Секрет Пандоры. Глава 3

*Лиза

Ошеломление с первых секунд проникало в кровь, смешиваясь с горьким кофе, что я купила на первом этаже дома радио. Горячий напиток обжигал пальцы, но я даже не замечала — всё моё внимание было поглощено этим величественным зданием в четыре этажа. Первый из них полностью заняли собой «Вишнёвые разговоры». Я остановилась, задрав голову, и невольно ахнула. Странно, но целый этаж отдан одной ночной радиоволне! В огромных окнах мелькали силуэты ведущих, гостей, мерцало загадочное оборудование причудливых форм. Каждая студия жила своей жизнью — словно отдельные миры за каждой дверью. Первый, полностью поглощён эротическим диско, звучала чувственная музыка для стриптиза. И так по кругу — круговерть звуков, эмоций, настроений под возбуждающий слоган: «Давай поговорим об этом…» Ступая на путь, ведущий к дому «Вишнёвых разговоров», я вздрогнула от щенячьего восторга. В этот момент из студии полилась притягательная песня Give me a reason to love you. Мелодия окутала меня, словно шёлковый шарф, и на секунду я замерла, погрузившись в вихрь противоречивых чувств.

«А вдруг я не понравлюсь ведущей? — пронеслось в голове. — В конце концов, эти женщины знают, что лучше их может быть только Афродита. А тут появляюсь я… простая, обычная, без этого фирменного блеска и лоска». Мысли метались, как птицы в клетке: Страх сжимал горло: «А что, если я скажу что то глупое? Если они решат, что я не достойна этого места?» Восторг пульсировал в висках: «Я здесь! Я стою у порога самого загадочного места в городе!» Неуверенность шептала: «Может, стоит развернуться и уйти, пока никто не заметил?» Ирония вдруг прорвалась сквозь панику: «Ну конечно, Лиза, ты же всегда находишь повод для паники. Сейчас ты стоишь тут, как статуя, а в голове — целый спектакль».

Я нервно поправила прядь волос, глубоко вдохнула и попыталась собраться. «Ладно, — подумала я, — даже если всё пойдёт не так, это будет незабываемый опыт. В конце концов, разве не ради таких моментов мы живём?» Я чувствовала, как сердце стучит всё быстрее. Каждый шаг отдавался эхом в ушах, а мысли продолжали кружиться: «Что, если они спросят что то, на что я не смогу ответить? Что, если я буду выглядеть глупо? А вдруг… вдруг это именно то, что мне нужно?» Дверь студии медленно приоткрылась, и меня окутал тёплый свет. Жанна выбежала из нежно розовых дверей, украшенных настоящей барной неоновой вывеской «Вишнёвые разговоры», и столкнулась со мной лицом к лицу. В жизни она выглядела совершенно иначе — не как радиоведущая, а как живое воплощение ночной магии. Город засыпал. Просыпалась она.

Вестница ночи, её дочь и сестра, а порой — сама ночь во плоти. Женщина, чей голос слушали миллионы, чьи эмоции переливались через край: страсть, бешеная энергия и тот самый сладкий шарм женского очарования, который испокон веков пытались уловить, но так редко кому то удавалось по настоящему воплотить. Стоит лишь услышать её чарующий, чуть насмешливый голосок — и уже не оторваться. Хочется прильнуть к радио, вслушиваться до последнего слова, упиваться интонациями той, кто говорит о запретном, кто знает цену смелости и умеет ею владеть. Она была как огонь, как маяк в одиноком море заблудших душ — помогала найти причал понимания, открытые объятия тех, кто готов стать твоим хотя бы на ночь, но без страха и запретов.

Сегодня на Жанне был изумительный белый сарафан с тонкими бретельками, подчёркивающий стройность фигуры. Белые носочки под изящные каблуки добавляли образу лёгкости и игривости, но при этом не умаляли её величия. На запястьях мелодично позванивали браслеты — то ли серебряные, то ли посеребрённые, с мелкими камешками, вспыхивающими при каждом движении. Её светлые волосы были собраны в высокий хвост, что придавал облику строгости, но несколько непослушных прядей всё же выбивались, мягко обрамляя лицо. Она поправила их ладонью — и этот простой жест выглядел как отточенный перформанс. На секунду я представила, как этот ангел, столь величественный и в то же время такой земной, игриво трётся головой о торс своего любовника, а он пальцами перебирает её нежный хвост, потом целует — по родному, бережно — в лоб.

На лице Жанны расплылась довольная улыбка — точно как у чеширского кота из моей любимой сказки про Алису. Она протянула небольшой конвертик, пропитанный сладкими духами, с едва заметными отпечатками женских губ. Протянула мне, снова улыбнулась — и игриво прикусила пухлую губу, словно знала какую то особую тайну, которой пока не готова была поделиться. Я невольно залюбовалась ею. В этой женщине было всё: и царственная осанка, и детская непосредственность, и та самая неуловимая харизма, от которой замирает сердце. Она не просто вела эфир — она творила атмосферу, плела паутину слов и эмоций, в которую так легко было попасться. И сейчас, стоя передо мной, она казалась не просто ведущей — а настоящей королевой ночи, которая только что сошла с трона, чтобы на мгновение стать ближе к тем, кто слушает её голос.

-Елизавета, правильно? — спросила Жанна с озорной, но в то же время тёплой улыбкой. В её глазах светилась искренняя заинтересованность, словно она действительно хотела запомнить каждую деталь о собеседнице. — Я же ничего не путаю?
- М? — я на секунду отвлеклась, не прекращая нервно вертеть в руках заветный билет в будущее — хрупкий кусочек бумаги, который мог перевернуть всю мою жизнь. Пальцы дрожали, а в горле стоял ком. — А, да… Лиза.
-Ли за, — протянула Жанна, мягко выделяя каждый слог. Её розовый язычок мелькнул, коснувшись ровных белых зубов, но в этом жесте не было ни капли высокомерия — лишь непринуждённая игривость. — Там внутри билет с приглашением на собеседование к Виктории Добровольской. Это шанс решить твои проблемы. А главное… — она сделала паузу, словно подчёркивая важность следующего слова, — на обратной стороне приглашения будет твоё имя и координаты, по которым мы тебя выбрали на нашем конкурсе.

Жанна замолчала, давая мне время осознать сказанное. Её взгляд скользнул по моему лицу, и я почувствовала, как она замечает моё волнение — дрожащие пальцы, сбивчивое дыхание, широко раскрытые глаза, в которых читалась смесь восторга и паники.

-Собственно, я рассказала тебе всё, что требовалось от меня, — добавила она мягче, почти шёпотом. Затем провела рукой по локонам, заправляя их за ухо, и вдруг снова вздохнула, будто вспомнила что то важное. — Чуть не забыла! Ты приглашена к нам в студию на послезавтра. Так что… до четверга, я полагаю? Или у тебя ко мне есть ещё вопросы?

Я молчала, пытаясь собрать мысли в кучу. В голове крутилось миллион вопросов, но ни один не решался сорваться с языка. Жанна, заметив мою растерянность, слегка наклонилась вперёд, её голос стал ещё теплее, почти материнским:

-Послушай, Лиза, — сказала она, и в её тоне прозвучала та самая мудрость, которую обретают лишь те, кто много лет проводит в эфире, выслушивая чужие истории и делясь своими. — Я вижу, что ты волнуешься. И это абсолютно нормально. Это важный шаг, и он не может не пугать. Но знаешь что? Ты уже сделала самое главное — ты здесь. Ты прошла отбор. Это значит, что мы увидели в тебе то, что искали.-Она положила руку на моё плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно словно передало мне часть её уверенности.-Не бойся задавать вопросы, даже самые глупые. Не бойся сомневаться. Это всё часть пути. И помни: ты не одна. Мы будем рядом — и я, и Виктория, и вся наша команда. Это не испытание, это возможность. А возможности, знаешь ли, не так часто стучатся в нашу дверь.

Её слова медленно проникали в сознание, растапливая ледяной комок тревоги в груди. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и наконец смогла выдавить:

- Спасибо… Я просто… не могу поверить, что это реально.

Жанна улыбнулась — искренне, по доброму, без тени насмешки.

-Это реально, Лиза. И это только начало. До четверга у тебя есть время собраться с мыслями, подготовиться… или просто выдохнуть. Но не затягивай с этим, ладно? — она подмигнула. — Жду тебя в студии. И да, — если вдруг что то понадобится, мой номер есть в приглашении. Звони в любое время.


-Да у меня вопросов куда больше, чем можно представить… Но я очень рада, что судьба улыбнулась мне такой удачей — билетом в «Пандору», — выдохнула я, сжимая в руках конверт, будто он мог рассыпаться от малейшего прикосновения. — Только… я боюсь саму себя.

Жанна мягко улыбнулась, её глаза светились пониманием и теплом. Она слегка наклонилась ко мне, словно хотела создать маленький, защищённый от всего мира уголок.

-Лиза, — её голос звучал нежно, но уверенно, — поверь мне, спустя три месяца ты выйдешь из стен «Пандоры» совершенно другой женщиной. Не просто изменившейся — а раскрывшейся. Такой, какой ты всегда могла быть, но, возможно, не решалась.

Я закусила губу, пытаясь сдержать волну эмоций. Слова рвались наружу, и я больше не могла их удерживать:

- Знаете, мой бывший муж был, так сказать, другом вашей Виктории Добровольской. И, если честно… я просто боюсь, что она меня узнает и… засмеёт, что ли. В нашу первую встречу она с нескрываемой брезгливостью рассматривала меня с ног до головы. Я до сих пор помню этот взгляд — будто я была чем то незначительным, недостойным внимания. И я боюсь, что её презрение только усилится, когда она увидит меня снова.

Я положила конверт в сумочку, и в тот же миг почувствовала, как загорелась переносица — верный признак того, что слёзы уже на подходе. Я моргнула, пытаясь их сдержать, но одна всё же скатилась по щеке. Жанна не отстранилась. Наоборот — она сделала шаг ближе, её рука мягко коснулась моего плеча.

-Знаешь, — начала она, задумчиво почесав подбородок длинными, ярко красными ногтями, — с Викторией действительно нужно быть всегда начеку. В своём хладнокровии она не знает равных. И в собственном превосходстве — тоже. Но это лишь фасад. По её молчаливому характеру невозможно угадать, что она думает на самом деле. Поэтому не воспринимай слишком сильно на свой счёт, если она будет просто молча за тобой наблюдать. Это её способ изучать людей.-Она сделала паузу, давая мне время осознать её слова, а затем продолжила, положив раскрытую ладонь на грудь, словно благородный рыцарь, готовый дать клятву:- Если хочешь мой совет — Виктория терпеть не может женщин, которые ведут себя с ней неискренне. Если ты хочешь, чтобы она тебе помогла, будь с ней предельно честной. Даже если тебе будет казаться, что твои слова могут её оттолкнуть. Честность — это то, что она ценит превыше всего.-Её рука скользнула вниз, нежно обвив моё запястье. Прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась невероятная поддержка.-На твоём, так сказать, собеседовании Виктория будет задавать тебе далеко не самые приличные вопросы — по крайней мере, так тебе может показаться. Но ты должна будешь на них ответить. Честно. Доверие — это самый главный твой первый ключ к открытию замков твоей «Пандоры». Если Добровольская заметит, что ты лукавишь, то лучше тебе действительно не попадаться ей больше на глаза. Но в целом… — Жанна слегка улыбнулась, — Вика лояльна к таким, как ты. К тем, кто искренне хочет измениться.-Она сняла со своей шеи небольшой кулон с гравировкой «Passion» и, словно передавая тайный знак, бережно вложила его в мою ладонь. Металл был тёплым, почти живым.-если тебе понадобится поддержка — любая, даже самая маленькая — просто позвони. Я всегда на связи.

Я сжала кулон в руке, чувствуя, как его форма отпечатывается на коже. Внутри меня бушевал вихрь эмоций: страх, надежда, неуверенность, но вместе с ними — и робкое, пока ещё едва уловимое чувство силы.

- Спасибо, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я… я не знаю, смогу ли я быть настолько честной. Но я попробую. Потому что… потому что я действительно хочу измениться.

Жанна кивнула, её улыбка стала шире, теплее:

- Вот и отлично. Помни: ты не одна. Мы с тобой. И Виктория тоже. Она может казаться холодной, но внутри неё горит огонь, который помогает другим найти свой путь. Просто доверься процессу. До четверга, — напомнила Жанна, слегка отстраняясь, но не разрывая зрительный контакт. — И помни: ты сильнее, чем думаешь.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Кулон в ладони казался теперь не просто украшением, а талисманом, обещанием, что всё будет хорошо. Я кивнула, не находя слов. Но внутри меня уже зарождалось что то новое — не страх, а решимость.

- Жанна!!! — раздался звонкий голос Виктории Росс, и я почувствовала, как быстро забилось моё сердце. Кровь прилила к щекам, а ладони мгновенно стали влажными. — Мы начинаем через двадцать минут. Я хочу кофе.

Жанна мягко улыбнулась, бросив на меня ободряющий взгляд, и уже собиралась ответить, но я не смогла сдержать порыв:

-Виктория… — прошептала я, голос дрожал от волнения. — Боже, я ваша огромная фанатка. Я прочитала все ваши книги, каждую до последней строчки. И хочу сказать… вы просто невероятная. Ваша работа… она как будто вскрывает все потайные уголки души. Я… я… — дыхание сбилось, стало похоже на астматическую нехватку кислорода. Слова застревали в горле, но я отчаянно пыталась их вытолкнуть. — Вы дали мне смелость взглянуть на себя иначе. Спасибо вам за это.

Виктория остановилась, повернулась ко мне полностью. Её взгляд смягчился. Она была среднего роста, с короткой стильной стрижкой — светлые волосы аккуратно обрамляли лицо, подчёркивая выразительные скулы. На носу сидели милые очки в тонкой металлической оправе, придававшие её облику интеллектуальный шарм. Нежно розовые щёки добавляли образу теплоты, словно она только что вернулась с морозной прогулки.
Её фигура была чувственной, но не кричащей — та идеальная гармония, которая притягивает взгляд без лишних усилий. Одета она была в стиле кэжуал: мягкий бежевый свитер, подчёркивающий линию плеч, узкие тёмно серые брюки и низкие кожаные ботинки. В этом простом сочетании читалась уверенность человека, которому не нужно доказывать свою значимость — она просто есть. Она шагнула ближе, и я уловила лёгкий аромат её парфюма — что то тёплое, с нотами ванили и сандала.

-Спасибо, милая, — её голос звучал мягко. — Приятно знать, что мои книги находят отклик у женщин. Особенно у таких искренних, как ты.-Она внимательно посмотрела на меня, словно сканируя взглядом-Ты нервничаешь перед встречей с Добровольской?

Я кивнула, не пытаясь скрыть правду:

- Да. Боюсь, что она вспомнит меня… и ее мнение обо мне не изменится в лучшую сторону.

Виктория слегка наклонила голову, её пальцы коснулись оправы очков — едва заметный жест, будто она взвешивала каждое слово:

-Знаешь, она не запоминаю людей по мимолетным встречам. Но она запоминает их по тому, как они говорят о себе. Если ты пришла сюда с искренним желанием измениться — это уже больше, чем половина успеха.-Она сделала паузу, затем добавила:-В моих книгах я пишу о том, что страх — это не враг. Это сигнал. Он говорит: «Здесь важно. Здесь ты можешь вырасти». Так что, если ты боишься — это хороший знак. Значит, ты на правильном пути.

Я почувствовала, как напряжение в груди немного ослабло. Её слова были как ключ, открывающий запертую дверь.

-Вы… вы правда так считаете?

-Конечно, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли высокомерия, только тёплое понимание. — И знаешь что? Если тебе нужно будет поговорить до собеседования — найди ее. Она не кусается, несмотря на слухи.

Жанна, стоявшая рядом, тихо добавила:

- Вот именно. Виктория может казаться неприступной, но за этой оболочкой — огромное сердце. Иди с миром, Лиза. И помни: ты уже сделала первый шаг. Дальше будет легче.

Клуб «Пандора» не прятался на отшибе и не терялся в лабиринте городских улочек — он царственно возвышался в самом сердце города, заполняя собой пространство центральной площади. Его фасад, выстроенный в четыре этажа, поражал с первого взгляда: благородный бежевый мрамор в сочетании с кремовыми панелями создавал ощущение тёплой, почти домашней роскоши. Над входом пылала вывеска — не просто название, а настоящее световое шоу: «Пандора» переливалась розово фиолетовыми огнями, то пульсируя, то вспыхивая, словно живое сердце здания.

Я стояла перед входом, сжимая в руках билет, и чувствовала, как дрожат пальцы. Всю ночь я не сомкнула глаз — мысли крутились в голове, наплывали одна на другую, не давая ни минуты покоя. В памяти снова и снова всплывало лицо Олега — моего бывшего мужа. Его насмешливый взгляд, едва заметная ухмылка, когда он говорил: «Ты никогда не справишься. Ты слишком мягкая для этого мира». Эти слова, словно ядовитые шипы, впивались в сознание, и сейчас, стоя перед «Пандорой», я снова слышала их — будто он стоял за моей спиной и шептал на ухо. Глубоко вдохнув, я шагнула вперёд. На проходной меня встретил крепкий охранник. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что то вроде одобрения, когда он внимательно изучил билет, поставил две чёткие галочки и распахнул тяжёлые двери. Они закрылись за мной с глухим, почти ритуальным звуком — словно отрезали прошлое.

Первое, что бросилось в глаза в фойе, — огромная мраморная лестница с изящными коваными перилами, уводящая вверх. По обе стороны от неё стояли массивные вазоны с живыми розами — алыми, кремовыми, нежно розовыми. Их аромат наполнял пространство, смешиваясь с лёгким запахом полированного камня и дерева. У подножия лестницы, прямо на мягком ковре, нежилась крупная кошка с дымчатой шерстью. Она лениво облизывала лапку, совершенно равнодушная к суете вокруг. Я медленно прошла вперёд, оглядываясь. Стены были украшены зеркалами в позолоченных рамах, которые множили пространство, создавая иллюзию бесконечности. В воздухе витала музыка — негромкая, обволакивающая, с мягкими джазовыми мотивами.

Впереди виднелись двери лифта — высокие, из тёмного стекла с бронзовой инкрустацией. Я подошла, подняла руку, чтобы нажать кнопку нужного этажа, но тут же опустила её. Вспомнились слова Жанны: «Новенькие не выбирают этаж. Нужно нажать „К мечте“ — и лифт сам решит, куда тебя везти». Сердце забилось чаще. Я нажала кнопку с выгравированной надписью. Двери бесшумно закрылись, и лифт плавно тронулся вверх. В зеркальной стене я видела своё отражение: бледное лицо, широко раскрытые глаза, в которых смешались страх и робкая надежда. Когда двери снова раскрылись, я робко вышла в коридор, облицованный светлым мрамором. Здесь было тише, почти безлюдно. Только где то вдалеке слышались приглушённые голоса и лёгкий звон посуды. Я сделала шаг вперёд, и в этот момент поняла: пути назад больше нет. «Пандора» приняла меня. Теперь всё зависит только от меня.

Двери к Виктории Добровольской были украшены живым розовым плющом — нежные вьющиеся побеги обрамляли проём, словно природная рама. Между двумя пышными соцветиями крепилась изящная табличка с именем: «Виктория Добровольская». Я глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и постучала.В тот же миг двери плавно, почти по волшебному отворились. Я переступила порог, и тут же в сознание ворвался знакомый голос — голос Олега. Он звучал так отчётливо, будто он был рядом: «Куда тебе до этого? Посмотри на себя. Ты думаешь, ты достойна? Ты просто очередная наивная дурочка, которая верит в сказки». Я сжала кулаки, стараясь оттолкнуть эти слова. Нет. Я здесь. Я пришла. И я не уйду. Оказавшись внутри, я не решилась сесть — меня ведь не приглашали. Огляделась, пытаясь осмыслить пространство, в котором оказалась.

Кабинет был воплощением сдержанной роскоши и тонкого вкуса. В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева с глянцевой поверхностью, отражавшей мягкий свет настенных бра. Справа от него — высокое кашпо с миниатюрной азалией, усыпанной мелкими розовыми цветами. Их нежный аромат смешивался с тёплым, обволакивающим запахом свежесваренного кофе, доносившимся, видимо, из соседнего помещения. Слева от стола располагалась изящная статуэтка: женщина с кувшином, выполненная в стиле античной скульптуры, но с современным, чуть провокационным акцентом — она была изображена топлес. Её поза говорила о спокойствии и внутренней силе.

На стене напротив двери висела картина — не откровенная, но чувственная: обнажённая женщина полулежала на розовой софе, её фигура была окутана лёгкой тканью, а взгляд устремлён вдаль. Не вульгарность, а поэзия тела. По обе стороны от картины симметрично стояли высокие книжные шкафы из светлого дуба, заполненные не только книгами, но и предметами искусства: маленькими скульптурами, винтажными шкатулками, редкими изданиями в кожаных переплётах. В углу примостился мягкий угловой диванчик, обитый кремовой тканью с едва заметным узором. Рядом — винный бар с зеркальной задней стенкой, в которой отражались бутылки благородного стекла. Перед столом стояли два глубоких кресла с высокими спинками, приглашающие к диалогу.

На столешнице — минимум вещей, но каждая имела значение: рамка с фотографией, я не решилась заглянуть, но любопытство царапало изнутри. миниатюрное дерево счастья, украшенное полупрозрачными розовыми кварцами, переливавшимися в свете ламп; лаконичный органайзер из натуральной кожи; нежно розовый ноутбук, выглядевший одновременно строго и женственно. Я сделала шаг вперёд, едва сдерживаясь, чтобы не подойти к фотографии и не разглядеть, кто на ней запечатлён. Но в этот момент дверь за моей спиной тихо щёлкнула. Я обернулась. В кабинет вошла Виктория Добровольская.

- Хм, вижу, Вы уже освоились, — ухмыльнулась Виктория Добровольская, не отрывая взгляда от планшета с листами нежно кремового цвета. Её голос звучал мягко, но в нём угадывалась стальная нотка — словно шёлковая лента, обёрнутая вокруг клинка.-Рада видеть вас. Проходите, садитесь. Нам предстоит долгий разговор.-Она двигалась легко, почти бесшумно, но каждое её движение было наполнено уверенностью.

Я замерла, пытаясь собраться с мыслями. Виктория тем временем подняла глаза, и я впервые смогла разглядеть её как следует. Ей было около тридцати, но выглядела она одновременно и зрелой, и удивительно юной. Её волосы — жемчужный блонд — были уложены в безупречное боб каре, подчёркивающее чёткие линии скул и изящный изгиб шеи. Каждая прядь лежала на своём месте, будто созданная рукой мастера, знающего толк в совершенстве. Её фигура была чувственной, но без намёка на избыточность: пышные формы выглядели естественно и гармонично, а осанка выдавала женщину, привыкшую к вниманию, но не нуждающуюся в нём. Она придерживалась стиля строгий кэжуал: на ней была кремовая блузка из тонкого кашемира с глубоким V образным вырезом, подчёркивающим линию груди, и узкие брюки цвета мокрого асфальта. Обувь — лаконичные лодочки на невысоком каблуке, в тон брюкам.

На правой руке поблескивал тонкий, но широкий браслет из белого золота, на пальцах — три кольца: одно с маленьким бриллиантом, другое — с изумрудом, третье — минималистичное, из матового металла. Но самое примечательное — её серьги кольца, инкрустированные мелкими сапфирами. Они слегка покачивались при каждом движении, притягивая взгляд. Макияж был сдержанным, но продуманным: подведённые брови придавали взгляду выразительность, на губах — оттенок пыльной розы, а глаза,глаза.. смотрели внимательно, почти пронзительно. Ногти — длинные, овальные, с классическим френчем: белоснежные кончики контрастировали с натуральным розовым тоном ногтевой пластины. Каждое движение её рук было плавным, почти ритуальным, будто она дирижировала невидимым оркестром. Она отложила планшет, скрестила ноги и слегка наклонила голову, изучая меня.

- Присаживайся, Лиза, — её голос стал чуть теплее, но в нём по прежнему чувствовалась дистанция. — Я читала твоё досье. Интересные вещи. Но мне нужно услышать всё из первых уст.

Я опустилась в кресло напротив, стараясь не выдать волнения. Воздух в кабинете был пропитан тонким ароматом кофе и чего то ещё — может, её духов? Лёгкий, но стойкий запах, напоминающий цветущие лилии и древесные ноты. Виктория сложила руки на столе, её взгляд не отпускал меня ни на секунду.

- Знаешь, что меня больше всего интересует в людях? — спросила она, чуть приподняв бровь. — Не их достижения. Не их прошлое. А то, как они смотрят в будущее. Как они готовы меняться. Ты готова?
- Я… я стараюсь, — выдавила я, сжимая пальцы в кулаки.
- Это уже хорошо. Потому что «Пандора» — не место для слабых. Здесь либо растут, либо ломаются. И я хочу верить, что ты из тех, кто вырастет.-Виктория улыбнулась — не насмешливо, а скорее одобрительно.-Сейчас заполним несколько анкет, а дальше я объясню всё подробнее, — произнесла Виктория Добровольская, её голос звучал ровно, почти медитативно.

Я сидела напротив Виктории Добровольской и невольно замирала от каждого её движения. Всё в ней — от лёгкого наклона головы до едва заметной улыбки — казалось отточенным до совершенства.. В этот момент на её телефон пришло оповещение. Она не вздрогнула, не поспешила схватить устройство — лишь неторопливо повернула голову к экрану, скользнула взглядом по уведомлению. На изящных губах расцвела та самая специфичная улыбка — та особенная улыбка — не для камеры, не для публики, а настоящая, тёплая, чуть мечтательная, совершенно не похожая на ту властную маску, которую она демонстрировала минутой ранее...

-Любопытно… Мой муж, — тихо произнесла она, словно разговаривая сама с собой и в этих словах прозвучала такая нежность, что у меня внутри что то сжалось.

Виктория опустилась в кресло с грацией женщины, привыкшей к тому, что на неё смотрят. Её пальцы — с безупречным классическим френчем, ни намека на вычурность, только чистота линий — медленно коснулись фоторамки на столе.Я невольно пригляделась к фотографии. На ней Виктория и мужчина стояли в полутёмном джазовом клубе. Он обнимал её за плечи, а она запрокинула голову и смеялась — искренне, раскрепощённо. В его глазах читалась не просто привязанность, а восхищение, словно он каждый раз заново удивляется тому, что эта женщина рядом с ним.

-Мой муж считает социальные сети глупыми, — продолжила Виктория, и её голос потеплел ещё больше. — Говорит, что это пустая трата времени, что люди становятся зависимыми от лайков и комментариев. Иногда ругает меня: „Да отвлекись ты наконец то от телефона!“ А я… не могу.-Она рассмеялась, и этот смех был как солнечный блик — мимолетный, но согревающий.

Я смотрела на неё и невольно сравнивала с собой. В её улыбке — уверенность женщины, знающей, что любима. В её жестах — свобода человека, которому не нужно доказывать свою ценность. А я… я даже не могла вспомнить, когда последний раз смеялась вот так — легко, без оглядки на то, как выгляжу. Когда она говорила о муже, в её глазах загорался особый свет — тот, который не подделать. Это не просто привязанность. Это глубокое, спокойное чувство, когда ты знаешь: тебя принимают целиком, со всеми слабостями и странностями. А у меня такого никогда не было. С Олегом всё было иначе — постоянные упреки, сравнения, холодное «ты могла бы лучше». Я привыкла оправдываться, прятать свои настоящие эмоции за вежливыми улыбками. И сейчас, глядя на Викторию, я остро ощущала эту разницу.

-Что же, — она достала из за стола два листа формата А4 и протянула их мне вместе с изящной перьевой ручкой. Серебро на пере блеснуло в свете лампы. — Я задам тебе вопросы, а ты честно напишешь ответы. Чем честнее ты будешь, тем проще тебе будет принять новизну — и те задания, которые даст тебе клуб.
-Хорошо. Я постараюсь быть честной, — прошептала я, и сама услышала, насколько фальшиво это звучит. Как можно быть честной, если ты годами училась врать самой себе?

Виктория склонила голову, её взгляд стал пронзительным, но не осуждающим.

-Знаешь, Лиза, честность — это не про то, чтобы выложить всё, что думаешь. Это про то, чтобы позволить себе думать. Разрешить себе чувствовать. И не бояться, что кто то осудит.-Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе, а потом добавила:-«Я видела твоё досье. Ты умная. Ты сильная. Но ты привыкла прятаться за вежливыми улыбками и удобными оправданиями. Здесь это не сработает. „Пандора“ — это зеркало. Оно покажет тебе тебя настоящую. И если ты готова, то начнём.

Я готова поклясться — ещё минута рядом с Викторией Добровольской, и я просто провалюсь сквозь землю. Этот дикий, почти физический дискомфорт сжимает грудь, словно невидимая рука методично выкручивает нервы. Каждое её движение, каждый взгляд, каждое слово будто специально созданы, чтобы заставить меня чувствовать себя… неполноценной. Её общество кажется мне насквозь лицемерным. Она словно разыгрывает передо мной спектакль: мягкая улыбка, тёплый тон, внимательные глаза — но за всем этим я чувствую холодную расчётливость. Это бьёт по нервам, заставляет моральную змею внутри меня извиваться, пытаясь найти выход из этой изящно расставленной ловушки. В памяти вспыхивает тот вечер — словно пощёчина из прошлого.

Олег подвёл меня к ней, небрежно обронив: «Познакомься, это Виктория. Одна из самых ярких женщин города». Я тогда ещё не знала, что это будет началом моей тихой, но жгучей ненависти. Она не спешила одарить меня улыбкой. Сначала — долгий, почти унизительный осмотр с ног до головы. Я чувствовала, как её взгляд скользит по моему платью (слишком простому, как я теперь понимала), по причёске (недостаточно изысканной), по рукам (без дорогих украшений). В тот момент я остро ощутила, что стою перед ней как на экзамене — и уже провалила его. Потом, наконец, улыбка. Но не тёплая, не искренняя — а та, которую надевают, когда хотят поскорее отвязаться от неприятного собеседника. Короткий кивок, рукопожатие — сухое, формальное, без малейшего намёка на симпатию. И тут же — поворот, словно я превратилась в пустое место. Я стояла, сжимая бокал с шампанским так, что пальцы побелели, а внутри всё кипело. Потому что уже через пять минут Олег… мой Олег… оживлённо беседовал с ней, смеялся, наклонялся к её уху, словно они знали друг друга сто лет. Весь вечер он только и делал, что говорил о ней: «Виктория считает…», «Виктория сказала…», «А ты знала, что Виктория…?»

Я сгорала от ревности — не только к ней, но и к той уверенности, с которой она держалась. Она не стеснялась общаться с чужими мужьями, смеялась, бросала взгляды — не вызывающие, но многозначительные. Я видела, как другие женщины следили за ней: в их глазах читалась смесь восхищения и ненависти. Да, многие жены ненавидели эту «павлиниху» за её самоуверенность, за то, как легко она притягивала внимание. И вот теперь я здесь. В её кабинете. С одной стороны, я безумно рада, что стала победительницей конкурса. Это шанс. Настоящий шанс изменить жизнь. Но с другой… оказаться в лапах этой современной Екатерины Медичи? Той, что умеет улыбаться, пока её разум просчитывает каждый шаг? Той, что может раздавить одним взглядом? «Остаться живой — уже сказка», — думаю я, глядя, как она листает мои документы. И в этой сказке яд подают не мне — но я всё равно чувствую его привкус на губах.

Внутри меня идёт тихая борьба: Страх шепчет: «Беги. Она уничтожит тебя». Гордость рычит: «Не смей сдаваться». Любопытство искушает: «А что, если она правда может помочь?» Ревность (всё ещё) жжёт: «Почему она? Почему не я?» Я сжимаю кулаки, прячу дрожащие пальцы в складках юбки. Мне нужно быть сильной. Нужно доказать — прежде всего себе — что я не просто «пустое место». Что я могу стоять рядом с ней и не чувствовать себя ничтожеством Но пока… пока я просто жду. И молюсь, чтобы эта игра не сломала меня раньше, чем я успею выиграть.
- Для начала просто напиши имя, фамилию, возраст, — Виктория открыла крышку ноутбука и, устало подпирая щеку своей изящной кистью, принялась листать письма на почте. Её движения были размеренными, почти небрежными, но в них чувствовалась та самая властная сосредоточенность, от которой у меня по спине пробегали мурашки.-Как там, кстати, поживает Олег? — спросила она так буднично, будто интересовалась погодой, не отрываясь от процесса своей «работы». — Или вы развелись со скандалом, и тебя он больше не интересует?

Я замерла. Ручка в руке дрогнула, оставив на бумаге неровную кляксу. Как она может такое спрашивать? Здесь? Сейчас? Внутри вспыхнуло раздражение — резкое, горячее, — но следом пришла усталость. Усталость от воспоминаний, от попыток забыть, от необходимости снова и снова пережёвывать прошлое.

-Можно и так сказать, — выдохнула я, стараясь удержать голос ровным. — Мы развелись. И я не хочу о нём вспоминать. Забыла, как страшный сон.-Я дописала последние буквы анкеты и отодвинула лист, словно этим жестом могла оттолкнуть и все связанные с Олегом мысли.
-Это правильно. Я ещё с того вечера видела, что этот павлин тебя не достоин.-Виктория наконец оторвалась от экрана. Её взгляд стал острее, пронзительнее.

Её слова ударили, как хлыст, но не больно — освобождающе. Я подняла глаза, не скрывая удивления.

-Ты… помнишь тот вечер?
-Конечно, помню, — она слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что то вроде сожаления. — Я тогда подумала: как такая милая, красивая женщина может быть с такой обезьяной, что скачет с ветки на ветку, привлекая внимание? Он был как попугай в зоопарке — яркий, шумный, но пустой внутри. А ты… ты стояла рядом с ним, как цветок, который забыли полить. Я не понимала тогда, почему ты терпишь это, — продолжила Виктория мягче, но без капли снисходительности. — Но теперь вижу: ты уже начала меняться. Иначе не пришла бы сюда. Знаешь, Лиза, люди часто путают любовь с привычкой. Или с зависимостью. Они терпят, потому что боятся остаться одни. Или потому что им кажется, что лучше уже не будет. Но это ложь. Ты заслуживаешь большего.

Я невольно сжала пальцы в кулаки. Цветок, который забыли полить. Эти слова резанули правдой, которую я сама боялась признать. Я молчала, пытаясь осмыслить её слова. В груди что то дрогнуло — не боль, а скорее робкая надежда.

-Почему ты…почему Вы..— я запнулась, но всё же спросила: — Почему вы говорите мне это?
-Потому что я вижу в тебе потенциал. И потому что ненавижу, когда талантливые, красивые женщины тратят себя на пустышек. Ты пришла сюда за переменами. Так не бойся их. Даже если для этого придётся сначала разорвать старые цепи.-Она снова склонилась к ноутбуку, но теперь её движения казались менее отстранёнными, более… человечными.


-Виктория взглянула на часы, плотно облегающие её левое запястье, и едва заметно улыбнулась. — Второй вопрос: испытывала ли ты оргазм со своим партнёром?

Я буквально окаменела. Слова застряли в горле, а в голове вспыхнула одна единственная мысль: «Она что, всерьёз?!» Кровь прилила к лицу — сначала к щекам, потом к шее, к ушам. Я почувствовала, как кожа горит, будто после удара хлыста. В висках застучало, в груди стало тесно. Руки дрожали, когда я черкнула отрицательный ответ в анкете. Карандаш оставил неровную линию, почти прорвав бумагу. «Не ожидала, что такие вопросы будут в лоб с самого начала», — пронеслось в голове. Я сжала пальцы в кулаки, пряча их под столом, и попыталась выровнять дыхание. Виктория даже не моргнула. Её голубые глаза смотрели спокойно, почти равнодушно, словно она спрашивала о погоде или расписании поездов. Ни тени смущения, ни намёка на неловкость — только холодная, расчётливая сосредоточенность. Я сглотнула, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу. «Как она может говорить об этом так… буднично? Как будто это самый обычный вопрос!» В её тоне не было ни капли неловкости, ни тени сомнения. Для неё это было всё равно что спросить, который час.

- Дорогая, извини, но работа с тобой — не на пять минут, — её голос звучал ровно, без тени иронии или насмешки. — Нужно многое принять, познать, изменить. А уже потом открывать твой ящик Пандоры. С таким смущением на слово «оргазм» ты далеко не уедешь.
- Может быть, — выдавила я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. — Но я никак не думала, что вопросы будут касаться моей интимной жизни.
-Зато Наденька отвечала на них очень охотно, когда собиралась отбить твоего мужчину, — она продолжила печатать, не отрывая взгляда от экрана, будто обсуждала обычный рабочий процесс. — Её обучение заняло всего две недели. Она пошла добиваться своей правды всеми, прости за тавтологию, правдами и неправдами. Не стеснялась идти по головам начальства, капризных жён и слабых мужчин. -Её движения были до боли спокойными, уверенными.- У тебя есть дети? — вопрос прозвучал так же буднично, как и предыдущий.

Я снова залилась краской. «Как она может спрашивать об этом так просто? Как будто речь идёт о чём то совершенно обыденном!» Внутри меня бушевал вихрь эмоций: стыд, гнев, растерянность. Я чувствовала себя обнажённой, выставленной напоказ, словно Виктория без труда читала все мои мысли и страхи. Виктория провела ладонью по коленке, словно подчёркивая непринуждённость момента.

- У меня была одна клиентка, помешанная на деторождении. Картина стандартная: муж охладел к жене наседке, которая хотела рожать каждый год. Всем своим клиенткам я говорю: подобное влечёт исключительно холодные последствия. Как правило, мужчина быстро остывает к жене, находит кого то на стороне.-Она сделала паузу, её взгляд стал чуть жёстче.- Впрочем, я хочу сказать, что холодеют лишь к помешанным на деторождении. А если к оплодотворению яйцеклетки подходить с искусной стороны, то всё в полном порядке. Можно забеременеть от мужчины, будучи горничной. А можно быть женой, которая каждый день просто раздвигает ноги и ждёт, пока сперма сама зальётся внутрь её бутона.-Виктория улыбнулась — легко, почти игриво.-Прости, похоже, я снова заставила тебя краснеть.

Я сидела, не зная, куда спрятать глаза. В этот момент я остро ощутила разницу между нами: Она — уверенная, холодная, говорящая о самых интимных вещах с невозмутимостью хирурга на операции. Её вопросы не несли в себе ни осуждения, ни любопытства — только холодную, трезвую оценку. Я — дрожащая, сгорающая от стыда, неспособная даже взглянуть ей в глаза. Мои эмоции бушевали, как штормовое море, а она оставалась скалой, непоколебимой и равнодушной. «Как она это делает?» — думала я, чувствуя, как сердце колотится где то в горле. — «И как мне научиться быть такой же… бесстрашной?» В голове крутились вопросы: Почему для неё это так просто? Как она может говорить о таких вещах, не краснея? Где она научилась этой холодной уверенности? И главное — смогу ли я когда нибудь стать такой же? Я глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Нужно было ответить, нужно было продолжать, но каждое слово давалось с трудом. Я чувствовала, как внутри меня растёт протест — не против Виктории, а против самой себя, против своей слабости, против этой унизительной неспособности держать себя в руках.

-У Вас же нет детей, верно? — спросила я, старательно избегая смотреть ей в глаза. Слова вырвались почти невольно — будто сами собой. Внутри всё сжалось в ожидании ответа.

Виктория слегка приподняла бровь, на мгновение оторвалась от своих записей. В её взгляде не было ни раздражения, ни смущения — лишь лёгкая, почти ласковая усмешка.

-У меня? — она сделала небольшую паузу, словно взвешивая слова. — Есть. Дочь. Чудесный пубертатный возраст… Всё идёт своим чередом. Без спешки и гонки.-Её голос звучал удивительно спокойно, без тени пафоса или самолюбования. Она откинулась на спинку кресла, скрестила ноги, и в этом движении читалась та самая уверенность, которую я так тщетно пыталась в себе взрастить.-Дети — это в какой то степени чудо, — продолжила она, глядя куда то вдаль, будто разговаривала не столько со мной, сколько с самой собой. — Я счастлива, что у меня такая дочь. Она умная, дерзкая, любопытная. Иногда бесит до зубного скрежета, но… это нормально. Это жизнь.-Она перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что то тёплое, почти материнское.- Но в семейных отношениях я отдаю главную роль своему мужчине, а не ребёнку. И это не про «забивание» или «отдаление». Это про трезвый взгляд на вещи. Понимаешь, многие женщины после рождения ребёнка словно растворяются в нём. Они забывают, что их счастье — не в том, чтобы быть «мамочкой» двадцать четыре на семь. Их счастье — в партнёрстве, в любви, в том, чтобы оставаться женщиной, а не инкубатором.

Я слушала, затаив дыхание. Её слова били прямо в цель — туда, где прятались мои собственные страхи и сомнения.

-Я отдаю себе отчёт: ребёнок — это часть жизни, но не вся жизнь. Если женщина ставит ребёнка на пьедестал, она рискует потерять и себя, и мужа, и в итоге — даже ребёнка. Потому что дети чувствуют фальшь. Они видят, когда мама несчастна, когда она живёт ради них, а не для себя. И тогда они растут с грузом вины: «Я причина её страданий».-Виктория наклонилась вперёд, её голос стал тише, но от этого — ещё весомее:-Любовь к ребёнку не должна быть жертвенной. Она должна быть здоровой. А здоровая любовь начинается с любви к себе и к своему партнёру. Если в паре есть гармония, если мужчина чувствует, что он — главный, то и ребёнок растёт в атмосфере тепла, а не в тени материнского самопожертвования.-Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли высокомерия — только спокойная уверенность человека, который знает, о чём говорит.-Это не значит, что я не люблю свою дочь. Я люблю. Но я люблю и себя. И своего мужчину. И это — мой баланс.

Я молчала, пытаясь осмыслить её слова. В голове крутились мысли: «Как она может говорить об этом так просто? Как она научилась видеть всё так ясно?»

-Ты, наверное, думаешь, что это звучит жестоко, — добавила Виктория, словно прочитав мои сомнения. — Но это не жестокость. Это честность. Перед собой и перед теми, кто рядом.-Она снова посмотрела на свои записи, щёлкнула кнопкой телефона.-Доброе утро, Катрина. Отведи, пожалуйста, нашу новенькую в её номер. — Её пальцы легко пробежали по проводу, будто она играла на струнах невидимой арфы. — Двадцать первый. Угу..

Дверь кабинета тихо скрипнула и плавно распахнулась. На пороге появился мужчина — и первое, что бросилось в глаза, были его глаза. Глубокие, бесподобные карие, с тёплым, почти янтарным отблеском, они словно светились изнутри. Каштановые волосы, аккуратно уложенные, слегка вились у висков, а ухоженная борода — не слишком длинная, но выразительная — придавала его облику благородную мужественность.Он был одет в свободном стиле, но без намёка на небрежность: тёмно синие чиносы, белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и тонкий кашемировый кардиган цвета мокрого асфальта. В его внешности не было ни капли вычурности — только уверенная, естественная элегантность человека, которому не нужно доказывать свою значимость. Когда он улыбнулся, в уголках глаз собрались лёгкие морщинки, а в улыбке читалась та особая мягкость, которая мгновенно располагала к себе. Она не была наигранной или дежурной — в ней чувствовалась искренняя доброжелательность.

- Пришлось задержаться, ты же знаешь, что мой шеф не всегда умеет объяснять, чего от меня хочет, — произнёс он, подходя к Виктории. Наклонился к её виску и мимолётно, почти невесомо коснулся губами кожи.
-Познакомься, милый, это Лиза, — её голос звучал мягко, но в нём угадывалась нотка гордости. — Она наша новенькая, и ей предстоит долгий путь к самопознанию и самораскрытию. Лиза, это мой супруг — Алексей Добровольский.

Алексей повернулся ко мне, и его взгляд стал ещё теплее. Он сделал шаг вперёд, протягивая руку для приветствия.

-Рад знакомству, Лиза, — его голос оказался низким, обволакивающим, с лёгкой хрипотцой, которая придавала словам особую глубину. — Виктория много рассказывала о программе, и я искренне восхищаюсь теми, кто решается на такой шаг. Это требует смелости.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец. Его дружелюбие было настолько естественным, что я растерялась — не знала, как реагировать. В горле встал ком, а ладони внезапно стали влажными.

- Взаимно, — выдавила я, стараясь улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. Я поспешно пожала его руку — его ладонь была тёплой, крепкой, но прикосновение длилось всего секунду.
- Не смущайся, — Алексей слегка наклонил голову, его глаза светились добродушным пониманием. — Я знаю, что всё это может выглядеть… внушительно. Но на самом деле здесь много людей, которые готовы поддержать. И если у тебя будут вопросы — даже самые неожиданные — не стесняйся обращаться.

Его слова прозвучали так искренне, что я невольно расслабилась. Но внутри всё ещё трепетало — то ли от его обаяния, то ли от осознания, насколько эта пара отличается от тех, что я привыкла видеть. Виктория наблюдала за нами с лёгкой улыбкой, её взгляд скользил между мной и мужем, словно она оценивала каждую ноту этого короткого диалога.

-Ну что ж, — она хлопнула в ладоши, возвращая разговор в деловое русло. — У нас ещё много работы. Алеш, ты ведь не задержишься?
- Нет, я только заехал, чтобы передать документы, — он кивнул на папку в своей руке. — И чтобы увидеть тебя, конечно.

Виктория рассмеялась — коротко, но искренне.

- Вот и славно. А теперь иди, а мы продолжим. Нам нужно еще поговорить с Лизой.

Алексей замер на полпути к двери, резко развернулся, в глазах — азартный блеск:

-Кстати, ты говорила с Кирой насчёт той заброшки на Заводской? Она же собиралась превратить её в «галерею века».

Виктория рассмеялась, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки. На мгновение строгая деловая женщина исчезла — осталась только любящая мать, восхищённая дерзостью дочери.

- Говорила. Она в ярости, что местные власти хотят закрасить стену. Заявила, что устроит «акцию неповиновения» и нарисует там что то такое, от чего у всех челюсть отпадёт. Потребовала баллончики, респиратор и… — она сделала паузу, сдерживая улыбку, — …«флаг с нашим семейным гербом, чтобы все знали, кто это сделал».
- Флаг? Серьёзно? Значит, придётся подстраховать её от полиции. Хотя… — он подмигнул, и в его взгляде промелькнула та же безудержная искра, — если это будет шедевр, может, даже мэр попросит оставить. Представляешь? Городская администрация официально признаёт стрит арт!
- Именно! — Виктория всплеснула руками, её голос зазвучал с юношеским восторгом. — Вчера до полуночи изучала работы Бэнкси, а потом сказала, что «эти урбанисты боятся по настоящему говорить с городом». И знаешь, что самое смешное? Она составила целый манифест — три листа, исписанные её характерным почерком. Там что то про «право стены на голос» и «ответственность художника перед пространством».

Алексей тихо рассмеялся, качая головой:

- Манифест? Вот это моя дочь! — он на секунду задумался, потом добавил с тёплой иронией.-Вот и Кира — она чувствует то же. Ей не нужно одобрение, ей нужно право говорить.
-Но её напор — точно твоя черта. Если решила — не остановишь. Вчера пыталась объяснить, что краска может быть токсичной, так она мне целую лекцию прочитала про экологичные пигменты и респираторы нового поколения.
-Пусть. — Алексей скрестил руки на груди, в его голосе звучала твёрдая уверенность. — Лучше пусть бьётся за своё искусство, чем молчит. Чем подавляет то, что внутри неё рвётся наружу.
- Согласна, — Виктория медленно кивнула, её взгляд стал серьёзнее, но не утратил тепла. — Мы не будем мешать. Пусть рисует. Пусть кричит. Пусть меняет мир. Даже если этот мир пока не готов её услышать.-Она замолчала на секунду, потом добавила тише, почти про себя:- Иногда мне кажется, что именно такие, как она, и двигают всё вперёд. Не через компромиссы, а через чистый, необузданный порыв.
-И это прекрасно. Потому что если бы все боялись быть собой, мир давно бы покрылся пылью.-Алексей подошёл ближе, легонько коснулся её плеча.

Виктория подняла на него глаза, и в этом взгляде было всё: гордость, любовь, благодарность за то, что он понимает. Что они — одна команда.

-Знаешь, — сказала она вдруг, — я даже рада, что она такая. Пусть будет громче, ярче, безумнее. Лишь бы не теряла этого огня.
-Не потеряет, — уверенно ответил Алексей. — Потому что у неё есть мы. А мы знаем: иногда самый верный путь — это тот, который ты прорубаешь сам. Даже если для этого нужно взять баллончик с краской и бросить вызов целой стене.

Он взглянул на часы, вздохнул:
- Ладно, мне пора. До вечера?
-До вечера, — ответила Виктория, и её голос снова стал тем самым, каким он любил его слышать: мягким, доверительным, только для него.

В комнату вошла Катрина — и атмосфера мгновенно изменилась. Её появление не несло вызова, скорее наоборот: в каждом движении чувствовалась спокойная уверенность человека, который знает своё место и при этом никому его не навязывает. Она была невысокой, но её миниатюрность казалась не хрупкой, а уютной — той самой, что вызывает желание улыбнуться. Мягкие пшеничные волосы до плеч обрамляли лицо с милыми, чуть пухлыми щёчками, придававшими ей почти детское обаяние. Но в карих глазах светилась зрелая мудрость — взгляд человека, много повидавшего и научившегося принимать мир с добротой. Одета она была в свободном, комфортном стиле: широкие льняные брюки цвета топлёного молока, объёмный кремовый свитер, небрежно спущённый с одного плеча, и мягкие замшевые мокасины. В этой простоте читалась особая элегантность — не показная, а естественная, словно она выбрала одежду исключительно для собственного комфорта, не задумываясь о впечатлениях.

Катрина остановилась в дверях, окинула меня мягким, внимательным взглядом. В её глазах не было ни оценивающей холодности, ни высокомерия — лишь тёплое любопытство и ненавязчивое участие. Она улыбнулась — не натянуто, а так, как улыбаются люди, искренне радующиеся новому знакомству. Эта улыбка растопила моё напряжение: я вдруг осознала, что передо мной не «настоящая стерва», а, напротив, человек, способный стать опорой.Спустя секунду её взгляд переместился на чету Добровольских. Лицо Катрины озарилось ещё ярче — теперь в улыбке читалась искренняя привязанность и уважение. Она развела руки в стороны, словно хотела обнять сразу обоих:

-Виктория, Алексей, — её голос звучал мягко, но с отчётливой ноткой радости, — я вижу, вы уже успели познакомить Лизу с семейными историями?

Виктория ответила лёгкой улыбкой, а Алексей кивнул, явно довольный появлением Катрины:

-Именно так. Лиза теперь знает, что в нашей семье бунтарство — это не недостаток, а достоинство.

Катрина рассмеялась — звонко, без тени наигранности:

-О, тогда ей точно будет с кем разделить свои идеи. В «Пандоре» мы ценим тех, кто не боится быть собой. — Она снова повернулась ко мне, её глаза по прежнему излучали теплоту. — Лиза, я Катрина, твоя старшая наставница. Если будут вопросы — любые, даже самые странные, — обращайся. Мы здесь для того, чтобы помогать, а не судить.

Её слова прозвучали так просто и искренне, что я невольно расслабилась. В отличие от первых впечатлений, которые я составила по внешнему виду Виктории и Алексея, Катрина казалась живым воплощением доброты и заботы. В ней не было ни тени надменности, ни желания доминировать — только готовность поддержать и направить.

- Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри тает последний лёд настороженности.

- Катрина, дорогая, — Виктория мягко протянула ей ключ от номера двадцать один. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором читалась давняя тёплая связь. — Лизе нужно заполнить анкеты. Когда она закончит, будь так добра…
-Конечно, всё сделаю, — Катрина бережно взяла ключ, её улыбка была спокойной и ободряющей. — Не переживай.

Она повернулась ко мне, и в её карих глазах я увидела искреннее участие без тени высокомерия или снисходительности.

-Пойдём, Лиза, — её голос звучал мягко, без намёка на приказной тон. — Я провожу тебя в номер, всё покажу и объясню, что и как заполнять. Если что то будет непонятно — спрашивай сразу, не стесняйся.

Катрина слегка кивнула в сторону двери, приглашая следовать за ней. Её движения были плавными, неторопливыми — она словно специально задавала размеренный ритм, чтобы я успела собраться с мыслями.Я медленно поднялась со стула, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от непривычного волнения. Чёрт возьми, это ведь так естественно… быть не в своей тарелке… Но Катрина будто уловила моё состояние. На секунду задержавшись у двери, она обернулась и сказала с тёплой, почти материнской интонацией:

-Всё в порядке. Ты не одна. Здесь никто не ждёт от тебя совершенства — только желания разобраться и стать лучше. Это нормально — чувствовать себя немного растерянной. Главное — не закрываться.

Её слова, простые и искренние, будто сняли невидимую тяжесть с плеч. Я кивнула, пытаясь улыбнуться в ответ, и шагнула за ней в коридор. По пути Катрина рассказывала о «Пандоре» — не как о строгой системе, а как о пространстве, где каждый может найти свой путь. Она говорила о других участницах, о том, как они поначалу тоже волновались, но постепенно научились доверять себе и окружающим. Её голос звучал ровно, без пафоса, но в нём было столько тепла, что я невольно начала расслабляться. Когда мы подошли к двери номера двадцать один, Катрина остановилась, снова посмотрела на меня — внимательно, с той же доброй улыбкой.

- Вот твой уголок на первое время. Внутри всё необходимое: анкеты, ручка, вода, если захочется пить. Если почувствуешь, что нужно сделать паузу — просто выйди в коридор, подыши, посмотри в окно. Или зови меня — я буду неподалёку.-Она вставила ключ в замок, повернула его и слегка подтолкнула дверь, приглашая войти.-Ну что, готова начать?

Я глубоко вдохнула, переступила порог и обернулась. Катрина стояла в проёме, её силуэт мягко освещался дневным светом из окна в конце коридора. Она кивнула мне — ободряюще, по настоящему — и тихо закрыла дверь, оставив меня наедине с первыми шагами моего нового пути.