О Двоице 47. От Единого к Мировому Духу, Ч6 вар2

Раздел I: Богословие (теоретическая часть)

47. (От Единого к Мировому Духу)

Часть 6, Вариант 2: Русская философия и Д.Андреев

Всемирная отзывчивость и жажда всеединства

Философии немецкого идеализма,
увенчавшая путь западного Логоса
системой абсолютного самосознания,
стала не завершением, а продолжением
осмысления мира из глубины веков.

Она был восприняты не в полемике,
а в творческом созерцании -- на Востоке Европы
и нашла новую, восприимчивую и глубокую почву
в русской мысли, чья суть была метафизически выражена
в словах Достоевского о "всемирной отзывчивости".

Русская философия никогда не была школой отрицанья;
она, сформировавшаяся на стыке византийского богословия, славянской созерцательности и немецкого идеализма,
сделала попытку восстановления живой цельности духа,
утраченной в абстрактных системах.

И стала школой собирания -- сердечным и умственным усилием
слышания в разрозненных голосах мировой мысли
единый хор и дополнить его недостающими голосами.

Если немецкий идеализм развивая в мыслеформах путь Логоса,
возвёл его в Абсолютную Идею, то русская душа инстинктивно
искала для этого Логоса Сердце, а для Идеи -- Лик.

Этот путь личного дыхания Духа Святого иудео-христианства --
к безличному, но всеобъемлющему становлению Мирового Духа,
Гегель возвёл в храм Чистого Разума, где вся история,
искусство и мысль стали ступенями Его самопознания.

Это был триумф философии, но триумф, оплаченный утратой:
в совершенной системе не осталось тишины для тайны,
а в тотальном процессе -- живого места для личной встречи;
одушевлённый Космос древних превратился
в безупречную диалектическую машину.

И именно из ощущения этой метафизической "безбрачности" духа,
из интуиции по утраченной цельности и родился вопрос,
который Запад задать себе уже не мог,
но который услышали те, для кого Истина никогда
не была отделима от Красоты, а Слово -- от Любви.

Менталитет россианства не мог довольствоваться
одним лишь чистым разумом;
он искала не просто отстранённое знание,
но преображающую жизнь, не логическую систему,
но живую цельность бытия.

Главным вопросом было не "что есть бытие?", а "как спастись?" --
и спасение понималось не как индивидуальный акт,
а как всемирное преображение,
воссоединение распавшихся начал:
Логоса и Любви, неба и земли, Бога и мира.

Наверно, именно эта жажда всеединства
и привела Богоискателей востока к образу Софии --
не как абстрактной идее, но как живому, личностному Началу,
в котором эта гармония явлена.

Это был поиск не просто нового понятия Духа,
но исцеления самого Его образа,
распавшегося на безличный Абсолют и отчуждённый мир.

Такая миссия потребовала возвращения и к самым истокам
и одновременно смелого шага вперёд!

Владимир Соловьёв

Наиболее явно этот синтез начался с Владимира Соловьёва,
который, вобрав в себя платонизм, немецкую мистику,
шеллингианство и славянофильскую интуицию соборности,
совершил поворот к всеединству.

Его гений не в критике, а в примирении:
он увидел в платоновском мире идей
и в гегелевской диалектике Духа -- неоконченные пророчества.

Ключом к их завершению стала для него София, Премудрость Божия,
явленная ему в мистическом опыте не как абстракция,
а как живое, одушевлённое Начало -- та самая Мировая Душа,
которая у неоплатоников связывала Ум и Космос,
но теперь обрела черты Вечной Женственности
и любящего Посредника между Богом и миром,
а также библейское имя и Вселенское измерение.

Он предложил не просто концепцию,
а опыт встречи с Софией -- Премудростью Божией;
в его философии всеединства Она предстала
не как абстрактный принцип,
а как живое, одушевлённое начало,
соединяющее Бога и мир, Вечность и время,
одушевлённым Ликом мировой гармонии,
связующим звеном между Творцом и творением.

Это была попытка вернуть в лоно мысли
тот самый женственный Лик гармонии и Души Мира,
который схоластика оставила за своими пределами.

Соловьёв не отвергал пройденного пути;
он впустил его в себя и попытался исцелить его внутренний разлад --
разлад между абсолютным Духом и тварной жизнью,
между Истиной и Красотой.

Павел Флоренский и Сергей Булгаков

Его последователи -- Флоренский и Булгаков --
в своей софиологии углубили этот синтез,
богословие интуиции о мистических встречах Соловьёва,
стараясь вписать образ Премудрости Божьей
в строгий каркас православного догмата,
сами оставаясь священниками в лоне Церкви.

Софиологии предстояло решить сложную задачу:
адаптировать этот космически-личный образ
в становящёюсю русскую мысль,
предваряя в творении не иную от Бога субстанцию,
но область действия Его Премудрости.

Они также чувствовали в Ней не просто принцип,
а начало, приближающееся к Субъективному бытию, --
неведомую тайну в откровении о Боге, являющую Троицу миру.

В их опыте и творческом развитии
Она приближалась к порогу Ипостасности --
воспринималась как живое, личностное Существо,
вечная Невеста Слова и творящее Лоно мироздания,
хотя общая канва ортодоксального учения
останавливалась перед этим шагом,
их мысль явно колебалась у этой грани,
утверждая Её как "утробу" творения, "лицо" тварной красоты
и любящее посредничество между Творцом и миром.

Так, через софиологию, в христианскую мысль возвращался --
уже на новом уровне -- архетип священного брака,
преодолевающий умозрительность чистых философских систем.

Космисты

Параллельно, в трудах русских космистов --
Фёдорова, Циолковского, Вернадского --
та же жажда всеединства, интеграции и обобщения,
обрела активное, волевое измерение.

Идея Духа здесь стала не только предметом созерцания,
но и проектом: силой, призванной преобразить материю,
победить смерть и рассеянность мира
соборными усилиями человечества, энергией рода
созидать ноосферу, одухотворить космос, овладеть стихиями.

Это было практическое продолжение пифагорейской мечты
о гармоничном небе и гегелевской веры в могущество разума,
но обращённое в будущее и одушевлённое жертвенной любовью,
где Пневма реализуется в общем труде по просветлению космоса.

И это была философия дела, историческая задача,
энергия, реализующаяся в созидательном труде
по одухотворению самой материи,
завершая тем самым дело творения.

Даниил Андреев и "Роза Мира"

Две линии -- мистико-богословская и активно-космическая --
нашли неожиданный и глубоко оригинальный синтез
в метаисторическом откровении Даниила Андреева.

Его произведение "Роза Мира" представляет собой
не просто философское или религиозное размышление,
но и глубокое метаисторическое откровение,
объединяющее в себе множество
интеллектуальных и духовных традиций.

Можно увидеть истоки Андреева и в неоплатонической иерархии,
и в космизме русской мысли, христианской эсхатологии
и гностической мифопоэтике.

Он создает многомерную картину реальности,
в которой визионерские интуиции
обретают художественную форму духовного опыта,
и в описании иерархий светлых и тёмных миров
наполняет эти картины чистотой Софийного сострадания,
а также идеей соборного спасения.

Доминантным элементом этой картины
является образ Троичности, где Отец, Мать (Приснодева) и Сын
образуют Единое целое, пребывая в средоточии бытия,

где Женственное Начало является уже не атрибутом,
а второй изначальной Ипостасью,
равно со-творящей в Единстве Бога
и утешающей миры в Своих излияниях силы,
становясь тем самым Четвёртым "софиологии",
женственно-материнским Ликом
в сердцевине Божественной жизни --
Она не просто Лицо Троицы,
но в динамике становящейся вселенной
раскрывает Любящую обращённость к творению.

Существенно обогащает это Начало прозрение о Звента-Свентане,
образ вселенской Красоты и жертвенной Любви,
Ведущую Силу просветления в противостоянии Света и Тьмы,
Великий Женственный Дух, в котором органика
истины, добра и красоты становится зримым.

Этот образ вбирает в себя софийные прозрения Соловьёва
и эсхатологическую надежду космизма,
указывая на Снисходящий в нашу многослойную вселенную
Душу Мира как на Соборную Личность,
преодолевающую последнюю пропасть
между Творцом и творением.

Так многовековая интуиция Софии достигает своей
новаторской, логической и откровенческой, полноты.

Но ещё одно открытие Андреева касается природы Самого Духа:
в его системе Дух Божий -- Всеприсутствующий и Всепроникающий,
Он фундаментальная ткань бытия,
которая делает существование как таковое возможным:
"Дух же Божий воистину вездесущ -- Он пребывает даже там,
где нет никаких монад...
Без Него не может существовать ничто, даже то,
что мы называем мёртвой физической материей".

Это противоположно представлению о Духе
политеистического мира как о функции, силе или идее
и является утверждение Его как первичной
животворящей Присутственности.

В его "Розе Мира" иерархия миров пронизана единым
духовным светом, восходящим к абсолютному Источнику.

И этот источник он определяет
с богословской схоластической чёткостью
и пишет в своём трактате, что "обитель чистого Духа",
объемлющая космос, есть Пресвятая Троица.

Таким образом, вся лестница мироздания,
со всеми её ликами и мирами,
оказывается укоренена не в безличном Абсолюте,
а в живом, тринитарном полярном в Своей гендерности Боге, --
и тем самым он укореняет всю свою метаисторию
в Субъективном Творце, а не в безличном Абсолюте.

Здесь русское стремление к всеединству находит своё разрешение:
Мировой Дух не растворяется в Боге,
но берёт в Нём начало, исходит и возвращается к Нему,
что позволяет сохранить личностное измерение бытия.

Так метаисторическая многослойность мироздания
обретает своё нетварное средоточие в вечном диалоге Лиц.

Опыление идеями мировой культуры в конечном счёте
дало всходы в творческом сознании Андреева,
породив откровение о Розе Мира как цветке,
сплетённом из нитей универсальных духовных истин.

Новый концептуальный шаг

Таким образом, русская мысль, пройдя путь всемирной отзывчивости, от интуиции всеединства до метаисторического синтеза,
не только впитала в себя идеи Единого, Иерархии и Мирового Духа,
но и придала им личностно-семейную форму.

Она подготовила почву для понимания Божества
не как замкнутой в себе монады или диады,
а как вечно открытого союза Любви
в непостижимой полярности Мужского и Женского,
чья внутренняя полнота естественно раскрывается
в Четверице Ипостасей: Отце и Сыне, Матери и Дочери,
и где Пневма есть сама Жизнь этой вечной Любви и Ум.

Их взаимоотношение и становится той самой Живой Основой,
в которой только и может осуществиться подлинная история Духа.

Это и есть тот новый концептуальный берег,
к которому тысячелетиями плыло путешествие идей, --
берег, откуда открывается вид на Учение о Тетраде.

**