Семиюродные

Что толку знать, почему это с тобой происходит? И зачем? Одна в этом морока. А по теперешним временам ещё и трата денег. Можно, конечно, к попам пойти. Некоторые ходят. Но среди её знакомых таких не значатся. Елизавета Васильевна завела, было, знакомство с психологиней – весьма учёной и потому въедливой дамой. С ней сошлась через троих своих полуподружек по банным процедурам. Совместная нагота создает иллюзию некой общности и даже доверительности, особенно когда есть настоятельная, и даже, порой, жгучая потребность выговорить, или наоборот – скрыть за трёпом своё, терзающее, отравляющее существование, горе-негоре. Провести, так сказать, сеанс лечебного душеспасительного массажа души, разглаживающего, умягчающего нарастающие спазмы сомнений в способности открывать любые сердечные, а также и деловые замки волшебным ключиком своего женского обаяния. Им обязана хорошей наследственности – перед глазами явное тому свидетельство на предреволюционной, намертво приклеенной к жесткому паспарту, фотографии прапрабабушки, тоже Елизаветы. Там Елизавета Власьевна – дочь купеческая, Карнаухова Власия Евменовича - торговца колониальными товарами. В советскую пору родство это тщательно скрывалось. И умерла прабабуся, на её счастье, от тифа в двадцать первом году, не успев поплатиться жизнью за сомнительное происхождение. А на фото она во всей красе: в длинном платье до пят, с кружевным широким воротником, покрывающим плечи, скреплённым тяжёлой агатовой брошью – где та брошь теперь? А ещё - в широкополой шляпе. Сейчас, говорят, модны такие в Британии на каких-то скачках.
Однако, возвращаемся к горю-негорю. Психологиня умеет профессионально, но очень даже недёшево выслушивать, мягонько с виду, однако, вполне жестко направлять поток женского подсознания в нужное русло. А русло вело в одном направлении – убедить пациентку в том, что без этих умомотательных и весьма въедливых вопросов-ответов жизнь невозможна, потому что невозможна в принципе. Да, так оно и есть. Хотя, грех жаловаться; есть дом в закрытом для посторонних в нарочито роскошном кондоминимуме с вызывающе англизированном названием Sanny Spring. Кстати говоря, можно и по-русски бы назвать. Но так – забористее. В том смысле, чтобы непричастные понимали: там, за забором на охраняемой территории другая жизнь. И то! Дом стоит у самого уреза воды. В окнах отражается гладь водохранилища. Двести восемьдесят квадратов на двоих. Не считая двоих же, приходящих посменно горничных-киргизочек и садовника Валиахмета, которого надо бы поменять из-за диковатости взгляда – перехватила его недавно по случаю. Участок при доме - четыре гектара. Сосны, берёзы, липы, туя, розарий. Фонтан – дикий камень. Летом вода не бьёт, но изворотливо струится по каменным глыбинам, перетекая и змеясь с одной каменюки на другую. А подле, полукругом лонгшезы. Казалось бы, всё для расслабона, умиротворения, приведения чувствий, если не в гармонию, но в то состояние упорядочения, к которому Елизавета Васильевна привыкла ощущать у себя, не только внешне, но и в глубине души. Везде, к чему имела касательство; будь то в отношениях с мужем Федей, Фёдором, Фердунчиком – так, по теперешнему состоянию супружеских отношений, вполне ласковей. Или с Леонтием - их единственным сыном, обзаведшимся ВНЖ в Германии – следовательно, слава богу, никакой военных обязанностей. А ещё – любовником. Да-да! Может себе и просто должна позволить!  Любовником Серёженькой - ласкунчиком и, конечно же, подлецом и изменщиком. А ещё - с любовницей мужа – этой стервочкой Элей – и что он в ней нашёл с её толстоватыми в икрах ногами. Но это – пустяки, зато они квиты. Серёженька-то появился в её жизни, как бы, в ответ на появление Эли, а ещё Арины, той самой - из крымских заходов мужа. И ещё Светланы Николаевны – референта – ха-ха-ха - знаю я эту референтуру сисястую. По телевизору показали мельком их, голубков на Форуме экономическом в Питере, как они в кулуарах вдвоём, как голубки с открытки, на кофе-брейке рядышком. Нет! Елизавету не проведёшь! По стервочке видно: готова по первому же требованию…
А Психологиня никак не помогла. Да и как она может помочь, когда всё дело в необратимом возрастном сдвиге гормонального баланса; все эти окситоцины. тестостероны и прочая заумь, о которой вычитала кучу всякой дребедени на дамских сайтах и услышала от глубокомысленно сдвигающего брови консультанта в платной клинике. Опять платная, опять деньги и не малые, но плевать и плевать. Она можете себе позволить. Муж отщипнул от своих щедрот и вложился в бутик модной дамской одежды. Кстати: чистой воды дробление бизнеса или откупное от неё, стареющей… А называется откупное - «ДАМСКИЙ УГОДНИКЪ» - красиво так по фронтону, цветасто, но не вызывающе! А почему так? Да потому, что уважаемым покупательницам при хорошей покупке от магазина фирменный презент – букет цветов, благо салон цветов по-соседству.  И она, опять же, там владелица. А то, что с ней происходит, ей понятно и так.  И это неизбежно, когда наступает время для всякой женщины осознать и принять, что всё – как ни выёживайся - необратимо… Она же ведь не дура. А так хочется быть дурой. Просто дурой-бабой. Она такой себя и ощущает в те минуты, когда буквально фонтанирующий Серёженька властвует над её телом. Но. вот он встаёт, вот тянет вверх бегунок на зипере своих «Levis» - и всё. Всё!! Она знает, что он сейчас будет уходить и оставит её одну, не оставив ничего, кроме того, что остается после всякий раз ошеломляющего его соития с женщиной, изнемогающей от желания остановить угасание. А заберёт с собой…  Да, он прекрасно знает, что ничего брать с собою не надо, потому что его телефон спустя некоторое время, как обычно, пискнет и покажет СМС-сообщение о пополнении его банковского счёта. Нет! То не плата, но некий сувенир, напоминание о том, что жизнь прекрасна, пока ты сам в прекрасной физической форме. А форму эту жеребячью надо поддерживать. Ну, а главное; в этих подачках Серёженьке она находит некое подобие самооправдания за то, что, как ей мнится, подчиняется породистому жеребчику. И за те унижения, что испытывает, общаясь с ним, потому что он по-нечеловечески груб, беря её. Но, что удивительно: Елизавете Васильевне – жене олигарха, пусть и местного, по общероссийским меркам не самого олигархатого, полновластной хозяйке дорогого магазина – Лизке, как Серёженька зовет её,  в  самые острые минуты, намотав, всё ещё густые, цвета гречишного мёда её длинные  волосы на кулак -  ей нравится пребывать в скотском унижении. Ох, как нравится!
От этих размышлений, сознание стала захлёстывать прямо-таки физически ощущаемая память о пережитых мгновениях. Елизавета Васильевна убрала ногу с педали газа и втопила на полную педаль тормоза. Машина, как в забор ткнувшись, остановилась. И, слава богу, никто по этой вечерней, довольно разбитой дороге за ней не ехал. А то быть беде.
 Но, ведь надо ехать и доехать, раз собралась. Хотя и не собиралась вовсе. А просто взяла и поехала, как была, не заезжая домой переодеться, не сообщая мужу – имя его произносить не может последнее время – муж и муж. Просто – ТЫ… Хотя, конечно, помнит, что все-все, в их кругу общения с придыханием его называют Фёдрмихалыч. Ах, Фёдрмихалыч, вас, Фёдрмихалыч… Тоже мне, почти Достоевский!!! Как она его любила, как она его молодого хотела. Он тогда был молодой, спортивный, стройный, не такой, как сейчас погрузневший, а тогда перспективный, продвигаемый по партийной линии. И ведь продвинули до секретарей горкомовских по экономике, а потом вернули на Комбинат, и вовремя! Начиналась эпоха перемен, приватизации, ваучеризации, чёртичеговизации… А он успел, вывернулся и всё сумел. Был победителен и неотразим. И она тогда ещё любила его за эту победительность. Тем более, многое изменилось в их жизни в плане материальном …
Теперь они давно спят в разных кроватях. Дом позволяет. За одно это дом можно любить, а ещё за водную гладь за окном. Но и ненавидеть дом за его огромность, позволяющую разъединяться до такой степени, тоже можно. И чувство отчуждения друг от друга стало настолько глубоким, что ни один из карьеров, ни одна из шахт, ни одно неисчислимое прибыльное предприятие, принадлежащие мужу, ещё не достигают такой полноты воплощения самой идеи возвращения к самой идее частного владения. А куда, Лизавета-Лизка, ты, умничка, двинула? На ночь глядя, за сто  девять километров по скверной дороге, устланной жёлтыми листьями с придорожных осин, осыпаемых ветром…
А двинула она в посёлок Горный. Память зачем-то подкинула ей сегодня в середине дня некие ностальгические воспоминание об этом посёлке. Там должна жить-поживать её какая-то, сколькотоюродная сестра. Не двоюродная, не троюродная… А какая? Какая- никакая, но сестра. Она её помнит девчонкой веснушчатой и рыжей. Тогда мать – знаток и хранительница семейных преданий ездила в Горный и Лизавету с собой брала. У мамы идея была, прямо-таки атавизм какой-то старорежимный: собрать всех от карануховского корня вместе и сделать общий портрет потомков Рода. Но где там! Артроз её подкосил. А Елизавета уехала в Свердловск учиться в университете на экономиста. И Веру потом не встречала ни разу. Просто знала, что она есть, и по-прежнему живёт в Горном. Вроде бы, учительствует, вроде бы, замужем, вроде бы родила кого-то…  Особо-то родниться было некогда. Да, по-правде, и незачем. Жизнь заедала. Надо карабкаться самой.  Да и не модно стало по стенам фотографии родни вывешивать. И вообще; она теперь ЗА МУЖЕМ. А когда муж зашагал по партийной лестнице вверх – и того пуще. Это уже был другой уровень существования. Другой мир. Другое жильё. Другое снабжение продуктами питания. Другой круг, из которого выбираться уже не хотелось. А дальше – и вовсе. Так родичи отпали, как эти листья осинника под осенним ветром. Кто-то умер, кто-то обиделся на высокомерие Елизаветы, как им показалось. Или не казалось? Но, она не высокомерничала, просто соблюдала дистанцию. Помнится, жена брата Коли как-то пересчитала вслух при людях мелкие, пустяшные рубинчики, вкраплённые в колье, что приобретено было в Эмиратах. Ясное дело – бабья зависть. От неё куда? Но при людях, хотя вокруг свои – всё равно гадостно… Так всё же; зачем поездка? Не мотивировано, можно сказать, взбрыкнула. Елизавета Васильевна в последнее время стала всё чаще ловить себя на желании совершать нечто такое, чему внятного объяснения нет И, главное: нет желания докапываться до первопричин таких желаний. Это касалось и самого святого – бизнеса. То затевала неделю распродаж со скидками поперёк обычного в таких случаях календарного повода, то всё переиначивала в торговом зале, словно пробовала на излом А не впрок; продажи существенно не росли, но и не падали. Такое было ощущение, что в своём сегменте цен она достигла того, что муж называл «точкой росы» - всё-то он знал – технарь, рационалист до мозга костей, подлец, но и умница.
  Она вновь пришпорила белую свою кобылку-мерсочку за восемь муликов и уже больше не думала о Серёженьке и его ласканиях, а то с ума можно сойти.
 Перед въездом в Горный, сразу после традиционной придорожной надписи белым по синему взгорок, а вернее, рукотворный курганчик. На нём шахтёр железобетонный с отбойным молотком на плече. Фары выхватили шахтёра из осенней вечерней хмари. Знай, мол, куда прибываешь!  Шахтер заметно пообтёрханный – серебрянка, которой выкрашен,  облезла местами – но это так, походя заметила. А куда дальше-то ехать? И вдруг вспомнила – с ума сойти – надо поворачивать направо. Они и тогда, в детстве с мамой, когда приезжали в Горный, сходили с раздёрганного автобуса именно здесь,  сразу же после шахтёра, и шли пешком по тротуару с растрескавшимся асфальтом, по улице, обсаженной пирамидальными тополями, казавшимися ей невероятно высокими. Она даже вспомнила детскую свою затею; шагать так, чтобы не наступать на трещины в асфальте, сбивалась с ноги и сердила маму своей причудой. Путь казался тогда долгим. Но мерсочка – девочка шустрая и она чуть ни проехала мимо тёмно-серой щитовой двухэтажки, тридцатых годов постройки, с запомнившимся двускатным козырьком, прикрывающим ступеньки перед входом. Всё узнаваемо! Всё вспомнила. Маму вспомнила и чуть, было, ни всхлипнула. Но удержалась. А чего ради всхлипывать? Ведь ехала в никуда зачем-то, за воспоминаниями. Заностальгировала идиотка! И куда приехала? Может, Вера теперь и не живёт по этому адресу – сколько лет прошло! Целая, полная всяких подробностей, жизнь!
Дверь в подъезд безо всяких заморочек – замков этих кодовых. Обшарпана. На двери белый листок с типографски исполненным призывом ко всем, кто испытывает проблемы с алкоголизмом и наркоманией, приходить на улицу Красных Коммунаров, дом 8 в центр «Преодоление». В подъезде, вроде бы чисто, тускло горит свет, но пахнет именно подъездом старого дома. Лестница. Деревянные перила. Второй этаж. Тусклый, как бы подмигивающий светильник.  Здесь ощутимо напахнуло уже подгорелым съестным, кашей какой-то. С ума сойти: ничего с детства не изменилось, всё та же дверь в квартиру номер пять. Она вспомнила, что с Нютой она всё-таки виделась в августе 91-го. Тогда умерла мама и сестра приезжала на похороны. Но похороны – есть похороны; слёзы и всё такое, а тут ещё последствия ГКЧП дурацкого! Над мужем набрякли тучи грозовые. Фердунчик тогда на комбинате провёл митинг в поддержку путчистов и его дёргала прокуратура. Так что было не до общения родственного. Елизавете запомнилось только любопытство Веры по поводу биде в ванной комнате их квартиры в «секретарском» доме. А дверь – вот она, всё та же, с намертво прибитым почтовым ящиком и намертво же приклеенными вырезками с названиями некогда выписываемых газет: «Известия», «Учительская», «Красная Звезда» и местная – «Краевая Правда». В прежние времена местные перестроечные насмешники переиначивали название в Кривую Правду.
Елизавета нажала на кнопку звонка. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой. Женский голос из полусумрака:
- Вам кого?
- Не узнаёшь?
- Нееет… Ой, Елизавета… Ты, что ли?
- Что ли…
- Вот, неожиданно… - И сняла удерживающую цепочку. – Заходи, заходи…Какими путями? Да ты не разувайся… У нас прохладно… Вот тапочки.
Вера! Всё та же, с тем же лицом и взглядом из-за уже толстых стёкол «учительских» очков, в домашней вязки кофте на пуговицах, волосы длинные увязаны в узел на затылке, губы не крашены, никакой косметики, а кожа лица хорошая, в меру сухая и тургор, как говорит косметологиня, удовлетворительный, никаких морщинок глубоких. 
- Нюта, решила и приехала… Вот гостинец – конфеты. Она протянула большую коробку дорогих шоколадных конфет
- Да-да-да! Чаю с дороги?
- Ничего, что без предупреждения? Я же и телефона твоего не знаю…
- У меня «Мегафон», сейчас продиктую, да ты присаживайся. Я чайник сейчас… - И ушла за занавеску на кухню, одёргивая на ходу зачем-то кофту.
На столе стопка тетрадей. Две ручки. В углу на тумбочке телевизор, на стенах несколько картин – похоже самодельных - в рамках тоже самодельных. Уж в чём-чём, а в живописи Елизавета, как сама считает, немного разбирается.  У них в холле по стенам хорошо исполненные четыре копии голландских натюрмортов. Специально заказывали одному, настоянному на коньячишке – как он сам о себе говорит - художнику копиисту. Платили дорого. Исполнение прерывалось уходами художника, как он говорил, в себя. Зато подруги ахают, фрукты и битую птицу, да красных омаров на полотнах рассматривают-любуются и верят, что это подлинники. Тем более, что и трещинки на краске тоже исполнены. Словом, не зря деньги платили. А здесь - не пойми что. Елизавета даже встала и подошла к стене. На картине в небе порхает огромная пестрая бабочка, а рядом с сачком в руке маленький человечек тщетно силится её поймать, норовя накрыть сачком. Удивительно: будто ребёнок рисовал, но работа тонкая, подробно всё выписано.
- Это мой Костенька пишет! – Возникнув из-за занавески, не без гордости в голосе, пояснила Вера. – Костик, явись миру! У нас гостья! Из дверного проёма, ведущего во внутренность квартиры выехал на инвалидной коляске мужчина. Ноги укутаны пледом. Одет в клетчатую фланелевую рубаху с расстёгнутым воротом поверх флотской тельняшки.
- Костенька! Это Елизавета. Помнишь, я тебе рассказывала?
- Как же, как же,,, Здравствуйте, Елизавета… Э-э…
- Васильевна. Но можно и без отчества
Брови у Костеньки сведены. Меж бровями глубокая складка. Глаза, как два буравчика. Ишь, так и пронзает… Неприятно даже.
- Костенька, расскажи про эту картину.
-  Да что тут рассказывать, всё и так видно.
- Это, Елизавета… Лиза… - продолжала пояснять Вера, - наивная живопись. Во всём мире ценится. Работа в Москве выставлялась и у нас в области, в галерее…
На кухне присвистнул для начала, а потом, набирая силу, засвистал закипающий чайник.
 - Ты чёрный или зелёный? – И заспешила на свист.
- Пожалуй, зелёный. – Вослед Вере сказала Елизавета Николаевна.
- Так вы та самая Елизавета Степанникова, которую недавно по телевизору показали? Степанникова же?
Действительно, она недавно позволила себя уговорить поучаствовать в заседании клуба дам – членш некого вполне общественного, понятное дело, респектабельного женского союза-совета, попечительствующего эстетическому воспитанию детей, оставшихся по разным причинам без родителей. Суета, конечно, игра дамских честолюбий, но тональность задана верная. Тем более, в клубе председательствует депутатша Олбзаксоба из нужной фракции. Потому не случайно телевизионщики клюнули. Хотя телеканал не государственный, а входит в холдинг мужа. А Костик её – вполне браво выглядит, ухожено. И эта тельняшка…  Не знала, что муж у неё инвалид… Моряк? Десантник? Вот только плед на безжизненных ногах... Однако, рисует. Но, что он. как мужчина, может? И как жить с таким? Елизавету Васильевну внутренне дале передёрнуло; сколько хлопот с обезножившим.
А Вера уже вносила большой чайник и заварной. И вновь за занавеску.  Вынесла хрустальную розетку с вареньем и подносик хрустальный же с печеньем, по виду – домашним. И затем чашки и стакан в подстаканнике для Костика. О, боже! Хрусталь – древность какая, предмет вожделения женщин советских времён, символ достатка, верная примета семейного счастья по великим праздникам. Сама по молодости лет «доставала» через Катеньку – подружку-завсекцией в центральном универмаге «Полёт». Где теперь та Катенька и кому нужна с её выгодной дружбой.
И повисла пауза. Всего-то ничего, на минуточку, пока чай, да ложечкой варенье зачерпнула. А будто год пролетел.
Бомс-бомс-бомс – семь раз бомскнули старые часы с маятником, висящие на стене. Слава богу, молчание прервалось!
- А покупают ваши работы?
- Я, как правило, дарю.
- Костик недавно написал – встряла в разговор Вера - большую картину про войну Великую Отечественную. Так её…
- Да, - продолжил Константин,  - Там как раз момент прихода в наш посёлок в ноябре 41-го эшелона с эвакуированным заводом из Донбасса.
- Такая большая работа на ДСП. Снег, вагоны, платформы со станками и люди. сто пять фигур человеческих. Полтора года он писал.
-  Для музея работал, - продолжил Костик. - Её выставили у нас в Дворце Культуры «Горняк». Там музей поселковый и выставка, посвящённая Дню Победы.
И вновь заговорила Вера: - А ещё его картина на подводной лодке в кают-компании…
- Так ты, Вера, выходит морячка? – Елизавета Васильевна заулыбалась резиново.
-  Лиза, сын у нас моряк. Никита. Служит на Севере на атомной подводной лодке. Старший помощник командира корабля. Я правильно называю, Костенька?
- Угу.
- Их недавно по телевизору показывали, как они ракету из-под воды запускали по Камчатке. Ты. может, видела? По всем каналам показали! И сын в кадр попал. В профиль.
- Телевизор я редко включаю, - махнула рукой Елизавета. - Смотреть там нечего.
И правда; редко, когда огромный в полстены экран воспроизводил что-то новостийное. Так, иногда, когда нужно проконтролировать: идёт ли рекламный блок по местному каналу, в котором сообщения о Сейлах в её магазине. Всё-таки деньги она платит телевизионщикам немалые, а сама отказалась сниматься в последние месяцы, слишком очевидны утраты во внешности. И шея, и подбородок! Тем более, все эти косыночки-повязочки-маскировки… Они ещё больше сосредотачивают внимание на том, что приходиться уже скрывать. Тем более: женщин-то не проведёшь. А себя – и тем более… А у Веры все пока нормалек; держится шея. А они почти ровесницы. И Костик её вполне– кабы не плед и коляска.
- Так значит, тельняшка у вас с севера?
- Ну, оттуда.
- Никита недавно приезжал навестить. – Вера улыбнулась и лицо её будто посветлело от воспоминания. – Внучку привозил познакомить с нами. Подарил. Она же тёплая. А Костик у меня зябким в последнее время стал.
- Вера, дорогая! Хватит обо мне! Вы, Елизавета Васильевна, лучше о себе.
Вот!!! Легко сказать – о себе. Что этому человеку в инвалидной коляске сказать о себе? Что? Ну, что??? Это же не трёп в компании полуподруг, укутанных в белые махровые простыни в сауне, где каждая норовит злоязычить о ком угодно, лишь бы не проговориться о себе самой, ненаглядной. Здесь, в квартирке на втором этаже древнего щитового дома – детища скудных лет, по сути, барака, о чём сказать? О себе? Да она приехала сюда, чтобы сбежать от себя самой. Ясно же, не от самой хорошей жизни. Она поняла это, вдохнув запах подгоревшей еды, когда стояла перед дверью в квартиру номер пять. Запах подгоревшего, выползавший из-под двери какой-то квартиры, вмиг бесцеремонно перебил, казалось бы, неувядающий цветочный аромат её любимых французских духов из замысловатого флакончика, приобретённого в «Дьюти-фри» по возвращении домой с Бали, куда чёрт её носил в сопровождении всё того же Серёженьки.
- Обо мне что; работаю с утра до вечера у себя в магазине. Угождаю дамским капризам.
- Так, значит, Лиза, про твой магазин то и дело по телевизору рекламы гоняют?
- А что делать, Верочка? Реклама - двигатель торговли. Особенно сейчас, когда нас китайщиной душат. А варенье у тебя чудесное.
И правда! Сама она давно никакого варенья не варит. Смешно представить: я и варенье; тазик медный, как у мамы когда-то, весёлка деревянная, варенье в тазике кипит и булькает, увариваясь. Но важно, чтобы ягодка оставалась ягодкой, не лопаясь и не превращаясь в однородную массу – великое искусство,  в чём мама была искусницей. Теперь всё просто: даже не надо ехать в супермаркет, если, конечно, такая блажь вдруг в голову вступит. Теперь любое желание - через сайт. Хоть варенье-разваренье. Доставят. Всё, что захочешь. И даже сверх того, были бы деньги. А они есть. Всё, как в давние «партийные» времена, когда деликатесы секретарю горкома - так положено - привозили на дом из спеццеха мясокомбината, упакованные аккуратно в плотную пергаментную бумагу. А здесь, в посёлочке, поди, и супермаркета нет хорошего с ассортиментом соответствующим. Тут и время по-другому идёт, как эти часы на стене с боем хрипловатым. Вообще-то стоит попробовать сварить варенье, благо у Фердунчика и тепличный комбинат во владении. Оттуда везут овощи свежие и ягоды даже зимой. Все эти соображения мигом пронеслись у Елизаветы Васильевны в голове, и она даже улыбнулась, представив себя в фартуке и косынке, как у мамы, возле электрической плиты. А рядышком на подхвате киргизочка.
- Как; мы с сестрой похожие? – Спросила она не без легкого кокетства в голосе у Константина, сидевшего напротив молча. Она понимала, что не очень-то и похожа на Веру. Но ей хотелось вовлечь его в разговор хоть таким образом.
- Я сказал бы: издалека похожи…
- У нас прабабушки, Лиза, были родными сестрами. Они двойняшки, их даже путали часто. - Вера засмеялась. - А они шалили, кавалеров любили интриговать схожестью своей. Мне моя бабушка как-то рассказала.
- Так какие же мы, Вера: двоюродные? Троюродные?
- Семиюродные, - впервые улыбнулся Константин.
Улыбка у него какая! Добрая улыбка, а лицо всё равно будто песком присыпанное. И зубы передние сверху железные. Теперь такие не делают вроде. Как вот с такими зубами Нюта целуется? Ведь целуется же, Или давно перестала. Он же у неё инвалид – ужас!
- Прабабушки наши, - продолжала Вера, - по-разному жизнь строили. Твоя сосватана за купца и сама купчихой стала. А моя – самоходом, как тогда говорили, вышла за учителя гимназического. Видно, и мне гены учительские передались.
- Ты, вроде бы, русский и литературу…
- Теперь и Историю России. Учителей в школе некомплект. Историчка Белла Марковна ушла на пенсию и уехала. А молодёжь не держится.
- Вы в вашей школе, - опять улыбнувшись, сказал Константин, - как наш шахтёр при въезде, железобетонные.               
- Какие ни есть, Костенька! Тебе ещё чаёчка, милый!
Ишь ты: милый, милая… Я и не припомню, чтобы со своим Фердунчиком так ласково… На людях да в нужной обстановке мы, конечно, муж и жена. Вернее, удобное и выгодное сбережение капитала и уход от ненужных рисков. До поры, как говорится, до времени… А муж со своей помощницей там, на Форуме… Голубочки… Мясо молодое… Небось, она старается!!! И мой тоже пыжится… Или просто позволяет себя тешить, а сам лежит бревно бревном. Хотя норовит слыть бодрячком; на Хайнань к какому-то премудрому китайцу каждый год по два раза летает. На иголках там спит. Елизавета Васильевна вновь ощутила на миг прилив крови к лицу и по всему телу, охвативший её тогда, когда увидела этот душемотательный кадр с воркующими на огромном экране телевизора – дёрнул же её чёрт включить  программу новостей – Форум-то экономический. А она, как-никак, тоже субъект предпринимательской деятельности. А вдруг кто-то там нечто умное произнесёт или, хотя бы, обнадёживающее. Ведь, на самом деле её угождающий дамам бизнес только с виду легок и приятен на ощупь, как мех выхухоля.
- У тебя, Елизавета, сын чем занимается?
- По банковской части…
Говорить подробнее? Про Германию?  – Елизавета внутренне напряглась. – Подумал: не стоит откровенничать здесь, в этом щитовом доме, где часы заводятся пятью поворотами ключа и отсчитывают время боем ещё с середины прошлого века. Даже им: сестре семиюродной и её мужу в тельняшке нелепой, когда до моря отсюда лететь три часа.
- А живёте вы в той же квартире, в которой я у тебя была тогда7
- И в ней тоже. А вообще у нас теперь и загородный дом есть на Павлухинском водохранилище…
- Ну, да, ну, да..
Не рассказывать же Вере, что она ещё приобрела для себя и  студию в шестнадцатиэтажке на пятнадцатом этаже, где и встречается с Серёженькой. Не в доме же его принимать! В посёлке охрана и камеры понатыканы везде.
Сейчас вся жизнь под присмотром. Одна поганка у неё в магазине повесила в примерочной видачок почти неприметный и снимала, как дамы примеряюся, перед зеркалом вертятся, сами себе рожицы строят. А зачем? Была бы она мужиком – понятно. Есть такие глядельщики… А потом выяснили: она для одного паршивого сайта компру копила, продать хотела. Покупательницы-то в «Дамском Угоднике» разные, конечно. Но есть и те, из известных, на которых будут таращиться да слюни пускать, да лайки ставить. Мерзавку выгнала. Но по-тихому. Уж, больно скандальная могла получиться огласка.  Кстати, надо бы проверить ту баньку, где она с полуподружками своими предаётся отдохновению. Сложно стало жить! Сложно… Вера, пожалуй, таких забот не знает.
- А с ногами-то у вас что? - Спросила она Константина. С фронтом связано?
Он в ответ усмехнулся: - Как в одном старом фильме шутили – «Бандитская пуля». – Сказал и взялся за колёса коляски. – Поехал я к себе. Что-то устал. - И покатил за занавеску.
Вера хотела что-то сказать мужу, да осеклась, хотя руку воздела. И уже обращаясь у Елизавете: - Он человек мирный. Инженер-технолог. У нас на родном Станкозаводе. Там и пострадал.
- На заводе?
- В цеху..
- Это, как же?
- Шел по цеху. Взорвалась бочка со сжатым воздухом рядом с ним… Его шибануло об станину и позвоночник повредило. Второй год пошёл… Конфеты ты вкусные какие привезла! Спасибо за угощение. У нас я что-то таких в продаже  не встречала.
Ах, Вера-Верочка! Много чего, ты не встретишь в магазинах у вас, в Горном. Да и в нашей «столице» - Елизавета всегда достаточно язвительно говорила про родной краевой центр, интонационно подчёркивая полупрезрение к городу. Впервые ощутила себя ущербной,  приехав поступать в ошеломляюще большой Свердловск из своего вдвое меньшего города учиться на экономиста. Здесь по улицам, позванивая, ходили красно-жёлтые трамваи, почти небоскрёбом высилась гостиница «Исеть», а напротив университета по вечерам сиял огнями фронтон Оперного театра. Дома ни трамвая, ни оперного театра не было. И хотя завзятой театралкой, тем более оперной, не стала по причине дороговизны билетов, само существование театра делало жизнь праздничнее. Кстати, со своим будущим мужем – Федей – студентом УПИ, или, как шутливо называли студентов Политехнического, Упийцом, они как раз встретились на трамвайной остановке возле Оперного. Как повел за собой тогда взгляд голубых его глаз! Как она тогда его полюбила, просто до умопомрачения. Куда всё теперь делось? Как будто мокрой тряпкой провели по черной доске, стирая написанные мелом формулы жизни. Стёр всё кто-то. Или сами они стёрли. Остались только белёсые следы от написанного. А Вера, похоже, дышит-не надышится на своего инвалида!
- Так он теперь пенсию получает по-инвалидности?
- Да. Первая группа.
- Завод помогает?
- Завод закрылся.
- Как так?
- Очень просто. Стал ненужен.
Константин, похоже, слышал их разговор. Не выкатываясь из-за занавески, громко прокомментировал: - Продукция наша стала не нужна. Вот и закрыли.
Вера продолжила: - Завод-то старый, его в сорок первом году с Украины к нам вывезли. Он на фронт работал.
- Мины здесь для миномётов делали… - вновь из-за занавески включился, явно усиливая голос, Константин. - А после войны наладили малые станки производить. Хорошо они шли для сельских мастерских по ремонту техники. И даже в Африке спрос на них был… А теперь невыгодно стало.
- Слово теперь новое в ход пустили – Вера усмехнулась, продолжая, - Логистика. Возить стало накладно. Раньше к вам, в крайцентр моторисса - дизельный поезд ходил, народ возил. А теперь отмеиили. Горный наш признан не-пер-спек-тив-ным.
- А шахта, Вера? Шахта-то…
- Елизавета, дорогая! Тебе муж ничего не рассказывает? Шахта третий год, как руду перестала на гора поднимать. Содержание металла в руде недостаточное…
- И всё та же логистика-казуистика ! – Вновь подал голос из-за занавески Константин. - Руду перестали возить и дорога в убытках. Люди – не в счёт… И отъездились поезда!
Она действительно давно уже не слушала, о чём муж начинал рассказывать про свои дела. Да и он не очень-то откровенничал. А, может, понимал, что говорит в пустое пространство, потому что уразумел и принял, как данность: она не слушает, потому что не хочет, отделывалась междометиями. Да и о чём с ней говорить. Было когда-то: она даже в чём-то превосходила его в вопросах экономики – образование сказывалось. А теперь всё по-другому. Другая реальность. Другая система счёта. Другая траектория и высота полёта.
Хотя, был момент, когда они попытались вернуть утрачиваемое. Поехали в Италию. Стояли полуобнявшись, как в студенческие годы, в пёстрой, разноязыкой толпе туристов под балконом, с которого, по преданию, смотрела Джульетта на влюблённого Ромео. Было это в Вероне. Тогда муж ещё только набирал, не без её профессиональных советов, деловую хватку и вес в  мире бизнеса. Но они уже могли позволить себе оплатить индивидуальный тур и проживание в маленьком отельчике неподалёку от античной арены с подачей завтрака в номер. В тот вечер и ночь Елизавете показалось: вернулось то ощущение наполненности чувства, что связало их, как тогда, в палатке во время туристического слёта на берегу Исетского озера. Но уже через день в Пизе, поняла, что это не так. Случайно услышала, когда Фёдор, не видя её, отошедшую по малой нужде, с кем- то говорил по мобильнику. О, как хорошо она знала те обертоны его баритона, сведшие её с ума, когда они только познакомились. Она подошла сзади и ласково так похлопала своего законного Фердунчика по плечу. И он тут же прервал разговор, и спешно сложил свою телефонную раскладушку.
- С кем это ты, милый?
- С банком, Лизанька. С управляющей Людмилой Казимировной.
Так она и поверила! Эта Казимировна, эта пересушенная астраханская вобла… С ней! Таким голосом!!! Елизавета смотрела на всемирно известную кособокую колокольню и понимала: есть нечто такое, что выправить невозможно в принципе. Хотя, в этой непоправимости есть своя гиблая прелесть, глазеть на которую съезжаются зеваки со всех концов земли. Но не в её случае! Не в данном состоянии, когда хочется бросить всё, выпустить пух из всех подушек в доме, как это принято у русских баб испокон века. Только где взять такие подушки по нынешним временам, тем более, в этой самой Пизе!!! А Федечка стоит рядом, сволочь, и делает вид, что не попался и ловко отболтался от неё и tutto bene, как повторяет обаятельный итальяшка-макаронник на стойке регистрации в отеле, где они остановились; мол, Всё Хорошо, Сеньора! А он и взаправду обаятельный, и в нём угадывается всё то, что так привлекает женщин в мужчинах.
- Завод компенсацию выплатил? Помог? – Спросила она сестру и по лицу Веры поняла: не следовало… Ой, не следовало самой спрашивать, касаться того, что даже перестало, вроде, болеть и покрылось как детская ссадина, ломкой корочкой. Или как культя оторванной конечности… Вроде, не болит. А потом одолеют фантомные боли, причину которых не в силах определить и вылечить даже самые разакадемики медицинские. Это она знала по брату отца – дяде Грише, он с фронта без ноги вернулся.
- Нет. Не выплатили.
- Почему?
Константин вновь выкатился из-за занавески:
- Юристы у вашего мужа в холдинге хорошо работают.
- Костя, милый! – что-то попыталась сказать мужу Вера.
Но тот рукой, как саблей махнул:
- Подожди, Вера! Дай, скажу. – Складка над переносицей сделалась будто глубже. – Доказали в суде, что я сам виноват. Не должен был находиться рядом в момент аварии.
- Рядом с этой штуковиной…
= Не штуковиной, а ресивером компрессора, Вера! Сколько раз я тебе повторял!
- Да-ла, милый!
- Моё рабочее место за столом в отделе. И вообще; рабочий день у меня кончился. А через цех шёл, путь сокращая – дожжище в тот день хлестал неимоверный, а я без зонтика. Вот и попал в ненужный момент в ненужное место. Завод-то уже под списание шёл. За оборудованием толком  не следили. А ресивер – бочка для сжатого воздуха, если по-простому, требует внимания.
- Вы добивались компенсации? – Спросила Елизавета.
- До суда дело дошло. – Лицо Веры как-то даже изменилось, выражение сделалось напряжённее. - В суд ездили. А каково на коляске да двум лестницам: у нас и в суде… Хорошо. заводские ребята помогали.
- И что суд?
- Я же сказал: юристы у вашего мужа хорошие. Приезжал высокий такой, с усами. Усы торчком. Костюм-тройка. И походка, как у цапли на болоте. Фамилия у него чудная.
Елизавета Васильевна сразу же, по описанию поняла о ком речь:
- Цвях?
- Точно!
Ну, конечно, он! По лицу Веры понятно - речь о Стефане Юлиановиче Цвяхе  – главном, самом цапучем юристе на подхвате у Фердунчика. Он и вправду вышагивает как-то по-особому. А усы у него, как зубная щётка фирмы «Колгейт». Елизавету, всякий раз при общении с ним, почему-то одолевает желание спросить: не мешают ли усы с женой целоваться? И всякий раз  удерживалась от вопроса, хотя так и подмывало. А муж, говоря о нём, похваливал: «Он у меня всем гвоздям гвоздь.  Фамилия у него, по-украински – гвоздь. Без молотка в любую стену входит». А что? Жизнь теперь так устроена по-новому, она и новых людей потребовала. Елизавета Васильевна давно разучилась нюни распускать. А по-иному как? Вот, у неё в её собственном «Дамском Угоднике»; идёт она по магазину, девочки ей все, как одна, улыбаются. Пусть только попробуют не улыбнуться! Улыбайтесь! Чтобы зубы были видны! Самое опасное, когда зубов не видно. Тогда рот, как капкан в лесу. Тем более, бабский рот! И я им всем цену знаю. Камеры наблюдения по всему магазину. Везде. А в кабинете картинки на экране. Все двадцать пять. От входа до всех служебных помещений. Всех! И она этого не скрывает. Пусть знают, что они под присмотром. Даже, когда она не в магазине, камеры смотрят, сервер пишет. А ещё – Вась-Вась. Он же Василий Васильевич – её зам. Воплощённый дамский угодник. Но, для девочек-продавщиц  крепость неприступная. А всё потому, что девочками не интересуется вовсе. Такой весь из себя всегда отглаженный, наманикюренный. В кресле сидит – нога на ногу и лакированным штиблетом подрыгивает. А варенье у Веры хорошее; ягодка от ягодки, клубниченка от клубниченки отдельно и пахнет клубникой. Совсем, как в детстве.
- Верочка, ты мастерица.
- Спасибо, Лиза! А конфеты ты привезла замечательные! С Моцартом.
Действительно; каждая конфетина упакована в бумажку. А на каждой бумажке портрет Вольфганга Амадея Моцарта.
- Конфеты из Зальцбурга. Там всё с Моцартом - куда ни взгляни.
А муж Веры опять укатил за занавеску. Молча.
Вера, тоже молча, будто извиняясь за поведение мужа, развела руками, спросила: - Может у нас переночуешь? Я тебе здесь постелю. – И она указала на диван, стоящий напротив телевизора. Я его раздвину…
- Я поеду.
- На ночь-то глядя…
- Ничего… Мерсочка моя – девочка шустрая.
- Мерсочка?
- Я свой «Мерседес» так называю
Вера подошла к окну, откинула портьеру и, приложив обе ладони к стеклу трубою, вгляделась в темноту: - Белая такая… Это она?
- Да.
- Большая какая! А у нас «семёрка». Большей частью стоит. Я, когда всё случилось, сдала на права. Только особо ездить некуда. Разве только за грибами. В этом году маслят нарезала полный багажник.  Тебе банку отжалую. Вкусные получились.
- А грузди ещё вкуснее! - Опять из-за занавески подал голос Константин.
    Они же оба знают, чья я жена. Заводик этот злополучный и шахта закрытая… И весь посёлок этот… Всё-всё в руках у мужа. В его владении. Но он не виноват, что рудное тело истощилось. Елизавета Васильевна вспомнила предысторию вопроса и дебаты относительна дальнейшего использована выморочных активов с Патриком – главным британским акционером в мужнином холдинге. Тому безоговорочно ясно, как поступать с наследием давних лет. Как с чемоданом без ручки. Бросить жаль, нести в тягость: - In the UK, my dear friend, old things are changed for new things - do you understand…*  -  Патрик, которым они встречались в одном из московских ресторанов, легонько вертанул кистью руки, словно отмахнулся от чего-то мелкого, не заслуживающего более существенного. А что посёлок? Старики пусть живут-доживают. О них должно правительство заботится. А молодёжь сама разъедется кто куда. Так во всём цивилизованном мире. Естественный процесс в рамках трансформации и перемещения производственных сил, влияющих на производственные отношения –  засела же  эта наукообразная тарабарщина в голове Елизаветы с университетских времён. Её, подобно бесконечной ленте, лысый доцент по студенческому прозвищу Слизень, читавший лекции, тянул и тянул изо рта, будто фокусник на цирковой арене. Однако, фокус не казался занимательным. Кончался февраль, на улицах лежал тяжёлый снег. Лента изо рта доцента, в отличие от цирковой, была не разноцветной, а тёмно-серой, словно давний снег, припорошенный печной золой, которой в давние времена посыпали дорожки зимой, чтобы ноги не скользили. А Вера уже и банку трехлитровую с грибами, чудачка, из кухни вынесла и на стол передо мной поставила. Масляточки, как на подбор. Чудачка она. С ними что мне делать? Брать? Не брать? Откажусь – обидится. Конечно брать! А я думала, что сейчас Константин попросит, чтобы поспособствовала в получении компенсации. Но он гоооордый! Уехал за занавеску и через тряпочку разговаривает. Я, что? В чём пред ним виновата? Он же сам сказал: «В ненужном месте, в ненужную минуту».
- Всего хорошего, Константин…э…
- Константинович, - добавил он, вновь показываясь из-за занавески. - Можно и без отчества. Так проще. И по-родственному. Вы же с Верой сёстры, хоть и семиюродные. – Он улыбнулся опять. И опять Елизавета Васильевна увидел его стальные зубы  - Но, сестры… Приезжайте как-нибудь ещё. Верочка моя пироги с рыбой печёт – ум отъесть можно. У вас в ресторанах таких не подадут. Вера, ну же, приглашай!
- Костя! Ты, как всегда… Большой он у меня мастер добрые слова женщинам говорить. Подруги в гости заходят, он соловьём заливается. Я его даже ревную.
- Я так рада, так рада, Константин, что познакомились.
- И я рад. Приезжайте отдохнуть от суеты вашей столичной. У нас здесь тихо, спокойно…
И в этот самый момент под окнами дома, кто-то с оглушающим треском стартанул на мотоцикле. Похоже, глушитель у мотоцикла отсутствовал.
Елизавета даже вздрогнула. А Константин расхохотался:
- Сосед наш - Петька Багно – отчаюга! Всю нарисованную идиллию смазал.
- Я провожу, - сказала Вера.
Они вышли на улицу, Вера несла банку в полиэтиленовом пакете. Елизавета Васильевна нажала кнопку на брелоке. Мерсочка пискнула, включились подфарники, щёлкнули, отпираясь, замки, двигатель заработал. Можно и уезжать.
- Ты не против, - спросила Елизавета Васильевна, - если я вам немного денег подкину, чисто по – родственному. Только у меня налички нет. Я на карту переведу.
- Лиза, да нам хватает… А потом и карт у нас с Костей нет. В школе зарплату выдают наличкой. А Костику пенсию на дом почтальонша носит. Нам хватает.
- Тогда на телефон, телефон же у тебя…
- Он кнопочный. Не беспокойся, сестра. У нас всё есть.
Ох, уж это «ЕСТЬ»! Как сказала! Как сказала! Кто сегодня у нас может так говорить? Ну, кто? Даже. если всё есть, чего-нибудь не хватает. Все мы живём желаниями. А убери хотелки, что остаётся? И сестра Вера, муж её обезноживший со своими странными картинами, облезлый шахтёр на въезде остались позади. Мерсочка-умничка слушается, несётся вскачь. И чего ездила? За каким таким чёртом? Душу бередить? От себя убежать? А они не бегут, да и куда побежишь без ног? Зря только на дорожку в туалет не зашла. Намеревалась, да представила: унитаз, поди, старый, сидушка деревянная… У неё в магазине бытовая комната для девочек – евростандарт. Она следит, чтобы всё было чисто. А уж про дом и говорить не приходится – киргизочки вышколены. А всё же, всё же! Чего её понесло туда, где её не ждали? Ведь, не ждали же! Для них я никто. Как этот, с железными зубами сказал: «Семиюродные». Почти, седьмая вода на киселе. Нет! Хватит думать на эту тему. Пока гостила, влажный асфальт дороги пуще замело желтыми листьями. Лиса впереди на дороге. Глаза лисьи сверкнули в свете фар. Что ей, дуре облезлой нужно в темноте посреди дороги? В этом году, говорят, много лис бешеных появилось. «What do you want» - воет иноземная певичка из радио. Нажала кнопку - мерсочка тут же услужливо убрала звук. И эта певунья тоже выпытывает: - чё хочешь? А я ничего – слышишь – НИЧЕГО не хочу. У меня всё есть. Хотя, это у Веры всё есть! А у меня – ничегошеньки что ли?
Так она гнала, пришпоривая свою любимую белую кобылку за восемь муликов, словно надеясь уехать от вопросов, что кипели в голове. А ещё Елизавета Васильевна вспоминала вкус варенья, которое подала к чаю семиюродная сестрицв Вера. В нём каждая лесная земляничинка, пропитанная сахарным сиропом, наособицу. И что удивительно, дух свежей ягоды сохранился, будто это не варенье в хрустальной розеточке, а простое, как в детстве, белое блюдечко и на нём горкой ягодки с не отщинутыми ещё зелёненькими прицветничками. Именно, как в детстве, Елизавета Васильевна! Не так ли?