Отцы и дети

               
– Всем привет! Сегодня мы решили взяться за тему… наверное, одну из самых вечных и самых болезненных – отношения отцов и детей. Но цель у нас не в том, чтобы повторять какие-то прописные истины. Мы хотим посмотреть на самые острые моменты. Наказание, когда оно кажется уже неизбежным. Подростковый бунт, который выглядит как настоящая война. И, конечно, родительское выгорание, которое превращает дом в такое холодное место. И для этого разбора у нас сегодня довольно необычная подборка материалов. С одной стороны, вполне знакомые многим принципы гуманной педагогики, а с другой – тексты, основанные на учении Виссариона. И мы, конечно, понимаем, что второй источник очень специфический. Для кого-то, может, и неоднозначный. Поэтому давай сразу оговоримся. Наша задача не в том, чтобы как-то продвигать доктрину. Совсем нет. Мы хотим препарировать философию воспитания, которая там изложена. Выделить какие-то интересные психологические модели. И посмотреть, есть ли в них что-то универсальное, что-то практическое, вне зависимости от происхождения.

– Совершенно верно. Мы сегодня смотрим на эти ситуации не как на битву, а как на сигналы. Сигналы о том, что происходит в так называемом духовном климате семьи. И вот наша миссия, если хочешь, –  это попытаться нащупать путь от глухого противостояния к диалогу. К диалогу, который может хоть что-то изменить.

– Отлично. Тогда давай начнём с фундамента. С этой основной идеи, которая, как мне кажется, проходит красной нитью через оба источника. Идея о том, что ребёнок с самого рождения погружён в невидимый мир родителей, в их мысли, тревоги, радости. Вот в этот самый духовный климат. И в текстах, которые связаны с учением Виссариона, для этого используется очень мощный образ: «Ребёнок появляется в лоне колыбели материнской. Если мать окутывает его любовью и молитвой, то есть своим внутренним состоянием, состоянием тепла, то его рассвет наступит вовремя».
– Это, знаешь, кардинально смещает фокус. Важно не столько то, что мы делаем, что говорим, а то, чем мы, грубо говоря, дышим рядом с ребёнком.

– Чтобы это не звучало слишком абстрактно, у нас как раз есть очень конкретная история из материалов. Лена, мама трёхлетней Маши. Внешне всё просто прекрасно: игрушки, свой уголок, дом. Но есть нюанс. Лена уже несколько лет живёт в состоянии такой хронической усталости, глухого раздражения. И её постоянный спутник – это теле-фон. И вот типичная сцена…Маша подбегает к маме, в руках рисунок, там солнышко, она в восторге: «Мам, смотри!» А Лена, даже не отрывая взгляда от экрана, так механически бросает: «Машенька, потом, я устала, не мешай мне».

– Вот это «не мешай»!..

– И однажды она видит, как Маша играет с куклой. Дочь качает пупса и повторяет её интонацию, её холодные нотки один в один: «Не мешай, я устала».

– Вот это и есть идеальная иллюстрация. Ребёнок окутан не словами о любви, а реальным состоянием. И знаешь, что тут важно? Реакция Маши – это же не осуждение, это чистое подражание. Она как губка.

– И поворотный момент для Лены наступает, когда до неё доходит эта простая, но на самом деле жуткая мысль: «Дочь растёт в моём холоде. Я для неё источник этого холода».

– Да, это очень отрезвляет.

– Ещё бы.

– И её первый шаг к переменам – это не попытка стать идеальной мамой из соцсетей. Нет. Это крошечное, но огромное по своей сути действие: в следующий раз просто отложить телефон, посмотреть в глаза дочери и по-настоящему увидеть её рисунок.

– Это очень узнаваемо.

– И, честно говоря, неприятно узнаваемо. Думаю, многие себя ловили на этом автоматическом родительстве. Когда ты физически вроде бы здесь, а мыслями за тысячу километров.

– А ребёнок это считывает безошибочно. Поэтому главная задача родителя, как её формулируют эти тексты, – это не столько обеспечить, проконтролировать, сколько создать мир, в котором душе ребёнка хочется расцвести, а не сжаться и замёрзнуть.

– Хорошо. Если позитивный климат питает, то что происходит, когда тепла систематически не хватает, когда ребёнок растёт вот в этой атмосфере холода, критики, контроля?

– Это, собственно, и подводит нас к теме протеста. В источниках есть история про пятнадцатилетнего Пашу. Его отец – человек строгий, правильный. И он искренне убеждён, что в жизни мягких топчут. И сына воспитывает, соответственно, как настоящего мужика. И вот классика… Отец видит двойку по математике.

– Реакция: «Стараться мало. Надо делать. Мужик не ноет».То есть ни-какого сочувствия, только требования. Итог, в общем-то, предсказуем. Паша замыкается, начинает грубить, пропадает где-то вечерами. Для отца картина ясна: сын пошёл вразнос, связался не с теми. Но что там на самом деле? А на самом деле, с точки зрения той психологии, которую мы разбираем, это не бунт ради бунта, это отчаянная само-защита.

– В учении есть очень важный принцип: «почувствовав слабое, вы всегда были рядом твёрдым плечом своим и подставили его». Отец же делает ровно наоборот. Он бьёт по слабому месту, стыдит за не-удачу. И подростком это воспринимается как предательство. И его протест – это крик. Просто крик: меня не видят, меня не слышат, мои чувства не важны!

– Но подожди, а разве отец не действует из лучших побуждений? Он же хочет воспитать сильного сына. Разве источники вот этот его мотив полностью обесценивают?

– Вот отличный вопрос, прямо в самую суть. Нет, мотив не обесценивается. Конечно, он желает сыну добра, как он его понимает. Проблема не в намерении, а в способе. Он действует из страха. Из страха, что сын не справится. И этот страх, смешанный с гордыней, порождает то, что в учении Виссариона называют «мраком». И под мраком тут понимается не просто плохое настроение, а внутреннее ожесточение, которое, как ни парадоксально, исходит из благих намерений. Но оно буквально отравляет атмосферу. Отец, желая сделать сына сильным, лишает его главного источника силы – принятия.

– Похожая динамика и в другой истории, про 16-летнюю Аню. Она мечтает о музыке. А отец категоричен: «Поступать будешь на экономический, это надежно. И пока ты в моём доме…», ну и так далее.

– Да, здесь сталкиваются две свободы. Отец одержим своим страхом, своим видением правильной жизни.

– Но, что интересно, источники показывают и риск для самой Ани. Если она в ответ начнёт культивировать в себе ненависть, – вот эти мысли, что ей всю жизнь испортили, – она попадёт в другую ловушку. В текстах это называют ропотом. Это незрелый протест, а такое разъедающее душу состояние обиды, жертвы. И оно разрушает в первую очередь её саму.

– То есть выход не в том, чтобы просто хлопнуть дверью и уйти. Вы-ход предлагается двусторонний, и он гораздо сложнее, конечно.

– Для отца – это признание своего страха. Отделить его от любви к дочери и увидеть в ней не свой проект, а отдельного человека. А для Ани – научиться отстаивать свой выбор без этой разрушительной ненависти. Не с позиции «я вам ничего не должна», а с позиции «я вас люблю и уважаю, я понимаю ваши страхи, но моя душа тянется к другому, и я прошу вас поверить в меня».

– Это уже не ропот, а зрелый и уважительный протест. Он как бы разделяет пути, но не сжигает мосты. Всё это подводит нас к очень практическому и, я бы сказал, болезненному вопросу: как тогда быть с наказанием? Если крик, давление, ультиматумы, тогда что вообще остаётся?

– И вот здесь оба подхода, и гуманная педагогика, и учение Виссариона, сходятся в одном: родитель должен сначала справиться с со-бой. Категорически нельзя наказывать в состоянии гнева, обиды, негодования. Этот эмоциональный заряд ранит душу ребёнка гораздо сильнее любого ограничения. Он не учит, он просто вымещает боль. Значит, первый шаг – это всегда пауза. Та самая стоп-реакция.

– Ну, давай честно… в момент, когда тебя захлёстывает гнев, это кажется почти невозможным. Какие-то практические советы на этот счёт есть? Как себя поймать в эту секунду?

– Есть, и они очень практичны. Это может быть заранее оговорённое правило. Например, если я начинаю кричать, я выхожу из комнаты на 5 минут. Или какая-то кодовая фраза, которую вы придумываете вместе с ребёнком для таких вот моментов. Цель ведь не в том, чтобы подавить гнев, это живое чувство. Цель – разорвать связку: гнев – разрушительные действия. Взять паузу, остыть, и только потом, из спокойного состояния, начинать разговор.

– Хорошо, вот родитель остыл. Что дальше? Фокус, я так понимаю, смещается с личности?

– Именно. С личности на поступок. Не «ты плохой, ты меня разочаровал», а «этот поступок разрушил наше доверие» или «то, что ты сделал, причинило боль другому человеку». Мы как бы вместе с ребёнком смотрим на проблему, а не делаем его самого проблемой. Это принципиально. И после этого диалог. Вместо монолога-обвинения вопросы. «Расскажи, пожалуйста, что произошло твоими глазами. Как ты думаешь, что сейчас чувствует тот, кого ты обидел? Как, по-твоему, мы можем это исправить?»

– Да, и это не риторические вопросы. Мы действительно слушаем. Мы доверяем ребёнку способность самому оценить ситуацию, принять участие в поиске решения. Мы возвращаем ему достоинство. И только потом мы вместе обсуждаем последствия. Не «ты наказан, марш в свою комнату», а «мы договаривались, что если… то, помнишь…» Последствия должны быть логичными и, что важно, оговоренными заранее.

– Получается, если собрать всё вместе, алгоритм такой: первое – стоп-реакция, успокоить себя; второе – прояснение, называем поступок; третье– диалог, слушаем; четвёртое – совместное решение. И, кажется, есть ещё и пятый, очень важный, шаг…

– Да, и, я бы сказала, он самый важный. Это закрепление связи. После того как тяжёлый разговор закончен, решение найдено, необходимо завершить его жестом любви. Объятие. Тёплое слово. Что-то, что скажет ребёнку: «Я недоволен твоим поступком, но я ни на секунду не перестал тебя любить». Без этого финального аккорда всё остальное может быть воспринято как манипуляция, а с ним это становится уроком ответственности, который вы прошли вместе.

– Знаешь, слушая всё это, я сейчас подумал: получается, в этой моде-ли ребёнок – это не просто объект воспитания, он как бы зеркало для родителя. Его поведение, его протесты – всё это просто отражает тот самый климат, который мы сами и создали.

– Довольно отрезвляющая мысль.

– В учении есть поразительная фраза о том, что: «либо родители при-званы спасать детей, либо дети, окрепнув в испытаниях, призваны спасти родителей». Это же полностью переворачивает привычную иерархию: мудрый взрослый, неразумное дитя.

– То есть иногда именно протест ребёнка, его неприятие нашей лжи, нашего холода, может стать для нас шансом проснуться.

– Именно. Возьмём того же Пашу. Если его отчаянный бунт (эта грубость, уходы из дома) заставит отца в какой-то момент остановиться и вместо привычного гнева задать себе вопрос: «Что я делаю не так? Почему мой сын так отчаянно бежит от меня?», то в этот момент Паша, сам того не осознавая, спасает своего отца. Спасает от его собственной правоты, от его ожесточения. Этот бунт становится болезненным, но целительным зеркалом.

– Это очень сильная мысль. Но в источниках есть и другая история о взаимном влиянии, только уже с другой, со светлой стороны, про де-да и внука.

– Она короткая, но очень ёмкая.

– Да, и она прекрасно иллюстрирует, как создаются уроки на всю жизнь. Внук с дедом возвращаются с прогулки. Мальчик собрал для бабушки букет полевых цветов. А у подъезда они видят уродливую сцену. Какой-то начальник громко и унизительно отчитывает их дворничиху, пожилую женщину Тамару Ивановну. И вот ключевой момент: дед, не сказав ни слова этому начальнику, демонстративно проходит мимо, подходит к женщине и, протягивая ей тот самый букет, с тёплой улыбкой говорит: «Тамара Ивановна, это вам. Мы с внуком для вас собирали». Эффект невероятный! У женщины слёзы на глазах, но она улыбается. Начальник ошарашен, замолкает. Внук в полном недоумении: букет же был для бабушки. Но самое порази-тельное происходит дома. Когда дед с порога рассказывает эту историю, бабушка вместо обиды от души смеётся и говорит: «Какой же ты у меня молодец, правильно всё сделал».

– И вот это урок, который не прочитаешь в книжке. Урок о человеческом достоинстве, о том, что доброта и сочувствие сильнее хамства. И что живое человеческое тепло в моменте иногда важнее всех планов и правил. Дед ведь спасает не только достоинство Тамары Ивановны, но и душу своего внука. Да, он спасает его от вируса равнодушия: закладывает в него абсолютно верный камертон на всю жизнь. Это и есть воспитание в самом высоком смысле: не через нотации, а через поступки, которые несут тепло.

– Что ж, давай подводить итоги. Если собрать все нити вместе, то главная мысль, пожалуй, вот в чём: внутренний мир родителя, его тепло или холод – это и есть среда обитания для ребёнка, а все конфликты, все протесты – это не война, которую нужно выиграть, это сигналы SOS. Сигналы, которые посылает душа, когда ей не хватает понимания, честности и, собственно, тепла. И тогда главная задача воспитания – это не добиться слепого послушания, а научиться вместе создавать и нести друг другу это тепло.

– И в завершение, знаешь, одна мысль для размышления, которую можно унести с собой. Что если самые сложные, самые тупиковые моменты в общении с нашими детьми – это не проверка нашего родительского авторитета, а приглашение заглянуть в собственное сердце? Какой холод мы, возможно, несём в себе неосознанно (холод застарелой обиды, хронической усталости, глубинного страха)? И какой один маленький шаг, вот как у мамы, отложившей телефон, или у деда с букетом, можно сделать уже сегодня, чтобы в решениях с самыми близкими стало хотя бы на один градус теплее?