телевизор, а большой, в твёрдом переплёте альбом очень смешных рисунков (слова «комиксы» у нас ещё не было) датского художника-коммуниста Херлуфа Бидструпа. На них наряду с буржуями и простыми трудящимися попадались женщины, чью классовую принадлежность было невозможно определить ввиду полного отсутствия одежды.
      Помню, как-то у Клавы и Тамары на письменном столе я увидел номер журнала «Знание-сила» с повестью «По следу».(«Алонов»). Она печаталось с продолжением, чем начиналась и чем кончалась, я никогда не узнал, но помню, что выглядело всё очень увлекательно и страшновато: этот самый Алонов шёл по безлюдной степи по следам каких-то диверсантов, которые зарывали в землю капсулы со зловредными насекомыми. А тогда было много разговоров о колорадском жуке, его специально к нам забрасывали американцы, чтобы губить наши замечательные урожаи; В Серебряном Бору нас, школьников, водили  в лес этого жука искать; не помню, впрочем, чтобы мне когда-нибудь довелось увидеть его живьём, а не на устрашающих картинках.  Диверсантов и шпионов вообще поминали часто. В фильме «Судьба барабанщика» шпион, которого играл прекрасный актёр Хохряков (его могила на Ваганьковском кладбище совсем рядом с нашей семейной) руководил шайкой уголовников и шпаны. В другом фильме (кажется, «Дело № 306») шпионка сама скрывалась под маской воровки. Много лет спустя в сборнике , выпущенном в Пензе к 40-летию Великой Октябрьской социалистической революции, я нашёл стихотворение пензенского поэта, которое не может не произвести глубокое впечатление:
      «Бушуют над тайгою кроны
      И стаи туч плывут над ней.
      Ползут матёрые шпионы
      К границе Родины моей.
      У них коварный план намечен,
      Они хотят взрывать и жечь,
      Но только ветер в это вечер
      Сумел границу пересечь!».
      В конце концов империалистические диверсанты, вероятно, осознали тщетность своих усилий подорвать (в буквальном смысле) советский строй, потому что писать о них переслали.
      
      ЭПИЗОД ОДИННАДЦАТЫЙ.
      ДНИ РАДИО
      
      Дедушка заболел, уволился с работы, и когда я пошёл в седьмой класс, мы окончательно осели в Головине. Умер он в конце 1961 года. Бабушка всю жизнь шила на дому, но официальный трудовой стаж составлял у неё 15 лет, для пенсии по старости этого не хватало, а пенсия за потерю кормильца составляла 22 рубля в месяц новыми деньгами (в 1961 году прошла денежная реформа). Мамина пенсия по инвалидности была 36 рублей, отцовские алименты на меня и Иру – 25 рублей. Семье из четырёх человек это позволяло не умереть с голоду, благо на 16 копеек можно было купить батон хлеба или литр молока, но жить было трудновато, хотя мы держали кур и сажали картошку. Помогала нам Раиса Григорьевна, директор 727-й школы, где мы с Ирой учились. Думаю, бабушке она давала деньги; кроме того, за счёт школы мне купили ботинки и зимнее пальто. В возрасте 67 лет бабушка поступила на работу в надомную мастерскую, шила фартуки. Видела она уже неважно, Ира проверяла, чтобы в швах не было пропусков, вывёртывала уголки и срезала нитки. Вероятно, бабушка по-прежнему шила на заказ. Сложение у неё было хрупкое, и сколько я себя помню, постоянно приходилось накапывать ей по 30-40 капель то валокордина, то валерьянки. А ей приходилось таскать вёдрами воду с колонки, колоть и пилить дрова, копать и окучивать наше картофельное поле и ходить за курами. Мне пошёл пятнадцатый год, я тоже во всём этом участвовал, но, боюсь, слишком мало.
      Учителя у нас в школе были интересные. У классной руководительницы и преподавательницы английского языка Норы (Элеоноры) Борисовны Фут было что-то необычное в манере держаться, какая-то непривычная свобода. Мне она казалась пожилой, но вряд ли ей было больше сорока. Я бывал у неё дома; ни отца, ни мужа у неё не просматривалось, а мать-англичанка по-русски говорила очень плохо.
      Русский язык преподавала Мария Петровна Антоновская – женщина примерно того же возраста, крупная, фигуристая, с гладкими русыми волосами, серыми глазами чуть  навыкате и зычным голосом. Говорили, что в войну она была партизанкой. Я её здорово боялся, но грамотность она в меня вбила на всю жизнь.   
      Помню другую учительницу русского и литературы, Нину Ивановну – молоденькую худенькую блондинку с пышными волосами. Не уверен, что она преподавала в нашем классе, но от неё я услышал про убийство президента Кеннеди, она плакала.
      Учителя истории звали Юрий Иванович. Преподавал он очень хорошо, и я не знаю, чему я больше обязан интересом к истории, – природным склонностям или урокам Юрия Ивановича. Из вопросов, которые он задавал ученикам, помню такой: «Почему Англия и Франция освободили свои колонии, а Португалия воюет и в Анголе и в Мозамбике?».
      Потом Юрия Ивановича см енил молодой Владимир Николаевич, но он исчез через полгода. Много позже я узнал, что его фамилия была Осипов, что он был известным диссидентом и что его посадили вроде бы за чтение стихов у памятника Маяковскому.
      В 16 лет я перевёлся в вечернюю школу, а в 727-ю, в которой до этого учился, меня взяли киномехаником. На курсах, находившихся возле самой станции метро «Ботанический сад» (не нынешней, а той, что теперь называется «Проспект Мира»), меня научили обращаться с киноаппаратом «Украина», и я крутил учебные фильмы на 16-миллиметровой плёнке.
      ТНа экраны тогда вышел фильм «Тишина», затрагивавший тему «культа личности Сталина» (так скромно именовались массовые убийства и ГУЛАГ с политзэками), посещение кинотеатра с этим фильмом считалось уважительной причиной для пропуска занятий в вечерней школе:
      – Вас почему вчера не было?
      – «Тишину» ходил смотреть.
      – А, ну ладно… 
      Политика увлекала меня всё сильнее. Большинство людей интересуются политикой в той степени, в какой она напрямую затрагивает их жизнь, вызывая, например, инфляцию,  денежную реформу, отсутствие продуктов, отправку ЛИЧНО ИХ в горячую точку или, не дай Бог, бомбёжки ИХ жилищ (что бомбят соотечественников, у нас мало кого волнует). Меня политические события интересовали ОТВЛЕЧЁННО, но оттого не менее сильно, как других футбол, хоккей, джаз, рок или телесериалы, которые тоже ведь на цены в магазинах не влияют.
      Американцы, англичане, тем более западногерманские реваншисты, упорно не признававшие границу между ГДР и Польшей по Одеру-Нейсе, к нам не ездили, но я помню визиты французов – премьера-социалиста Ги Молле с министром иностранных дел Кристианом Пино, премьер-министра Индии Джавахарлала Неру и премьер-министра Бирмы У Ну. С бирманским лидером связан анекдот, отразивший тогдашние советские взгляды на моду: «Мужчина в брюках – “он”. Женщина в юбке – “она”. Женщина в брюках – “оно”. Мужчина в юбке – “У Ну”».
       После смерти дедушки я продолжал покупать еженедельник «За рубежом». В стране, где всего несколько лет назад Сталин обвинял Молотова в предательстве за согласие продавать в СССР некоторые «буржуазные» газеты, это удивительное издание печатало без купюр речи Джона Кеннеди и Линдона Джонсона, Шарля де Голля и Жоржа Помпиду, Гарольда Макмиллана и Гарольда Вильсона, Людвига Эрхарда, Курта Кизингера и Вилли Брандта, Улофа Пальмё,  Гамаля Абд-эль-Насера и Анвара Садата, Хафеза Асада, Джулиуса Ньерере, Кваме Нкрумы, Ахмеда Бен Беллы и других мировых лидеров. Там можно было прочитать переводы статей из самых разных зарубежных изданий – не только тех, что и сейчас у нас на слуху, но и из покойной «Нью-Йорк геральд трибюн», «Майнити», «Асахи» и «Токио симбун», «Орор», «Либерасьон», «Комба», «Матэн», «Пааризьен либере», «Мундо», «Пренса», «Мессаджеро», «Аль-Ахрам», сирийскрй «Ас-Саура» и «Фалестын ас-Саура». Я знал, кажется, всех президентов и премьер-министров, включая полковников, капитанов и лейтенантов, которые то и дело устраивали перевороты и свергали друг друга в только что обретших независимость странах Африки.
      В газетных киосках периодически появлялись газеты зарубежных компартий. Я покупал английскую «Морнинг стар» и более скучные – американскую «Дейли уоркер», канадскую «Кэнэдиэн трибюн» и индийскую «Нью эйдж», а также те, которые научился кое-как понимать – польскую «Трибуна люду» и югославские «Барба» и «Политика». Из «Морнинг стар» я впервые узнал про «кембриджскую четвёрку» (как раз тогда смотритель Королевской галереи профессор Блант признался, что был её пятым членом), про то, что шефа МИ5 Роджера Холлиса тоже подозревали в работе на советскую разведку, и про женщину, которую несправедливо уволили с должности ночного смотрителя в девичьем общежитии только из-за того, что она была лесбиянкой. А вот про министра Профьюмо и проститутку Кристин Киллер я прочитал в «За рубежом» (про атташе Иванова не писали). Помню карикатуру, перепечатанную из  какой-то британской газеты: премьер-министра Гарольда Макмиллана жена обнюхивает и говорит: Мак, от тебя пахнет профьюмо!». Позднее из «Борбы» ч узнал про югославскую систему самоуправления и про Брионский пленум ЦК Союза коммунистов Югославии, сместивший вице-президента Александра Ранковича и главу госбезопасности Светислава Стефановича за прослушивание разговоров Иосипа Броз Тито.
                ***
      Замена денег с 1 января 1961 года запомнилась только необычным видом новых монет и купюр и тем, что плата за звонок по телефону-автомату вместо 15 копеек старыми стала 2 копейки новыми; но о ценах ещё долго ещё говорили «новыми» и «старыми».
      17 января 1961 года  в бывшем Бельгийском Конго со столицей в Леопольдвиле (ныне Киншаса) мерзавцы Жозеф Мобуту и Моиз Чомбе замучили патриота Патриса Лумумбу.
      12 апреля 1961 года диктор Юрий Левитан торжественно оповестил советских людей, что майор Юрий Гагарин на космическом корабле «Восток-1» облетел вокруг земного шара. А американцы Алан Шепард и Вёрджил Гриссом на своих «Редстоунах» только скакали, как кузнечики, в верхние слои атмосферы, пока в следующем году не полетел на «Меркурии» Джон Гленн. Гагарина встречали восторженные толпы и Никита Хрущёв.
      Спустя восемь дней после полёта Гагарина я был в гостях у школьного товарища Витьки Сычёва, и вдруг тот же Левитан опять произнёс: «Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза и Центральное телевидение!». Я решмл, что кто-то снова полетел в космос, но Левитан сообщил, что в сражении на Плайя-Хирон разбиты вторгшиеся на Кубу из США отряды кубинских контрреволюционеров, поддерживаемые ЦРУ.
      16 июля 1961 года расстреляли спекулянтов валютой Яна Рокотова и Владислава Файбишенко; мне «валюта» представлялась чем-то запретным и к нашей жизни отношения не имеющим.
      6 августа полетел в космос – на целые сутки! – Герман Титов.
      Похоже, не все советские граждане так же, как я, восторгались достижениями СССР в освоении космоса, потому что помню присловье: «Кому на Руси жить хорошо? Гагарину Юрке, буфетчице Нюрке, Герману Титову, Никите Хрущёву, Леониду Брежневу, а остальным по-прежнему». (Брежнев, кто не знает или не помнит, при Хрущёве был Председателем Президиума Верховного Совета СССР). 
      И такой анекдот: «Марь Иванна, а мой пап говорит, что мы запустили не только спутник, а ещё сельское хозяйство и лёгкую промышленность!» – «Передай своему папе, что у нас сажают не только картошку».
      Осенью состоялся XXII Съезд КПСС, где все выступавшие ругали Сталина, которого вынесли наконец из мавзолея. Съезд принял программу построения к 1980 году материально-технической базы коммунизма. Мы явно возвращались к ленинским нормам…
      В головинских домах у меня были более-менее ровесники – Юрка Купчёнков, Валерка Ранцев, Нина Карасёв, Лена Куликова, Наташа Гладких, но я водил компанию  с Андрюшкой Перовым, который был двумя годами младше меня, вверховодил нами  Володька Баранов, совсем уже взрослый парень слегка прихрамывающий из-за полиомиелита и слегка приблатнённый ввиду обшей в наших краях моды на блатных; Володьку, по слухам, застукали в кустах возле пруда с Раисой Андреевной, тридцатилетней учительницей из нашей школы. Володька познакомил меня с «Хулио Хуренито», «Трестом ДЕ», «Тремя товарищами» Ремарка и ранним Маяковским («По морям, играя, носится с миноносцем миноносица»,«Багровый и белый отброшен и скомкан, в зелёный бросали горстями дукаты…»). Сам он сочинял вполне грамотные стихи:
      «…И не звуки балалайки из окон –
      Окуджавщину несёт магнитофон,
      И уже не на простор речной волны –
      Расписные на Луну летят челны,
      Атаман нам шляпой машет из газет,
      А мужик с газетой той идёт в клозет».
      Думаю, мы втроём представляли собой ВСЮ интеллигентную поросль в домах НКВД.
      В СССР приезжал Фидель Кастро, я жадно читал в «Правде» его зажигательные и очень длинные – на две-три полосы – речи, наполненные совершенно непривычной для нас риторикой. Выпив, мы с Володькой и Андрюшкой маршировали по шоссе вдоль кладбищенского забора и орали в три глотки кубинский «Марш 26 июля»:
      «Шагайте, кубинцы!
      Нам будет счастье Родины наградой!
      Народа любимцы,
      Мы солнечной республики сыны.
      Нам рабства не надо!
      Мы гневом и решимостью полны!
      Мы против власти беспощадной
      И чужеземной своры жадной
      Подняли знамя
      Священной войны!»
             И советскую песню:
      «Куба – любовь моя!
      Остров зари багровой…
      Песня летит, над планетой звеня:
      Куба — любовь моя!
      Слышишь чеканный шаг?
      Это идут барбудос!
      Песня над ними, как огненный стяг.
      Слышишь чеканный шаг?».
      В 1962 году за хлебом выстроились часовые очереди, лысину Хрущёва называли причёской «урожай 1962 года», а в магазинах появился тростниковый сахар. Но я не понимал людей, которые на мотив «Куба – любовь моя» пели:
       «Куба, верни наш хлеб
      И забери свой сахар!
      Нам надоел бородатый  Фидель,
      Куба, пошла ты на х..!».
      Ну подумаешь, очереди! Кубинцы строят социализм, и мы обязательно должны им помогать!
      Призывы Хрущёва догнать и перегнать Америку по производству мяса и молока тоже вызывали насмешки:
      «Мы Америку догоним
      По надоям молока,
      А по мясу не догоним –
      Х.. сломался у быка».
      До нас доходили какие-то смутные слухи про Рязань и про то, что тамошний 1-й секретарь обкома застрелился, но подробности авантюры Ларионова я узнал спустя два или три десятилетия.
      18 марта 1962 года Президент Франции генерал Шарль де Голль в Эатан-ле-Бен подписал с партизанами Фронта национального освобождения соглашение о предоставлении Алжиру независимости. Соглашение вызвало ярость у миллиона алжирских французов и у воевавших в Алжире французских военных. Подпольная секретная вооружённая организация ОАС  (OAS – Organisation de l'arm?e secr?te) продолжала военные действия в Алжире и устроила настоящую охоту на де Голля, которого оасовцы считали предателем. У нас мальчишки писали на стенах и заборах «ОАС», как спустя несколько лет «Фантомас».   
      В октябре 1962 года был Карибский кризис. По радио то и дело сообщали, как наши суда приближаются л Кубе, а американские военные корабли готовятся их обыскивать. Советские войска были приведены в повышенную боеготовность, отпуска в них отменены. Мы с Перовым  обсуждали, что лучше –совершить самоубийство или ждать, пока упадёт атомная бомба. ы. К счастью. как вы, вероятно, уже знаете, всё обошлось.
      А по московским квартирам ходил какой-то мужик, представлялся работником «Мосгаза» и убивал людей топором. 
                ***
      Наша пропаганда год за годом поносила американский империалистов, западногерманских реваншистов и сионистских агрессоров, это был, можно сказать, ритуал. Но в 1963 году СССР подписал с США и Великобританией договор о запрете ядерных испытаний в атмосфере, в космосе и под водой. Мао Цзэ-дун с коллегами обвинил советских ревизионистов в сговоре с империалистами. Газета «Правда» единственный раз напечатала полностью заявление китайского правительство, было очень странно читать в «Правде» ругань в отношении СССР! А затем все советские СМИ принялись дружно поливать китайцев. Перепечатывались из западных изданий карикатуры, на которых Мао и де Голль возились в песочнице со своими маленькими атомными бомбочками. Владимир Высоцкий написал песню «Письмо рабочих Тамбовского завода китайским руководителям», высмеяв и пропагандистские штампы, и манеру советских властей сочинять липовые заявления от имени «простых трудящихся»:
      «В Пекине очень мрачная погода…
      У нас в Тамбове на заводе перекур.
      Мы пишем вам с тамбовского завода,
      Любители опасных авантюр!
      Тем, что вы договор не подписали,
      Вы причинили всем народам боль
      И, создавая бомбу, доказали,
      Что вам дороже генерал де Голль.
      Нам каждый день насущный мил и дорог,
      А если даже вспомнить старину,
      Ведь это ж вы изобретали порох
      И строили Китайскую стену…».
                ***   
      Вещание иностранных радиостанций на русском языке глушили, но в разной степени.
      Расслышать что-то по «Радио Свобода» было совершенно невозможно – сплошной треск.
      «Голос Америки» глушили тоже здорово, но кое-что можно было разобрать.
       Лучше было слышно Би-Би-Си, ещё лучше, как ни странно, «Дойче велле» –  голос западногерманских реваншистов.
      Практически без помех вещало Парижское радио: «Иси Пари! Говорит Париж! Здравствуйте, дорогие радиослушатели!». Политики у французов вообще не было, дикторшу звали Жак Розье, и она обижалась, что советские радиослушатели в письмах обращаются к ней как к мужчине: «Неужели по голосу не ясно, что я женщина?». Но мы-то твёрдо знали: женщину должны звать Жаклин, а раз Жак – значит, мужчина.
      Канадское радио здоровалось на двух языках: «Иси Радио? Канада?. Зис из Кэнада». Но из содержания их передач мне ничего не запомнилось.
      Неплохо было слышно Израиль. Его передачи начинались музыкой типа марша, которая хорошо увязывалась с газетными обличениями сионистских агрессоров. Только в зрелом возрасте я узнал, что это была мелодия песни «Эвейну шалом алейцхем», слова которой переводятся примерно «будьте здоровы, живите богато». После музыки хорошо поставленный мужской голос произносил: «Кол Исраэл! Голос Израиля! Шалом!».
      Радио Ватикана я тоже слушал, хотя и в пол-уха.  Старческий шамкающий мужской голос медленно, чуть ли не по слогам произносил? «Говорит Ва-чи-кан! Говорит Ва-чи-кан! Лаудетур Ежуш Криштуш! Шлава Иишушу Хришту!». Его, кажется, вообще не глушили, как и Пекинское радио и станции союзников Китая – Вьетнама и Албании. Вероятно, эти экзотические разновидности идиотизма наши власти опасными не считали.
                ***
      После сказанного выше может сложиться впечатление, что меня заносило в космополитизм. Ничего подобного! Наоборот, я был насквозь пропитан коммунизмом, и когда в школе мы проходили произведения Тургенева, Толстого и Гончарова, меня удивляла бесцельное существование их персонажей: с нами понятно – мы строим коммунизм, а они, выходит, поколение за поколением жили без всякого смысла?
      Каким образом коммунистический идеализм уживался во мне с тягой к «буржуазным» газетам и радиостанциям?
      Сейчас, размышляя об этом, я прихожу к выводу, что природа изначально предназначила мой организм к восприятию и переработке большого количества разнородной информации. И у моего деда по матери Михаила Петровича Степанова, и у моего отца интересы были очень широкие. Я тоже в течение жизни чем только ни интересовался: эволюцией человека, теорией относительности, поэзией, устройством микромира, киноактёрами, китайской и японской классикой и китайским и японским языками, фантастической литературой, этологией (поведением животных), литературными пародиями, музыкой эстрадной и классической, генетикой, кинокомедиями, устройством и работой человеческого организма, сравнительным языкознанием, но особенно постоянно – историей едва ли всех народов и эпох и политикой. В условиях нудной, однообразной пропаганды я испытывал информационный голод, который утолял поисками нестандартной (проще говоря, НАСТОЯЩЕЙ) информации, включая произведения Маркса, Энгельса и особенно Ленина, язык которых резко отличался от языка советской пропаганды.
                ***
      Читал я много и беспорядочно. Любимыми книгами были:
      «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок»; я мог их цитировать сколько угодно, никаких библейских ассоциаций название второго романа не вызывало.
      «Посмертные записки Пиквикского клуба» я в течение жизни тоже перечитал раз двадцать, в том числе по-английски, Сэм Уэллер и его папаша меня восхищают. Остальные книги Диккенса о несчастных мальчиках и девочках я в молодости не читал –  с собственным детством достаточно натерпелся. Через четверть века, когда детские переживания сгладились, я смог прочитать «Домби и сын», «Крошку Доррит», «Дэвида Копперфилда», «Оливера Твиста», и даже «Лавку древностей», а заодно открыл для себя «Нашего общего друга» и «Мартина Чеззлвита».   
      «Одиссея капитана Блада» – всю жизнь жалею, что экранизации такие бледные: Эррол Флинн совершенно не харизматик, в нашем фильме Блада вообще не помню, только Ярмольника в роли Левассёра. Почему-то режиссёры старательно обходят выигрышные эпизоды, которых в книге хоть отбавляй.
      «Три мушкетёра» тоже читал и перечитывал многократно; «Двадцать лет спустя» нравились меньше, а «Виконт де Бражелон» оставил равнодушным;
      В моих «Записках о Шерлоке Холмсе фамилия доктора была Уотсон, и меня многие годы коробил звучащий повсюду Ватсон.
      «Похождения бравого солдата Швейка», но к ним я потом редко возвращался.
      «Семь дней в мае» Нибела т Бейли художественными достоинствами не блещут, однако сюжет крепкий, персонажи примитивные, но симпатичные, перечитывал с удовольствием.
      Полемика с Китаем пробудила во мне интерес к этой стране. Я взял в библиотеке и прочитал «Троецарствие» Ло Гуань-чжуна, «Речные заводи» Ши Най-аня и «Сон в красном тереме». Позднее «Сон в красном тереме» купил и перечитал, «Троецарствие» перечитывал не раз, «Речные заводи» пытался перечитать, но бросил: в них на каждой странице появляются новые персонажи, и запомнить их нет ну просто никакой возможности. Хотя у китайцев я обнаружил полное, с моей точки зрения, отсутствие чувства юмора, у меня в итоге набралась целая библиотечка китайской, японской и корейской классики. Есть почти полностью «Исторические записки» Сыма Цяня, «Неофициальная история конфуцианцев», «Сказание о Ёсицунэ» и «Повесть о Доме Тайра», «Лисьи чары» Ляо Чжая, «Проделки праздного дракона», «Краткие сведения о скитаниях в северных водах» Кацурагава Хоси, множество новелл эпох Тан и Сун, повести Ли Кю-бо, «Шицзин», стихи Цюй Юаня, Тао Юань-мина, Ли Бо, Ду Фу, Бо Цзюй-и, Басё, Иссы, Ёсано Акико и других китайских, японских и корейских поэтов в переводах Гитовича, Эйдлина, Бежина, Ахматовой и др.
      (Вот написал это – и в очередной раз расстроился: зрение ухудшается, перечитать всё уже не смогу).
      Охоту к русской классике школа у меня отбила, читать по собственной воле Толстого, Гоголя, Пушкина, Гончарова и Тургенева я начал только лет через пять-десять после её окончания. Каверин пишет, что в молодости его в книгах интересовал прежде всего сюжет, потом – литературное мастерства, а ещё позже он понял, что самое интересное в книге – автор. Со мной было примерно то же. О Гончарове как человеке я до сих пор ничего не знаю, Тургенев и Гоголь представляются мне личностями не больно приятными. Чеховские «сумеречные настроения» мне чужды, хотя Чехов, бесспорно, один из самых умных наших классиков наряду с Пушкиным, Лермонтовым и Лесковым.  Только мне кажется, что к своим персонажам Чехов относится, как положено врачу: осматривает внимательно, диагноз ставит точно, но сочувствует им не больше, чем Каштанке. (Кстати, своих такс, которых вроде бы любил, он попросту выбросил на улицу). 
      Всегда были мне симпатичны Толстой, Пушкин и Диккенс; вот уж про кого точно не скажешь – «ни тёпел, ни холоден». Лесковым я увлёкся позже, зато он стал моим любимым писателем наряду с А. Н. Островским; единственное, что несколько портит моё отношение к Лескову – это свидетельство его сына, что от своей воспитанницы Лесков  добивался выражения благодарности за оказанные ей благодеяния.
      У Достоевского меня прельщал юмор «Идиота» и «Села Степанчикова», но его надрывы в различных жилых помещениях, всех этих бедных-несчастных, униженных- оскорблённых извращенцев и инфернальниц всегда терпеть не мог. Раскольников – неврастеничный эгоцентрик-недоумок, тщетно старающийся прыгнуть выше головы; до него так и не дошло, почему французы носятся со своим Наполеоном Бонапартом. Да если бы Наполеон в молодости укокошил какую-нибудь ФРАНЦУЗСКУЮ старушку, его известность не вышла бы за пределы того округа, где ему бы отсекли голову гильотиной (её начали применять как раз когда Наполеон был в возрасте Раскольникова). В молодости я к Достоевскому был не сильно расположен, а теперь, узнав кое-что о его характере и поведении, я его активно не выношу, как и талантливого недоучку Маяковского, пытавшегося скрестить футуризм с большевизмом и воспитать из себя «поэта Революции». Положим, Лермонтов был гораздо большей сволочью, чем Маяковский, но у него хотя бы не было идеологических поползновений.
      
      ЭПИЗОД ДВЕНАДЦАТЫЙ.
      «НА ПЫЛЬНЫХ ТРОПИНКАХ ДАЛЁКИХ ПЛАНЕТ»
      
      В путаных теоретических построениях Льва Гумилёва самое удачное – термин «цвет времени». Каждая эпоха в самом деле имеет свой цвет, особенный и неповторимый, и когда он меняется, родители не в состоянии объяснить детям (и часто даже самим себе), какие чувства, какие страсти ими двигали, что заставляло их произносить слова и совершать поступки, выглядящие так странно и нелепо при изменившимся освещении. По свидетельству английского публициста XIX века Уильяма Хэззлита, «Дефо говорил, что в его время нашлась бы сотня тысяч отважных англичан, готовых не на жизнь, а на смерть сражаться против папства, не зная даже, что такое папство – человек или лошадь». Горе тому, кто при изменении цвета времени демонстративно отказывается менять поведение.  Очень мною уважаемый Павел Николаевич Милюков не выносил обращение «товарищи», вошедшее в обычай в 1917 году, и свои выступления перед революционными солдатами, рабочими и матросами начинал словами: «Милостивые государыни и милостивые государи…», после чего говорить ему часто уже не давали.
      Конец 1950-х и начало 1960-х годов были в СССР эпохой проснувшихся и бьющих через край НАДЕЖД. Люди верили в чудеса. Конечно, они посмеивались над обещаниями построить к 1980 году материально-техническую базу коммунизма, догнать и перегнать Америку, сделать бесплатным общественный транспорт, парикмахерские и многое другое, – посмеивались, но отчасти и верили. (Хотя понятно, что у одних было больше веры, а у других – скепсиса). Цвет того времени выразился в небывалой популярности ФАНТАСТИКИ и ПОЭЗИИ.
      То, что сказка становится былью, особенно убедительно доказывали наши успехи в космосе.
      На рубеже 1950-х – 1960 годов человечество вышло – нет, вырвалось! – в космическое пространство. Это был прорыв не менее значимый, чем начало океанских плаваний в XV веке, но совершался он несравненно быстрее – поистине космическими темпами. И впереди всех был Советский Союз!
      4 октября 1957 года ВПЕРВЫЕ В МИРЕ был выведен на околоземную орбиту искусственный спутник Земли, весивший 83,6 кг.
      15 мая 1958 года запущен третий спутник весом чуть ли не в полторы тонны.
      2 января 1059 года советская ракета, запущенная в сторону Луны, ВПЕРВЫЕ В МИРЕ достигла второй космической скорости, преодолев земное притяжение.
      7 октября 1959 года советская автоматическая станция ВПЕРВЫЕ В МИРЕ сфотографировала обратную сторону Луны.
      12 февраля 1961 года ВПЕРВЫЕ В МИРЕ в СССР была запущена автоматическая станция в сторону Венеры.
      12 апреля 1961 года ВПЕРВЫЕ В МИРЕ Юрий Гагарин обогнул Землю по космической орбите.
       6 августа 1961 года Герман Титов ВПЕРВЫЕ В МИРЕ пробыл на околоземной орбите больше суток.
      В июне 1963 года ВПЕРВЫЕ В МИРЕ состоялся совместный полёт двух космических кораблей с космонавтами Валентиной Терешковой и Валерием Быковским. 
      2 октября 1964 года ВПЕРВЫЕВ МИРЕ в космос на одном корабле «Восход-1» полетели трое космонавтов – В. М. Комаров (командир), К. П. Феоктистов (инженер, проектировщик корабля «Восход») и Б. Б. Егоров (врач, учёный).
      В марте 1965 года в ходе полёта корабля «Восход-2» космонавт Алексей Леонов ВПЕРВЫЕ В МИРЕ совершил выход в открытый космос.
      Обо всём этом медленно и торжественно сообщал ликующим гулким басом  Юрий Левитан, а потом регулярно напоминали газеты, телевидение и радио. Постоянно цитировались слова Циолковского: «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством оно сначала робко перешагнёт пределы атмосферы, а затем завоюет всё околосолнечное пространство». Да чего там «околосолнечное»! Лет через десять-двадцать, в крайнем случае через полвека мы и до звёзд доберёмся, тем более что принцип двигателя, способного обеспечить околосветовую скорость, уже известен. В популярной песне пелось:
      «Жить и верить – это замечательно!
      Перед нами небывалые пути!
      Утверждают космонавты и мечтатели,
      Что на Марсе будут яблоки цвести!
      Хорошо, когда с тобой товарищи,
      Всю Вселенную проехать и пройти.
      Звёзды встретятся с Землёю расцветающей,
      И на Марсе будут яблони цвести».
      Вот так – всю Вселенную, а не какое-то околосолнечное пространство! В марше, которым встречали всех возвращающихся на Землю советских космонавтов, были слова:
      «Я верю, друзья, караваны ракет
      Помчат нас вперёд от звезды до звезды!
      На пыльных тропинках далёких планет
      Останутся наши следы!»
      Писатели-фантасты 1930-х – 1940-х годов описывали вещи сугубо практические: невидимую для радаров подводную лодку, путешествие в земные недра с целью устройства геотермальных электростанций, изменение климата Арктики… Теперь страницы фантастических произведений запестрели космическими кораблями на фотонной тяге, на которых посланцы процветающей, целиком коммунистической Земли летели на Венеру, на Марс, в Магелланово облако и в галактику Андромеды. Попробовал бы кто-то в 1965 году вякнуть, что в 2025 году, таком непредставимо далёком, полёт на Луну будет выглядеть экзотикой, а до Марса люди к тому времени так и не доберутся. Да его бы просто засмеяли! Я бы тоже ему не поверил, как не поверил бы в то, что мне тогдашнему будет когда-нибудь 78 лет…
      Фантастику я читал и покупал постоянно примерно с 10 до 45 лет. В детстве меня прямо-таки захватила «Гриада», печатавшаяся с продолжением в «Пионерской правде»: загнанные под воду гидроиды, высоколобые Познаватели и особенно пришельцы из другой Метагалактики, обогнавшие Землю и Гриаду на миллион лет и накопившие гигантские массивы информации на магнитных лентах (додуматься хотя бы до жёсткого диска или флэшек миллиона лет им не хватило).
      Постепенно я избавлялся от детской болезни неразборчивости. Как-то летом на даче у тёти Оли (дочь дедушкиного отца Ивана Ефимовича Алексеева от второго брака с Марией Михайловной Степановой, старшей сестрой бабушки Нади) её дочка Галка – та самая, что оттащила в макулатуру книгу со статьёй об Иване Ефимовиче, – дала мне почитать «Атомную крепость». Рассуждения о непобедимости СССР и КНР, которые вели там американские империалисты, меня очень впечатлили. Но когда на следующее лето я снова туда приехал и опять взялся за эту книгу, то удивился, как такая бредятина мне ещё недавно могла нравиться!
      В те годы у меня начала складываться библиотека фантастической литературы.  Были там, конечно, Уэллс, Беляев, Адамов, Шпанов, Казанцев, Ефремов (хотя у Ефремова  меня больше привлекали исторические романы и географические рассказы). Копились в ней сборники зарубежной фантастики издательства «Мир» (в 1960-х годах их ещё можно было купить в магазине с нагрузкой из всякой дребедени), «Альманахи НФ», ежегодники «Фантастика», романы, повести и рассказы Емцева и Парнова, Войскунского и Лукодьянова, Гансовского, Стругацких, Альтова и др. Мне удалось собрать без подписки всю «Библиотеку фантастики» в 25 томах с чередующимися красными и белыми книжками. Мои вкусы не отличались оригинальностью. Меня завораживали поэтические кошмары Рэя Брэдбери с названиями, взятыми из стихотворений Шекспира, Йейтса и Сары Тисдейл (о чём я тогда, разумеется, не знал). Меня до слёз трогал образ существа, которое считает себя человеком, хотя им не является; самый сильный пример –  Хари в «Солярисе», но у Лема были также «Маска» и какой-то рассказ, где катушка ржавой проволоки, стоящая в сарае, воображает себя рыжеволосой красавицей. Позже я читал много произведения на эту тему, включая «Прелесть» Саймака, но всё это походило скорее на социально-философские рассуждения, чем на психологические портреты. И только спустя много лет у моего любимого Терри Пратчетта я встретил психологические аналоги Хари – влюблённого Винтерсмита и очеловечившегося Аудитора Марию де Гион в «Воре времени». Если обрастёт когда-нибудь эмоциями та помесь харда и софта, которую сейчас чересчур амбициозно величают «искусственным интеллектом», сюжеты  Лема и Пратчетта могут воплотиться в реальность. Потому что ИСКУССТВЕННЫХ ЭМОЦИЙ не может быть в принципе: их либо ИСПЫТЫВАЮТ, либо нет. А чтобы ИСПЫТЫВАТЬ ЭМОЦИИ, надо БЫТЬ КЕМ-ТО, то есть БЫТЬ ЛИЧНОСТЬЮ. Собаки и кошки личностями являются, а ИИ – нет. Мой многолетний опыт общения с собаками убедил меня в том, что они считают себя впрде как людьми, только ущербными: ни сказать ничего не могут, ни холодильник открыть, ни воды себе в миску налить. Но положение собак не так трагично именно потому, что они всего лишь собаки и их хозяева (если, конечно, они не сволочи) могут окружать их любовью и заботой.
      Что касается Аркадия и Бориса Стругацких, то я фактически всю жизнь шёл в своём развитии за ними, повторяя их эволюцию от «Страны багровых туч» и «Стажёров» через «Понедельник начинается в субботу» к «Улитке на склоне», «Обитаемому острову» и «За миллиард лет до конца света».
      Помимо троицы «Лем – Брэдбери – Стругацкие», мне особенно нравились такие разные авторы, как Роберт Шекли и Джон Уиндем. У Клиффорда Саймака я больше всего любил «Заповедник гоблинов», «Необъятный двор» и «Почти как люди», «Всякая плоть – трава» распробовал гораздо позже.  У Генри Каттнера меня восхищала семейка Хогбенов, а маргинальных эльфов из «Жилищного вопроса», которые удачу хоть и приносят, но какую-то сомнительную, я вспоминаю по разным поводам на протяжении всей жизни. Смысл повести Роберта Хайнлайна «Если это будет продолжаться», где Соединёнными Штатами правит Пророк, я в юные годы не понял, поскольку ничего не знал о евангелистах и термин «пророк» для меня ассоциировался исключительно с исламом. Вообще же Хайнлайна в СССР практически  не печатали: его пропаганда сексуальной свободы слишком противоречила «Моральному кодексу строителей коммунизма», а крайний индивидуализм – заботе советских руководителей о том, , чтобы ни одна овца не отбилась от стада.
      Покупал я и читал я в большом количестве научные книги по истории, особенно России и Китая. В подростковом возрасте одно время увлекался историческими романами Скляренко и Яна. Но изучение истории привело меня к выводу, что наши князья заботились исключительно о своих шкурных интересах, а писатели рисуют их сплошь патриотами, да к тому же патриотами  явно ещё не существовавшей тогда единой России.
                ***
      В нашу, мягко говоря, далеко не поэтическую эпоху трудно доверить, что в 1960-х годах популярные поэты, читающие свои стихи, собирали полные концертные залы и стадионы слушателей. Ежегодные альманахи «Поэзия» шли нарасхват, купить сборник Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадуллиной и думать было нечего, а Окуджаву мы знали лишь как автора дворовых песенок.
      Прошли годы. Волна популярности поэзии спала. Рождественский превратился в официозного стихотворца, Евтушенко и Вознесенский немножко чересчур увлеклись саморекламой, красавица Ахмадуллина писала слишком вычурно, не попадая в такт со временем, и слишком много пила. А на первое место, потеснив мэтров, вышел со своей гитарой Окуджава, чью поэзию изучали в русисты в зарубежных университетах.
               
      ЭПИЗОД ТРИНАДЦАТЫЙ.
      СМЕНА ЭПОХИ
      
      В 1964 году нам дали королевское жильё в Медведкове, где в чистом поле торчали только две первые пятиэтажки. Их тогда никому и в голову не могло прийти назвать хрущобами. Впервые мы зажили без печки, с газовой плитой! С водопроводом! С ванной! И, главное, с нормальным туалетом вместо помойного ведра в коммунальном чулане, который мне потом всю жизнь снился в кошмарах.
      С должности школьного киномеханика я уволился, потому что боялся совсем облениться: скажу, что фильм не завезли, и могу не пойти на работу. Видно, сквозь день во мне всё-таки пробивалась тяга к дисциплине и прочим буржуазным ценностям.
      Поступил я на автозавод им. Лихачёва, не помню уж, почему: он находился на другом конце Москвы. Механосборочный корпус МСК-1, где я работал, стоял сразу за 1-й проходной, к ней от метро «Автозаводская» ходу было минут 15-20, но можно было и подъехать в битком набитом автобусе.
      На ЗИЛе я зарабатывал уже вполне прилично. Основных станков у меня было три – протяжной с двумя вертикальными протяжками, сверлильный и закаливающий, на них я обрабатывал рессорную полушку. Протяжка охлаждалась маслом, буллард, на котором мне тоже часто доводилось обтачивать кольца сальников, – жирной эмульсией, и к концу смены я был насквозь промаслен, так что мыться приходилось ежедневно. Мне говорили, что это вредно для волос, что я облысею; пока этого не случилось, но волос у меня в самом деле поубавилось.
      Ближайшей к Медведкову станцией метро была «ВДНХ», до неё от нас ходил  автобус. Утренняя смена на ЗИЛе начиналась в 7 утра. Выезжал я первым автобусом, который подходил к нашей остановке в 5.17. На станции «Ботанический сад» (ныне «Проспект Мира») пересаживался на кольцевую, а на «Павелецкой» делал ещё одну пересадку до «Автозаводской». Вечерняя смена длилась, кажется, с 15.30 до четверти двенадцатого, так что домой я возвращался около часу ночи. Обедать в столовую я не ходил – экономил деньги для семьи, так что при дневной смене не ел с пяти утра до пяти вечера и не очень от этого страдал. Привычка не есть на работе осталась на всю жизнь, даже когда нужда в строгой экономии отпала.
      На переходе станции «Ботанический сад» на том месте, где сейчас туалет, стоял длинный стол с газетами (замена весьма символичная). Продавал газеты худощавый, немолодой, но очень подвижный еврей, и делал он это с неимоверной скоростью, люди говорили: «Если бы все у нас так работали, уже был бы коммунизм». Как-то по пути на работу, заняв  очередь за газетами, я издалека, несмотря на плохое уже тогда зрение, углядел на первых полосах два больших портрета и понял – что-то случилось. В самом деле, газеты сообщали, что Хрущёв ушёл на пенсию, а портреты принадлежали новым руководителям – 1-му секретарю ЦК КПСС Брежневу и Председателю Совмина Косыгину.
      С этого момента фамилия Хрущёва на всё время правления Брежнева исчезла со страниц печати. Зато уже на следующий день после его снятия «Правда» поместила редакционную статью, посвящённую критике какого-то анонимного  ВОЛЮНТАРИЗМА – слово, никогда раньше в печати не употреблявшееся. В комедии «Кавказская пленница» Балбес (Юрий Никулин) говорит заказчику похищения Джабраилу (Фрунзик Мкртчян): «Это этот, как его… волюнтаризм!». «В моем доме прошу не выражаться!»  – одёргивает его Джабраил. «А что я сказал?» – удивляется наивный Балбес. Джабраил шепчет ему на ухо – объясняет связь с отстранённым Хрущёвым, и Балбес корчит испуганную рожу. Связь эта скоро забылась, зрители перестали догадываться, что шепчет Джабраил Балбесу, но смеяться в этой сцене почему-то продолжали.
      Народ на снятие Хрущёва отреагировал по-разному. Например, так:
      «Товарищ, верь: придёт она –
      На водку новая цена!
      И на закуску будет скидка –
       Ушёл на пенсию Никитка!»
      И ещё так:
      «Насмешили всю Европу,
      Показали простоту –
      Десять лет лизали жопу,
      Оказалось, что не ту.
           Мы живём, забот не зная,
           Смело движемся вперёд,
           Наша партия родная
           Нам другую подберёт!»
      Надо сказать, что «простотой» в те годы называли деревенское бескультурье, примитивность, отсутствие городского лоска. Я это запомнил, потому что слышал это слово от взрослых родственников.
      Естественно, не обошлось без анекдотов, для которых Никита Сергеевич дал немало поводов. Он заменил отраслевые министерства территориальными совнархозами, создал в каждой области вместо одного обкома КПСС два – один по промышленности, другой по сельскому хозяйству, повсеместно внедрял непривычную для большинства населения кукурузу при нехватке пшеничного и ржаного хлеба (из-за  отсутствия комбикормов хлебными батонами по 16-20 копеек колхозники откармливали свиней). В вину Хрущёву ставили и присвоения звания Героя Советского Союза нашим главным союзникам по борьбе с Израилем – президенту Египта Гамалю Абд-эль-Насеру и вице-президенту Абд-эль-Хакиму Амеру, которые египетских коммунистов сажали и пытали. Люди, которых Хрущёв из коммуналок с одной кухней, одним сортиром и одной ванной на пять-десять семей переселил в отдельные квартиры, жаловались на низкие потолки и совмещённые санузлы (у нас в Медведкове санузел был раздельный!). После его отставки появился анекдот: «Чего не успел сделать Хрущёв? Совместить пол с потоком, создать проходной санузел, разделить Министерство путей сообщения на «Министерство туда» и «Министерство обратно» и присвоить звание Героя Советского Союза Николаю II за создание революционной ситуации в России».
      Вскоре появилась песенка, высмеивавшая нашу традицию – безудержно восхвалять правящего царя и смешивать его с грязью после его устранения: 
      «Царь Николашка правил на Руси,
      И было ВСЁ тогда, хоть у кого спроси.
      При нем ловились караси и поросились пороси,
      И, в общем, было чего выпить-закусить.
          Но в феврале его немножечко того,
           И вот всю правду мы узнали про него,
           Что он рабочий класс гнобил,
           Что он евреев не любил,
           И что, пожалуй, будет лучше без него.
      Товарищ Сталин был нам всем родной отец!
      Он строил ГЭС, он строил ГРЭС, он строил ТЭЦ.
      При нем колхозы поднялись,
      И слезы счастья пролились.
      Капитализму при нём пришёл конец.
           Но в марте он немножечко того,
           И тут всю правду мы узнали про него,
           Что властью злоупотреблял,
           Что генералов расстрелял,
           И что, пожалуй, будет лучше без него.
      Хрущёв Никита, хоть и ростом был с аршин,
      Но дел великих он немало совершил!
      При нем пахали целину, при нем летали на Луну,
      И нашим другом был великий вождь У Ну.
           Но в октябре его немножечко того,
           И вот всю правду мы узнали про него.
           Что он колхозы развалил, что он Насера наградил
           И что, пожалуй, будет лучше без него.
      Сейчас в Интернете слова несколько другие, но я помню именно этот вариант.
      Хрущёва Пленум ЦК КПСС отправил на пенсию 14 октября 1964 года. За два дня до этого, 12 октября, в космос на корабле «Восход-1» полетели трое космонавтов – Комаров, Егоров и Феоктистов. Отдыхавший в Крыму Хрущёв разговаривал с экипажем по телефону, а торжественно встречал их на Земле уже Брежнев. Вскоре их пригласили на телепередачу «Голубой огонёк», и миллионы телезрителей могли видеть, как дикторша (если память мне не изменяет, Анна Шилова) откровенно кадрила Егорова, даже по коленке его гладила. 
      Со снятием Хрущёва совпали ещё два важных политических события. 16 октября 1964 года Китай произвёл первое испытание атомной бомбы, а в Великобритании в тот же день закончилось 13-летнее правление консерваторов, и у власти оказалось лейбористское правительство Гарольда Вильсона.
      Примерно тогда же не знаю, откуда мне попалась самодельная переводная книжка, представителей (если не ошибаюсь, западногерманских) ещё неизвестной у нас футурологии. Авторы убедительно доказывали, что в ближайшие десятилетия из-за автоматизации и роботизации человечество ожидает всеобщая безработица. С тех пор нас постоянно пугают двумя взаимоисключающими страшилками:
      1) из-за автоматизации скоро все останутся без работы,
      2) из-за старения населения скоро некому будет работать.
      
      ЭПИЗОД ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ.
       «ГУДИТ, КАК УЛЕЙ, РОДНОЙ ЗАВОД»
      
      Я поступил во ВТУЗ при ЗИЛе, вместо вечерней смены пришлось работать в ночную, после занятий. Около 2 часов ночи я чуть не засыпал стоя; не знаю, как мне не отхватило руку безостановочно движущимися протяжками станка, поставленного для скорости на автомат. Норма выработки определялась допустимым заработком: начнёшь делать больше – срежут расценки; впрочем, их и так периодически резали без всяких изменений технологии. Но в то время норма была ещё не тяжкая. Выполнив её, я шёл в примыкавший к МСК-1 корпус сборки и испытания автомобилей (КСИА), находил где-нибудь в углу кабину грузовика, которая не скоро должна была попасть на конвейер, и спал в ней часов до пяти. Потом мылся в душевой, одевался в гардеробной и шёл к метро, которое уже к тому времени открывалось. Если ц кого-то из встречных был транзисторный приёмник, можно было спросить, чем закончился накануне футбольный матч. Я тогда болел за «Спартак», знал всех его игроков, и прошлых, и действующих. Недавно с грустью прочитал сообщение о смерти в возрасте 99 лет Никиты Симоняна.   
      Брежнев, придя к власти, сразу сделал 8 марта выходным днём. Правда, меня покоробило торжественное заседание по случаю 40-летия Победы в Великой Отечественной войне. В речи Брежнева никаких славословий в адрес Генералиссимуса Сталина не было, он просто сказал, что была образована Ставка Верховного Главнокомандования во главе со Сталиным; но это было первое за годы борьбы с культом личности упоминание Сталина в положительном контексте, и аудитория разразилась бурными аплодисментами. Но вроде бы никаких дальнейших шагов к прославлению Сталина не последовало.
      Во ВТУЗе я проучился всего один курс. Автомобилестроение меня совершенно не интересовало; за год я не сдал ни одного чертежа и вылетел из института, о чём совершенно не жалел.
      Про суд над писателями Синявским и Даниэлем, проходивший в феврале 1966 года, я читал. Раньше об этих писателях я ничего не слышал, поэтому счёл их просто маргиналами-неудачниками.
      В июне 1966 года Советский Союз посетил Шарль де Голль. Создав французские ядерные силы, он в противовес США продвигал идею «Европы от Атлантики до Урала» и вывел Францию из военной организации НАТО, поэтому у нас его встречали с распростёртыми объятиями.
      Но главные события разворачивались вокруг борьбы СССР с Китаем. Китайцы  создавали по всему миру альтернативные компартии, для отличия от просоветских компартий маркировавшие себя «марксистскими» и «марксистско-ленинскими». В джунглях Юго-Восточной Азии маоистские партизаны вели борьбу с правительствами, попутно устраивая внутренние чистки, в которых их вожди истребляли друг друга.
      В большинстве стран мира компартии были малочисленны и влиянием не пользовались, а уж прокитайские партии и вовсе представляли собой мелкие, хотя очень крикливые группки. Кажется, единственным исключением был индийский штат Керала. В 1967 году Намбудирипад, один из лидеров Компартии Индии (марксистской), возглавил в Керале коалиционное правительство левых сил, куда вошла, в частности, и просоветская Компартия Индии (генсек – Шрипад Амрит Данге). 
      Зато на сторону Мао встала целиком Компартия Индонезии, насчитывавшая около трёх миллионов членов (если глава клана вступал в КПИ, то и остальные члены клана считались коммунистами). Мусульмане, составлявшие 85% населения Индонезии, и армейская верхушка не без основания считали коммунистов агентами Китая, тем более что в Индонезии китайская диаспора, насчитывавшая несколько миллионов человек, держала в руках значительную часть бизнеса. Президент Индонезии Сукарно (у него, как у многих уроженцев острова Ява, было только одно имя) тоже проводил прокитайский курс и даже передал в управление КПИ государственную нефтяную компанию «Пермина». В 1965 году в индонезийскую армию были назначены прокоммунистические комиссары, а «второй человек» Индонезии министр иностранных дел Субандрио призывал к расправе над «неблагонадёжными» генералами. 30 сентября и 1 октября 1965 года группа младших офицеров-коммунистов убила шестерых высших генералов. Но генерал-майор Сухарто взял на себя командование армией, быстро подавил попытку переворота и возложил ответственность за него на КПИ. По всей Индонезии началась резня. Её масштабы потрясали: были убиты несколько миллионов коммунистов и китайцев. Бежавший на Центральную Яву генсек КПИ Дипа Айдит был схвачен и 22 ноября 1965 года расстрелян. Президента Сукарно военные отправили под домашний арест, обвинив его в коррупции и в том, что он довёл страну до экономического  и политического кризиса.
      Скоро центр азиатской политической бури переместился непосредственно в Китай. Председатель Компартии Китая (КПК) Мао Цзэ-дун затеял масштабную перетряску партийных кадров – замену ветеранов китайской революции молодёжью, выросшей при нём и считавшей его богом. Началась «Великая пролетарская культурная революция», на страницах советских изданий замелькали «хунвэйбины», «цзаофани», «дацзыбао»… Цзаофанями  (бунтарями) именовали маоистских активистов из числа рабочих. «Хунвэйбины» сначала перевели как «красногвардейцы», но быстро спохватились, что возникают ассоциации с большевистской Красной гвардией времён Октябрьской революции, и стали писать «красные охранники». Хунвэйбины развешивали стенгазеты-дацзыбао («газета больших иероглифов) с маоистскими лозунгами, размахивали красной книжечкой «Мао чжуси юйлу» («Избранные  цитаты Председателя Мао»), скандируя взятые оттуда цитаты. С воплями «Мао чжуси ваньсуй!» («Десять тысяч лет Председателю Мао!») парни и девчонки врывались в дома и ломали м рвали приметы «буржуазной» жизни – пианино, книги китайских классиков и «советских ревизионистов» типа Толстого, Горького и Николая Островского, картины в стиле гохуа и статуэтки Конфуция. Науськанные Мао, хунвэйбины и цзаофани вели «огонь по штабам», то есть громили парткомы разных уровней, которые, по мнению Мао, обюрократились и тихо противились его попыткам революционизировать Китай и весь остальной мир. Высшие руководители КНР Лю Шао-ци, Дэн Сяо-пин, Пэн Чжэнь, Пэн Дэ-хуэй были заклеймены как «главные стоящие у власти в партии, но идущие по капиталистическому пути», их оттеснили новые приближённые Мао – его жена Цзян Цин, Ван Хун-вэнь (тогда его называли зятем Мао, но нынешние ИИ про это не слыхали), Яо Вэнь-юань, Кан Шэн (глава госбезопасности), Чэнь Бо-да, Тао Чжу… Потом появился маршал Линь Бяо, но он скоро выпал из этого гадюшника и попытался улететь (в СССР, хотя тогда у нас об этом не сообщалось). 13 сентября 1971 года его самолёт был сбит над Монголией, а в Китае началась кампания «критики Линь Бяо и Конфуция» – забавное сочетание!
      В материалах из западной печати, помещаемых в «За рубежом», освещалось положение в разных провинциях Китая. Оказалось, что руководители провинциальных парткомов КПК тоже не пальцем деланы: они стали создавать собственные, послушные им отряды хунвэйбинов, которые с теми же самыми здравицами в честь Председателя Мао лупили хунвэйбинов, присланных из Пекина.
      С началом китайской «культурной революции» важные и просто громкие  события повалили одно за другим.
      25 января 1967 года большая группа возвращающихся на родину из Франции через Москву китайских студентов (от 70 до 100 человек), у мавзолея Ленина размахивали  цитатниками Мао и выкрикивали его изречения, а потом устроили потасовку с людьми, стоявшими в очереди к мавзолею. Студентов поездом выслали из СССР, а китайские власти сообщили, что в СССР китайских студентов за пение «Интернационала» избили, «были убитые и раненые». Советское посольство в Пекине подверглось осаде. Возле посольства установили 56 мощных громкоговорителей, через которые 400 китайцев, периодически сменяясь, по 18 часов в сутки в течение 8 дней выкрикивали лозунги. Ездил автомобиль с камнями, которые разбирали хунвейбины и бросали их в окна зданий посольства. На воротах посольства вешали чучела советских людей, которые затем сжигали на кострах. Советские дипломаты не могли выйти из посольства в течение двух недель. 6 февраля 1967 года семьи дипломатов были эвакуированы в СССР. В аэропорту их окружила разъярённая толпа, первый секретарь посольства Наташин был основательно избит и периодически терял сознание.
      27 января 1967 года в ходе репетиции на стартовом комплексе запуска на Луну космического корабля «Аполлон» на его борту возник сильный пожар, в результате которого сгорели заживо астронавты Вёрджил Гриссом, Эдвард Уайт и Роджер Чаффи.
      ,В марте 1967 года в СССР была введена пятидневная рабочая неделя, суббота стала выходным днём, что очень меня порадовало.
      21 апреля 1967 года в Греции за несколько недель до выборов власть захватила военная хунта. Её членов называли «чёрными полковниками», хотя возглавлял их бригадный генерал Стилианос Паттакос. Известный композитор Микис Теодоракис, депутат парламента от левой партии ЭДА (легальное крыло запрещённой Компартии Греции), ушёл в подполье, вскоре был арестован, и в СССР  развернулась кампания за его освобождение.
      24 апреля 1967 года при посадке космического корабля «Союз» сгорел заживо космонавт Владимир Комаров.
      14 мая 1967 года Египет объявил о мобилизации в зоне Суэцкого канала и вокруг неё. 19 мая войска ООН, разделявшие египетские и израильские силы на Синае, были выведены по требованию египетской стороны. 22 мая началась блокада израильского судоходства в заливе Акаба. К концу мая к арабской военной коалиции присоединились Иордания и Ирак. Утром 5 июня 1967 года ВВС Израиля за несколько часов уничтожили почти всю военную авиацию арабской коалиции, после чего в течение 6 дней («Шестидневная война») ЦАХАЛ (Армия обороны Израиля) заняла Газу, Синай, Восточный Иерусалим, Западный берег Иордана и Голанские высоты. В последующие  годы арабы и ООН добивались их возвращения.
      В июле 1967 год произошло негритянское восстание в Детройте.
      8 октября 1967 года в боливийских джунглях 39-летний Эрнесто Че Гевара был ранен, захвачен в плен и на следующий день расстрелян.
      5 января 1968 года в Чехословакии сняли 1-го секретаря ЦК КПЧ Антонина Новотного и выбрали на его место Александра Дубчека, у которого даже внешность была какая-то не вполне коммунистическая. В Чехословакии отменили цензуру печати, их СМИ принялись ругать СССР и Варшавский договор; даже популярный у нас сладкоголосый Карел Готт отрастил лохмы и запел явно с чужого голоса. В XV веке чехи раньше других отвергли власть Рима, в XX веке им первым удалось сбросить власть Москвы, – правда, ненадолго.
      27 марта 1968 года 34-летний Юрий Гагарин разбился во время тренировочного полёта на «МиГе» вместе со своим инструктором Владимиром Серёгиным.
      4 апреля 1968 года в американском Мемфисе, штат Теннеси, застрелили во время выступления баптистского священника, борца за права негров Мартина Лютера Кинга.
      В мае 1968 года во Франции вспыхнули студенческие волнения под лозунгами маоизма, троцкизма и анархизма; особую известность получил лозунг «Запрещать – запрещено!». Студенты-гошисты (леваки), вождями которых были Даниэль Кон-Бендит и Ален Кривин, отвергали все основы общественного строя, прежде всего семью и частную собственность.
      (Кривин, умерши в 2022 году, до 2009 года входил в руководство Революционной коммунистической лиги – французской секции Воссоединённого Четвёртого интернационала, более-менее троцкистского. 80-летний Кон-Бендит, горячий приверженец единой Европы, сейчас возглавляет в Европарламенте фракцию «Зелёные – Европейский свободный альянс», начитывающую 53 депутата).
      Когда начались столкновения гошистов с фашистами, к студентам присоединились почти все профсоюзы Франции. Де Голль тайно улетел в ФРГ во французскую зону оккупации проверить надёжность войск (ими командовал генерал Жак Массю, который в 1958 году возглавил попытку военного переворота и способствовал приходу к власти де Голля).
      30 мая в Париже состоялась массовая (от 300 тысяч до миллиона участников) демонстрация в поддержку де Голля. На досрочных парламентских выборах, которые де Голль назначил на конец июня, его ЮДР (Союз в защиту Республики) получил абсолютное большинство. Но 27 апреля 1969 года на референдуме более 52% участников отвергли предложенные де Голлем реформы властных структур, и на следующий день он объявил, что прекращает выполнение обязанностей Президента Республики.
                ***
      То, что события во Франции были лишь верхушкой айсберга, наиболее ярким выражением революционных перемен, происходивших во 2-й половине 1960-х – в 1970-х годах в западном обществе, я осознал спустя много лет.  Семью и частную собственность левакам отменить не удалось, но большинство населения США и Западной Европы осудило расовое и гендерное неравенство и дискриминацию внебрачных детей, узаконило добрачные и внебрачные, а затем и гомосексуальные  половые связи. Тем не менее, эти вопросы и сегодня остаются предметом разногласий и среди американцев, и среди европейцев.
                ***
      6 июня 1968 года в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, был убит сенатор Роберт Кеннеди, успешно набиравший очки в ходе кампании по выборам Президента США. 
                ***
      Брежнев и его коллеги по Политбюро ЦК КПСС несколько раз встречались с Президиумом ЦК Компартии Чехословакии, пытаясь их «образумить». Это не удалось, и в ночь с 20-го на 21 августа 1968 года СССР, ГДР, Польша, Болгария и Венгрия ввели в Чехословакию войска с танками (румыны уже стали отстраняться от СССР и Варшавского договора). Здание ЦК КПЧ в Праге было окружено советскими войсками и бронетехникой и занято нашими десантниками. В 10 часов утра Дубчека и остальных членов Президиума ЦК КПЧ –  премьер-министра Олдржиха Черника, председателя Парламента Йозефа Смрковского, председателя Национального фронта Франтишека Кригеля, Йозефа Шпачека и Богумила Ши?мона вывели из здания сотрудники КГБ и чехословацкой госбезопасности, на советских БТРах вывезли на аэродром и доставили в Москву.
      Чехословацкая армия, повинуясь приказу Президента Людвика Свободы, сопротивления не оказала, но по всей Чехословакии начались массовые протесты, в ходе которых погибли 11 советских военнослужащих. Рассказывали, что наши солдаты вели себя сдержанно, хотя чехи в них плевали и оскорбляли, а немцы в таких случаях стреляли боевыми.   
                ***
      В США в те годы постепенно менялась система выдвижения кандидатов в президенты – от партийных боссов власть перетекала к рядовым членам партии через праймериз и кокусы. Я внимательно следил за ходом предвыборных кампаний и горячо болел за либеральных демократов – Губерта Хэмфри (Хьюберт Хамфри), Роберта Кеннеди, Юджина Маккарти, позже за Джорджа Макговерна. Я искренне верил, что если президентом выберут Барри Голдуотера, он обязательно развяжет ядерную войну.
      Примерно тогда я купил и прочитал книгу Уильяма Фулбрайта «Самонадеянность силы» (до «Пражской весны» такие книги ещё в СССР издавались). В целом председатель комитета Сената США по иностранным делам критиковал внешнюю политику США – иначе книгу у нас и не издали бы. Но мимоходом он там заметил, что советский коммунизм всё-таки нельзя уравнивать с германским нацизмом, поскольку коммунисты стремятся построить общество высокоинтеллигентных тружеников – «добрый, хотя и не слишком привлекательный идеал». С одной стороны, я на Фулбрайта разозлился за эти слова: он что, знает идеал более привлекательный?  С другой стороны, я с самых ранних лет много раз читал и слышал, что фашизм (слово «нацизм» у нас употреблялось редко) – это крайнее, наиболее реакционное крыло капитализма. , и сама мысль, что это НАС, таких замечательных строителей коммунизма, оказывается, МОЖНО СРАВНИВАТЬ с гитлеровской Германией, меня ошарашила.
                ***
      В КПСС, провозглашавшей себя партией пролетариата, этого самого пролетариата как раз не хватало. Поэтому приём в партию интеллигенции старательно ограничивали, а нас, рабочих, активно туда зазывали. Большинство мужиков и баб, с которыми я работал,  отнекивались, – «у меня семейных дел много», «я малограмотный», «я в политике не разбираюсь». А я в политике как раз разбирался, линию КПСС разделал полностью, в том числе ввод войск в Чехословакию. Я верил, что, если бы мы туда не вошли, пришли бы американцы, а в том, что это было бы очень плохо, у меня сомнений не возникало. Моим героем был Васил Биляк, чуть ли не единственный в чехословацком руководстве, кто не соглашался с Дубчеком; у меня была и книга Биляка «Правда осталась правдой». Меня приняли в кандидаты, а через год в члены КПСС.
      На заводе в коллективе участка я чувствовал себя комфортно. Никогда не считал, что все должны думать, как я, и не выношу только злобных дураков (против обычных дураков ничего не имею, среди них есть очень хорошие люди). Поэтому меня нисколько не коробило презрительно-равнодушное отношение основной массы рабочих к советской системе и советской политике. А оно вполне отражалось в тогдашних прибаутках: Одну из них во времена перестройки приватизировала группа «Красная плесень»:
      «Работа – наш советский герб:
      Слева – молот, справа – серп.
      Хочешь жни, а хочешь куй, –
      Всё равно получишь х…».
      В другой прибаутке вторая половина с трудом поддаётся цитированию:
      «Гудит, как улей,
      Родной завод.
      А мне-то …-ли,
      Е...сь он в рот». 
      Впрочем, я не уверен, относятся эти образцы фольклора к 1960-м или уже к 1970-м годам.
                ***               
      16 января 1969 года в Праге на Вацлавской площади 20-летний студент философского факультета Карлова университета Ян Па?лах совершил самосожжение в знак протеста против оккупации Чехословакии. Скончался он от ожогов три дня спустя.
                ***
      2 и 15 марта 1969 года советские пограничники отражали вторжение китайских войск на остров Даманский на реке Уссури.
                ***
      Совсем недавно я узнал ещё об одном важном событии того времени.
      29 апреля 1969 года Председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов направил в ЦК партии проект плана расширения сети специальных, или тюремных, психиатрических больниц (СПБ, ТПБ) и предложения по их ИСПОЛЬЗОВАНИЮ ДЛЯ ЗАЩИТЫ ИНТЕРЕСОВ СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ. Иными словами, любое ПУБЛИЧНОЕ выражение недовольства советским строем, особенно эмоционально выраженное (а возмущённый человек, тем более с пылким характером,  редко сохраняет полное спокойствие) рассматривалось как признак психического заболевания: в самом деле, какой нормальный человек может быть недоволен властью трудящихся!? Таким выскочкам ставили диагнозы «сутяжно-паранойяльное развитие личности», «вялотекущая шизофрения» или «параноидная шизофрения». Согласно данным, опубликованным Международным обществом прав человека, в целом по СССР жертвами использования психиатрии в политических целях стали ПОРЯДКА ДВУХ МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК.
      Ни эта, ни иная информация, способная разрушить или хотя бы пошатнуть моё правоверие, до меня не доходила. Фамилию генерала Григоренко я, правда,  слышал – скорее всего, по Би-Би-Си, знал, что он как-то связан с диссидентством и психическим заболеванием, но не особенно этим интересовался: генерал-диссидент сам по себе выглядел в моих глазах фигурой не вполне нормальной.
                ***
      Руководство КПСС пыталось хоть в какой-то степени остановить разброд в коммунистическом движении, вызванный, с одной стороны, действиями маоистов, а с другой стороны, дрейфом еврокоммунистов в сторону социал-демократии. С 6-го по 17 июня 1969 года КПСС собрала в Москве Международное совещание коммунистических и рабочих партий, в котором приняли участие 75 партий, из них две - Компартия Кубы и Левая партия – коммунисты Швеции были только наблюдателями. Участие в Совещании приняли правящие компартии стран Восточной Европы, кроме прокитайской Албанской партии руда и Союза коммунистов Югославии, Монгольская народно-революционная партия, большинство компартий капиталистических стран Европы и Латинской Америки, компартии США, Канады, Австралии и Индии. Не участвовали Компартия Китая и её азиатские сторонники – компартии Северного Вьетнама, КНДР, \Лаоса, Малайи, Японии, Новой Зеландии, Индонезии и  компартия Индии (марксистская).
      Совещание приняло итоговый документ, который назывался «Задачи борьбы против империализма на современном этапе и единство действий коммунистических и рабочих партий, всех антиимпериалистических сил»». Совсем отказались его подписывать         Доминиканская коммунистическая партия, компартии Норвегии и Великобритании.    Подписали только частично (обычно лишь 3-й раздел о борьбе против империализма) Итальянская компартия, компартии Австралии, Австрии, Сан-Марино и Реюньона. Подписали с оговорками или особым мнением Румынская коммунистическая партия, Марокканская партия освобождения и социализма, Швейцарская партия труда и  Компартия Испании.
      Таким образом, совещание продемонстрировало не единство, а разброд среди компартий как социалистических, так и капиталистических стран.
                ***
      20 июля 1969 года командир экипажа американского космического корабля «Аполлон-11» Нил Армстронг и пилот Эдвин Олдрин посадили лунный модуль корабля на поверхности Луны и совершили по ней пешую прогулку, пока пилот Майкл Коллинз ждал из на окололунной орбите. В «Правде» об этом была только маленькая заметка в нижнем углу – но всё-таки на первой полосе.
                ***
      7 августа 1970 года в США во время заседания суда по делу т. н. «соледадских братьев» – троих чернокожих, обвиняемых в убийстве полицейского, брат подсудимого Джорджа Джексона, 17-летний Джонатан Джексон с двумя друзьями, угрожая пистолетом, захватил в заложники обвинителя, нескольких судей и присяжных. При освобождении заложников были убиты Джонатан Джексон, его сообщник и судья, а полицией был ранен обвинитель. Пистолет покупала влюблённая в Джорджа Анджела Дэвис, 25-летняя преподавательница Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, которую губернатор Калифорнии Рональд Рейган уволил за членство в Компартии США. По калифорнийским законам Дэвис считалась соучастницей убийства. Она скрывалась, была арестована, но после 18 месяцев заключения обвинению не удалось доказать причастность Дэвис к захвату заложников и убийству. Ничего из этих подробностей мы не знали, наша печать твердила, что Анджелу преследуют из-за того, что она чернокожая и коммунистка, и по всему Советскому Союзу партийное начальство организовывало митинги под лозунгом «Свободу Анджеле Дэвис!».   
                ***
      В СССР 15 октября 1970 года Пранас Бразинскас с 15 -летним сыном Альгисом угнал в Турцию самолёт с 46 пассажирами. При захвате самолёта угонщики убили пытавшуюся им помешать 19-летнюю стюардессу Надю Курченко, ранили пилота и одного пассажира. Отсидев в турецкой тюрьме два года, Бразинскасы перебрались в США.  10 февраля 2002 года 47-летний Бразинскас-сын убил 78-летнего инвалида-отца, забив его гантелью, за что сел на 16 лет.          
                ***   
      30 ноября 1970 года Политбюро Польской объединённой рабочей партии (ПОРП) для преодоления возникших «временных экономических трудностей» приняло решение повысить цены на продовольствие в среднем на 23 процента, промтовары и строительные материалы – на 30 процентов. Милиция и армия были приведены в боевую готовность.
      Утром в субботу 12 декабря о повышении цен было официально объявлено по радио и телевидению, 13 декабря информация опубликована в прессе. 14 декабря на балтийском побережье на предприятиях Трйймяста (Трёхградье Гданьск – Сопот – Гдыня) начались массовые митинги, на следующий день переросшие во всеобщую забастовку. Обострилось положение и в других районах Польши. 18 декабря у 1-го секретаря ЦК ПОРП Вацлава Гомулки случился сердечный приступ, он был отставлен «по состоянию здоровья», его место занял Эдвард Герек. В январе 1971 года Герек встретился в Щецине с бастующими работниками судоверфи имени Ленина. Результатом стали отмена повышения цен и их замораживание. Одних руководителей забастовки поувольняли, других или перевели с повышением.
                ***
      Примерно в то же время у нас в Медведкове открылся филиал 2-го ГПЗ (Государственного подшипникового завода). До него было полчаса ходу пешком, и я перешёл туда оператором токарных автоматов. В станок (по-моему, производства ГДР) вставлялись четыре длинные трубы, сзади они зажимались цангами и  периодически переворачивались н  90 градусов, а их противоположные концы обтачивались. Работал я на самоналадке, то есть без наладчика, собирал «стаканы» с набором резцов и сам их устанавливал, хотя моё неважное зрение уже тога давало о себе знать. Работа была неплохая: станки крутились, колечки, полностью обработанные за три поворота трубы,  отрезались и падали вниз на станину, надо было только время от времени их оттуда вынимать, очищать и складывать, и одновременно послеживать, чтобы стружка не накручивалась на стаканы и вовремя замечать сломавшиеся резцы. В промежутках можно было болтать с контролёршами ОТК и с мужиками, обслуживавшими соседние станки, и даже почитать. Как-то раз в замасленном журнале «Смена», лежавшем на подоконнике рядом со станками, я прочитал стихотворение Юстинаса Марцинкявичюса:
      Мы ложились мостами
      Меж рассудками и сердцами.
      Мы в потоке истории скором,
      Как мосты, отразимся местами.
      Ил событий, осадок дней
      Постепенно осел на сваях,
      Те, что выросли рядом с нами,
      Совершеннее и стройней,
      Хоть порою и холодней.
      И однажды весной, в ледоход,
      Когда льдам горизонта не хватит,
      Нам история тем и заплатит,
      Что с собою нас заберёт.   
      Не знаю, писал Марцинкявичюс по-русски или я читал перевод, но это стихотворение, прочитанное мимоходом возле крутящихся станков, меня глубоко тронуло и врезалось в память на всю жизнь.
      
      ЭПИЗОД ПЯТНАДЦАТЫЙ.
      «ДВА СОЛДАТА ИЗ СТРОЙБАТА ЗАМЕНЯЮТ ЭКСКАВАТОР»
      
      От службы в армии у меня долго были отсрочки: пока сестра училась – как у единственного кормильца, а потом выяснилось, что я болел менингитом и на сердце это сказалось: левая рука мне всегда мешала плавать, а ещё больше – таскать носилки. Но призывников, видимо, стало не хватать, критерии здоровья поменяли, и меня загребли в стройбат.
      Десять суток нас везли на восток, кормя чем-то клейким и безвкусным, похожим на тягучее пюре, и выгрузили в Красноярске на сорокаградусном морозе. Хотя гоняли нас сильно, мимо моего внимания не ускользнуло важное международное событие. Пока нас везли, Индия вмешалась в гражданскую войну в Пакистане и к 19 декабря 1971 года одержала полную победу. Так Восточный Пакистан превратился в независимое государство Бангладеш, а я после индо-пакистанской войны два года клал кирпичи, возводя сперва свинарники в почти безлюдном совхозе «Первоманский» (назван по речке Мане – притоку Енисея), а потом здания цехов на Красмаше. «Первоманский» был совхоз свиноводческий, но мясо в нашем рационе полностью отсутствовало – только рыба.
      Контингент у нас был ещё тот, некоторые уже отмотали сроки. Однажды рядом со мной на плацу во время построения один пырнул другого ножом.
      Власть пыталась сделать из армии что-то вроде плавильного котла для варки из разных наций единого советского народа, поэтому в одной части смешивали выходцев из разных регионов Союза. Нашу часть набирали из Подмосковья, Грузии, Азербайджана и Казахстана. Наряду с казахами присылали ребят из семей высланных в Казахстан поволжских немцев, так что в одном из отделений моей роты перекличка звучала примерно так: «Мейер! Вернер! Шульц! Гензе! Мюллер! Бауэр! Нахтигаль!..». Адам Шмидт, моего призыва и тоже член КПСС, рассказывал, как в их семье в бытность в Поволжье справляли свадьбу, потом все дружно отправились на охоту. Поскольку у них, естественно, были ружья, их обвинили в заговоре против Советской власти, многих посадили, остальных выслали в Казахстан. Среди немцев, призванных годом позже меня, Мейер был коренастый и рыжий, Нахтигаль маленький и круглолицый, а здоровенный Гензе ещё салагой, напившись, гонял по двору замкомроты Пашкова. Этот длинный худощавый лейтенант в фуражке с заломленным верхом, похожий на белогвардейского поручика из советских фильмов, во время своего ночного дежурства иногда водил в роту девок, к удовольствию подслушивавших под дверью дневальных. Ещё он любил среди ночи поднять роту по тревоге и построить, пока горит спичка; однажды вся рота в самом деле построилась за 11 секунд.
      Дружба народов нашей части не вытанцовывалась. Верховодили грузины, которые, в отличие от разобщённых русских, держались вместе. Вели они себя нагло, и будь я больше склонен к обобщениям, стройбатовского опыта мне бы хватило, чтоб на всю жизнь возненавидеть грузин, хотя одним из моих приятелей наряду с Володей Гавриловым, Володей Дитрихсом и Адамом Шмидтом был Датико Табагуа; впрочем, он был мингрел.
      У моей тёщи была подруга грузинка, которая говорила: «Грузинского мужчину и русскую женщину спина к спине связать и в море бросить!». 
      Из службы мне особенно запомнилось, как я болел. Температура поднялась под сорок, от работы на морозе меня на несколько дней освободили, но наше отделение было в наряде, и по вечерам я чистил картошку в столовой нашей части. А на субботу был назначен кросс, и я, ещё совершенно больной и ослабевший, как все в валенках и четырёх одёжках (тонкое бельё, тёплое бельё, форма хабэ и ватный бушлат с толстенными ватными штанами),  по колено утопая в снегу и с трудом вытягивая ноги из сугробов, бежал не помню сколько километров на Лысую гору и обратно. И вместо того, чтобы умереть, выздоровел.
      В другой раз нас в выходной день возили на АН-24 на Енисейскую ГЭС и в Шушенское, где некогда отбывал ссылку Ленин.
      Но в основном запомнился холод, замёрзшие руки, которыми надо было хлопать по бокам крест-накрест и обязательно с оттяжкой, чтобы кровь приливала к кистям, да валенки с дырками, прожжёнными при попытках согреть ноги у костра.
      Наш беспокойный контингент старались лишить свободного времени. До и после работы мы часами простаивали на плацу (этот плац мне потом снился всю жизнь) или с песнями ходили строем по территории части. На городских праздниках мы чеканили шаг лучше соседей-чекистов, но только по прямой – поворачивать так и не научились.
      Тем не менее, после отбоя я в армии прочёл всё собрание сочинений Ленина – правда, старое 4-е издание, в коричневых переплётах, а не синее 5-е, считавшееся полным (позже я узнал, что ряд людоедских высказываний Владимира Ильича туда не включили). Ленинские тексты были как глоток свежего воздуха, они и по содержанию, и по стилю отличались от нашей политической трескотни. Ленин был кем угодно, но только не догматиком, я до сих пор помню, как поражали меня некоторые его мысли. Например, Плеханов в проекте программы РСДРП написал, что социализм устранит все виды угнетения человека человеком, а Ленин сделал пометку: не все, а только классовые; например, люди с сильным характером по-прежнему будут угнетать слабовольных. Также поразило меня его брошенное мимоходом замечание, что для марксиста интересы общественного прогресса безусловно выше интересов пролетариата, так же как общие, долговременные интересы пролетариата выше временных интересов его отдельных частей. Нас-то учили, что пролетариат как раз и является выразителем общественного прогресса! Как бы странно это не звучало сейчас, Ленин несколько прочистил мои мозги, замусоренные примитивной пропагандой, и научил мыслить более широко.
      Ещё после отбоя я конспектировал в общей тетради «Всемирную историю» –  десять толстенных крупноформатных томов в тёмно-зелёных переплётах. Я тогда уже начал пытаться выстроить события мировой истории в хронологическом порядке, но так, чтобы это не превратилось в хронологическую таблицу. В последующие три десятилетия эти записи, разрастаясь и совершенствуясь, превратились сначала в картотеку, а потом во  «Всемирные хроники».