Глава 4. Иероглифы забытого языка

Комната спала под узорчатыми тенями абажура, похожими на иероглифы забытого языка. Дверь отворилась беззвучно — в щель вплыли две фигуры. Их тени слились с бамбуковым орнаментом обоев.

Байхэ шагнул первым. Руки, холодные и точные, раскрыли потёртый кожаный футляр. На бордовом бархате лежали иглы для акупунктуры[1], тонкие, как мысли.

— Стресс. Глубокий, — констатировал он, проверяя пульс девочки. — Сон поверхностный, пульс нитевидный.

Чэнь Яошэнь замер в двух шагах, оценивая девочку взглядом коллекционера. Пальцы правой руки сами собой нашли во внутреннем кармане шкатулку из чёрного дерева с фениксом.

— Бедный птенец, выпавший из гнезда, — игриво прошипел Мояо. — А у меня как раз новое снотворное... Одна капля — и ни снов, ни памяти.

— Лунцзян велел осмотреть, — нахмурился Байхэ.

Но Мояо уже открыл шкатулку. Флакончики стояли ровными рядами, жидкости переливались ядовитыми самоцветами.

— Будущее, Байхэ, пишется не иглами, а химией. Хочешь, я ей будущее подарю? Тихое. Без боли.

— Ты играешь с судьбой, как мальчишка с петардами.

— А ты боишься будущего, как старуха сквозняков.

Мояо фыркнул, но флакон спрятал, покрутив на свету, любуясь дисперсией. Байхэ молча перекрыл ему путь к кровати, уже держа первую иглу.

Она вошла в кожу у ключицы без малейшего сопротивления. Тело было пустой скорлупой, истощённой до предела.

Но глаза Ли На распахнулись мгновенно.

Крик разрезал тишину: острый вопль загнанного зверька. Байхэ едва отклонился, взгляд мгновенно считывая картину: расширенные зрачки, спазм диафрагмы, дикий, недетский блеск в глазах. В руке оставались ещё иглы. Одной, воткнутой чуть глубже и левее, в нужную точку, можно было оборвать этот крик на полуслове, погрузив ребёнка в бездонный сон. Он не стал.

Мояо вздрогнул, шприц подпрыгнул в руке, но ловкие пальцы поймали, как ловят падающую склянку с ядом. Он уставился на девочку с холодным восхищением.

— Тсс... Мы не причиним вреда, — голос Байхэ был ровным, но девочка не слушала. Краем глаза он заметил, как с тумбочки исчезает футляр с иглами.

Смело. Очень.

Маленькие кулачки сжимали украденные иглы так, что костяшки побелели. На тонкой шее вздулись вены.

— ВЫ КТО?!

Дрожь в голосе была не от страха, а от сжатой, клокочущей ярости. Ярости львёнка, зажатого в угол.

Байхэ не шевельнулся. Только глаза сузились, изучая симптом: «боевая истерия, высокий адреналин». Мояо засмеялся.

— Мы... добрые доктора, которые...

— ВРУТ! Настоящие врачи не крадутся ночью!

Байхэ дёрнул того за рукав. Шприц со звонком упал на паркет, покатился под кровать.

— Заткнись. Не время.

Мояо скорчил гримасу, как пойманный на шалости школяр, но глаза остались холодными и расчётливыми.

Ли На заметила дрожь в его пальцах. «Настоящие врачи не дрожат», — пронеслось в голове. И не ухмыляются так, будто знают страшный секрет.

— УБЕРИТЕ ЭТО! — крик ударил в стены. Иглы впивались в ладони, но боль только распаляла.

Мояо швырнул второй шприц за спину, театрально разводя руками.

— Видишь? Исчезло! Никаких уколов!

Но она не верила. Врачи не играют в такие игры.

Байхэ глубоко вздохнул:

— Нас прислал Лунцзян. Проверить твоё состояние.

— Совершенно рутинно! — встрял Мояо, делая шаг вперёд. — Как анализ крови!

«Врёт», — подумала Ли На. И тело, решив за неё, вскочило на ноги. Пижама болталась, как чужая кожа. Если подойдут — ударит. Всё воткнёт. Пусть знают.

— СО ШПРИЦЕМ?!

Мояо сделал обиженное лицо мудреца, оклеветанного перед троном.

— Ах, какая недоверчивость... В легендах добрые лекари всегда приходят под покровом тьмы.

Байхэ наблюдал. Дыхание учащённое, зрачки расширены, но паники нет. Только ярость. И под ней — острое, цепкое любопытство. Он видел, как её взгляд сканирует комнату, ищет выход, слабое место.

— Нам стоит уйти, — тихо сказал Байхэ.

Мояо начал отступать плавно, как кот, не желающий спугнуть мышь.

— Да, пожалуй, мы закончили...

Дверь распахнулась прежде, чем он закончил фразу. Удар о косяк отозвался глухим стуком в тишине.

На пороге замер Люй Цзиньфэн. Взгляд, тяжёлый и медленный, как жернов, скользнул по комнате, по Байхэ, по Мояо, и наконец упал на Ли На. Девочка стояла на кровати, иглы в кулаках, дыхание свистело в горле. Маленький воин на развороченном поле боя.

Тишина стала плотной, осязаемой.

— Что. Здесь. Происходит? — каждое слово падало, как камень в колодец.

Мояо вздохнул, театрально прижимая руку к груди.

— Рутинный осмотр. По всем канонам... Ну, почти.

Байхэ, скрестив руки за спиной, ждал. Диагноз был готов.

Ли На перевела взгляд на Люй Цзиньфэна. Ярость вдруг схлынула, обнажив детскую, жгучую растерянность.

— Они... правда врачи?

Лунцзян медленно выдохнул. В глазах мелькнуло что-то усталое, почти человеческое.

— Да.

— Всегда к услугам! — Мояо сделал поклон, но улыбка не дотянулась до глаз. — Прогресс, знаете ли, редко стучится в дверь...

— Они хотели меня уколоть! — Ли На топнула ногой. Но уже без прежней силы. Адреналин отступал, оставляя дрожь в коленях.

— Акупунктура! Древнейшая практика! Я — врач!

— А я лишь витамины предлагал, — Мояо вертел в пальцах флакончик. — Для иммунитета. Совершенно безобидные.

Девочка прищурилась, изучала их теперь иначе — не как угрозу, а как странный, пугающий пазл. Дыхание выравнивалось. Пальцы разжались, иглы воткнулись в матрас.

— Витамины... — повторила тихо. — Тогда почему убегали?

Мояо почесал нос, избегая её взгляда.

И тут Ли На почувствовала это — странную, перевёрнутую истину. Страх вдруг сменился прозрением.

— Вы... испугались? Меня?

Мояо всплеснул руками.

— Ты завопила, как резаная! У кого угодно сердце в пятки уйдёт!

Напряжение спало. Кризис миновал. Но в воздухе повисло главное — невысказанное, угаданное. Байхэ выпрямился. Вердикт был краток и точен:

— Девочка здорова. Но ей нужны границы. Чёткие. И тот, кто объяснит их без намёков и игр.

Люй Цзиньфэн провёл рукой по лицу, словно стирая маску усталости. Взгляд скользнул по Ли На, по иглам в матрасе, по этим двум, которые стояли теперь как обвиняемые.

— Идите, — сказал он тихо.

Тени двух мужчин исчезли в темноте коридора. Ли На разжала ладошки и плюхнулась на кровать, и пружины под ней застонали, будто жаловались.

Ли На не сводила глаз с двери, за которой скрылись странные «доктора». В голове крутился образ их районного педиатра — пухлого дядечки в помятом халате, который всегда подсовывал ей леденец после осмотра. Эти же... Они совсем не походили на врачей.

«А если бы он не пришёл?» — от этой мысли у Ли На похолодело в животе. Люй Цзиньфэн ведь обещал, что будет защищать. Но эти двое... Может, он правда их послал? Или они специально хотели напугать?

Она так сильно стиснула зубы, что аж заболела челюсть. В голове крутились страшные мысли, как те мультяшные пчелы, которых не поймать. Теперь не была уверена, можно ли доверять Лунцзяну. Вдруг это была проверка? Хотели посмотреть, испугается ли?

— Ты напугала их куда сильнее, чем они тебя, — голос прозвучал с лёгкой насмешкой, но в глубине глаз читалось что-то другое — одобрение?

Ли На прикусила щёку. Быстро глянула на мужчину: он прислонился к стене, перекинув ногу на ногу. Ботинки блестели, будто только что из коробки. «Чего он ждёт от меня теперь?» — пронеслось в голове.

— Ты орала так, что чуть не обрушила потолок, — Мояо вдруг заглянул в двери, изучая её взглядом, от которого хотелось спрятаться под одеяло.

«Он же каменный», — мелькнуло, но тут же стало стыдно: она же дочка главы Ордена, а ведёт себя как малышня в садике. Уши загорелись, словно поймали на вранье про невыученные уроки.

— Я сказал идите! — нахмурился Лунцзян.

— Ладно, ладно, идём, — хихикнул Мояо и закрыл дверь.

Ли На озиралась по сторонам. В углу темнел здоровенный шкаф с зеркалом — точь-в-точь как в её комнате. Рядом торчал письменный стол с настольной лампой в виде панды, а у стены — потрёпанное кресло, на котором любила сидеть, поджав ноги. Но это же не мог быть её дом... Или мог?

— Где это?.. — спросила она.

Лунцзян молчал. Тишина давила на уши, и даже собственное дыхание казалось оглушительно громким.

Он шагнул к окну и дёрнул за шнур — шторы с шуршанием разлетелись в стороны. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться и прикрыть лицо рукой.

— Посмотри, — сказал он.

За окном открывался вид, от которого перехватило дыхание.

Персиковое дерево, что отец сажал, согнувшись на коленях и смеясь над её неумелыми попытками помочь. Беседка, где мама читала сказки, обнимая за плечи. Каждая травинка, каждый камешек дорожки — точь-в-точь.

— Папа… — выдохнула она. И замерла.

Персиковое дерево стояло неподвижно. Ни один лист не дрогнул. На идеальном газоне лежали неподвижные, как нарисованные, солнечные зайчики. Бабочка замерла на лепестке пиона, будто приклеенная.

Она постучала ногтем по стеклу. Тишина.

Ещё раз, сильнее. Ни ветерка, ни шелеста, ни жизни.

Ли На медленно отодвинулась от окна. На стекле остались два мутных отпечатка от её лба и маленькая, влажная точка от дыхания. Губы дрожали, но слёз не было. Только огромные, непонятливые глаза. В груди вдруг стало так больно, будто кто-то взял сердце в ледяную руку и сжал.

Лунцзян молчал. Его отражение в том же самом, мёртвом стекле было таким же неподвижным.

Бамбуковые обои — точно такие же. Даже царапина в углу, оставленная ножкой кресла. Плюшевый Кероберос на подушке. Книги на полке — все до одной, расставленные по папиному правилу: толстые корешки к толстым, тонкие к тонким.

«Не-ет…» — вырвалось шёпотом. Губы задрожали сами собой. «Не может быть… Нет, нет, НЕТ!»

В глазах зарябило. Горячие слёзы хлынули без спроса. Она зажмурилась, вжав кулаки в глазницы, но картинка не исчезла — этот страшный, прекрасный, мёртвый дом.

— Что это?.. — голос сорвался на хриплый визг. — Что это за…

Лунцзян стоял неподвижно, лицо не выражало ничего.

— То, что ты так хотела увидеть, — ответил он.

— Это не он! — выкрикнула так резко, что горло обожгло. — Не мой Кероберос! — плюшевый пёс полетел в стену, ударился и шлёпнулся на пол. — Всё ненастоящее! — Ли На уже не кричала, а будто выдавливала слова сквозь спазмы в горле. — Всё… подделка…

Метнулась к полке. Книги полетели на паркет одна за другой — с глухим, мягким стуком. «Анналы», «Трактат о звёздах», любимый папин сборник стихов… Она швыряла их с исступлённым остервенением, будто в этом хаосе из бумаги и картона могла исчезнуть жгучая, разрывающая грудь пустота.

— Проекция, — произнёс он за её спиной.

Она замерла, дрожа всем телом. В горле жгло, дыхание рвалось короткими, прерывистыми толчками. Перед глазами — чужой дом, безупречно скопированный, и в этом сходстве было самое настоящее, леденящее душу издевательство.

И вдруг что-то внутри оборвалось с тихим, внутренним скрежетом, как лопается натянутая до предела струна.

Резко развернулась. Лунцзян стоял всё так же неподвижно, и это его спокойствие, это безразличие стали последней соломинкой.

И тогда в груди лопнуло. Тонкая плёнка, что сдерживала всю эту чёрную, тягучую горечь. Она больше не могла. Не могла дышать, думать, держать это в себе.

Ли На, вместе с воплем, сорвалась с места. Её понесло вперёд. Кулачки, сами собой, забарабанили по его груди, по плечам — слабые, как беспомощный град по каменной плите. Он даже не попытался уклониться.

— Ненавижу! — выкрикивала она. — Ненавижу! Ненавижу!

Он стоял, принимая этот ливень бессильной ярости. А она била, била, пока руки не стали ватными и тяжёлыми, пока из горла не вырвался последний, сдавленный всхлип. И тогда силы окончательно оставили её. В наступившей тишине рухнула к нему, лбом в грудь, и всё её тело выбивало мелкую, неумолимую дрожь.

Лунцзян поднял руку. Замер на мгновение. Затем осторожно положил ладонь ей на голову. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, захлёбывающимися всхлипами.

Слёзы текли сами собой, бесконечные. Они текли, пока не осталось ни сил, ни звука. И тогда наступила та самая пауза — пустая, густая, звонкая. В ней не было ни ярости, ни страха. Только ледяная, всепроникающая усталость и ощущение полной опустошённости, будто из неё выскребли всё до последней искры.

Она оторвалась от него, отшатнулась. Глаза были красными, опухшими, но слёз больше не было. Во рту стоял вкус меди и соли.

— Зачем… — голос сорвался, сиплый и чуждый. — Зачем вы так? Это же… это же не…

Ком в горле мешал дышать. Пришлось сглотнуть, губы предательски задрожали.

— Ты же хотела домой, — произнёс он, глядя прямо на неё.

Дрожь началась где-то в глубине, у самого позвоночника, и пошла наружу, заставляя сжать зубы так, что боль отдалась в висках.

Домой.

Перед глазами, сквозь пелену слёз, всплыла их настоящая гостиная. Тёплый свет лампы, пахнущий деревом и старыми книгами. Папины руки, шершавые и тёплые. Смех, низкий и грудной, когда она, всхлипывая, тыкалась лицом в его рубашку. «Ну кто мою девочку обидел? Сейчас папа во всём разберётся…»

Ком в горле сжался до невыносимой боли. Но папы больше нет. И той гостиной тоже. Остался только этот безупречный, бездушный макет.

Она сглотнула снова. Ком не исчез — он превратился в холодный, тяжёлый камень где-то под рёбрами.

Боль не ушла. Осела внутрь, застыла холодным камнем под рёбрами. Ли На шмыгнула носом. Вытерла лицо рукавом пижамы — резко, будто стирая не только слёзы. Затем медленно выпрямилась. Глаза, ещё красные и влажные, нашли Лунцзяна и остановились. В них не было ни ярости, ни страха. Только усталая, твёрдая вопросительность.

— Чего вы от меня хотите?

Люй Цзиньфэн неожиданно присел перед ней, став чуть ниже ростом. Тон потерял начальственные нотки:

— Просто пойми одно: твой старый дом сгорел. Но это не значит, что нельзя построить новый.

— Я не хочу новый! — вырвалось у неё. — Хочу, чтобы...

Её взгляд, горящий и требовательный, встретился со взглядом Лунцзяна. Он просто смотрел — спокойно, без утешения. И в этой молчаливой ясности его взгляда её собственная фраза «хочу, чтобы всё стало как раньше» вдруг показалась ей страшно глупой, наивной и... мёртвой.

Она закусила губу и опустила голову.

— Я знаю, — он вздохнул. — Но дом теперь здесь. Ты можешь взять с собой всё, что было... но идти придётся вперёд. Иначе... — он замялся, подбирая слова, — иначе прошлое тебя съест.

Ли На резко замерла, будто споткнулась о невидимый камень. В груди стало тесно и горячо, так же как в тот день, когда в последний раз видела папину улыбку.

Разве можно забыть? Кухню, где пахло жареными плюшками. Мамины руки. Даже надоедливый скрип третьей ступеньки — теперь готова была слушать его часами. Иногда Ли На изо всех сил старалась не вспоминать. В другие дни — наоборот, закрывала глаза и старалась удержать каждую мелочь: цвет маминого платья, звук папиного смеха.

Люй Цзиньфэн не велел забывать. Не говорил, как тётя Шу: «Хватит плакать». Он сказал просто: «Возьми это с собой».

Горло внезапно сжалось. Ли На вспомнила, как раньше пряталась под одеялом, уверенная, что монстры не найдут её там. Но от реальности не спрячешься.

Она осмотрела комнату. Слишком знакомую. Слишком правильную. Как будто кто-то залез в голову и вытащил оттуда самые дорогие воспоминания, чтобы потом подсунуть их обратно — ненастоящими.

Люй Цзиньфэн молчал. Смотрел. Ли На глубоко вдохнула, как перед прыжком в бассейн с вышки.

— Ладно, — прошептала она.

— Тогда пойдём, — протянул ей руку Лунцзян. — Тебя все ждут.

Она тихонько потянулась, сначала чуть дотронувшись кончиками пальцев. Потом крепко вцепилась в его ладонь. Теперь не отпустит.

Лунцзян распахнул дверь, и тёмный коридор проглотил их сразу же. Ли На шла, спотыкаясь о собственные ноги, но держалась изо всех сил. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно даже сквозь стены. А ещё заметила — её крохотная ладошка вся дрожит, но Лунцзян делает вид, что не замечает.

Ли На вошла в зал, все взгляды обратились к ней. Она привыкла к вниманию — сцена, свет, аплодисменты всегда были её миром. Но сейчас не было улыбок: её изучали, словно редкий экспонат, который нужно рассмотреть до мельчайшей трещинки.

— Ян Шаньу[2], — представил Лунцзян того самого врача с иголками. — Титул Байхэ. Он действительно Врач. И глава клана Ян.

Ли На вытаращила на него глаза, Байхэ оказался мужчиной. Он стоял, заложив руки за спину, прямой и невозмутимый, как кипарис во дворе старой школы. Он смотрел внимательно, без злости. Скорее так, как доктор смотрит на пациента перед сложной операцией. А мелодия....

Только сейчас уловила тонкий мотив: тихий, ровный дождь за окном. Монотонный, но не скучный, скорее убаюкивающий. Ни грозы, ни ветра, только капли, настукивающие в окно.

«Он… грустный?» — мелькнуло в голове.

Чэнь Яошэнь[3] — Мояо, Фармацевт — развалился в кресле, как кот, устроившийся на солнышке. Улыбка была широкой, наивной, но глаза... Глаза оставались холодными.

— А я уже приготовил сценарий побега... — протянул он, перекатывая в пальцах флакон с розоватой жидкостью. — Придётся отложить.

Голос звучал сладко, но... теперь, при свете ламп ей показался он знакомым. Ли На едва не ахнула, когда вспомнила, это тот самый парень что отравил всех рыб в пруду. Папа тогда его хвалил, а она не понимала за что.

Он и тогда улыбался широко и ярко, как сейчас. И сейчас мелодия звучала так же — звенящий лесной ручеёк, беспечный и быстрый.

Но в ровном течении мелодии возникло что-то чужое, будто нагромоздили булыжников прямо посередине струи. Вода, натыкаясь на них, вздрагивала, спотыкалась, разбивалась о неподвижные глыбы. Каждый такой удар отдавался в висках Ли На короткой, тупой болью.

Улыбка Мояо не дрогнула. Но теперь Ли На слышала, как за её яркостью булькает, хрипит и бьётся эта раненная, запинающаяся вода.

Она выпрямилась. Посмотрела ему прямо в глаза, в самую глубину, откуда лилась эта мелодия.

Чжан Сюаньфэн[4], титул Уцзи, сидел, сгорбившись над клавиатурой. Поза кричала о желании казаться взрослее — локти резко выпирали, подбородок упрямо выдвинут вперёд, — но пальцы, тонкие и чуть дрожащие, выдавали в нём того самого мальчишку, что прячется под одеялом во время грозы.

«Сяо[5]», — подумала Ли На. Одинокий, печальный звук бамбуковой флейты, что теряется в ночи. Тихая мелодия, отстранённая, запертая в стеклянной стене собственных кодов.

Карандаш в зубах подрагивал. Он стучал им по нижней губе, и Ли На представила, как этот мальчик сидит ночью в пустой комнате, повторяя одно и то же движение — просто чтобы заполнить тишину.

— Интересно… — пробормотал он.

Ли На прищурилась. Слышала этот тон раньше — так одноклассник Линь врал, что не плакал из-за двойки. «Притворяется равнодушным».

Пальцы скользили по клавиатуре с уверенностью хакера, а с какой-то… обречённой точностью, будто он набирал код в тысячный раз, уже зная, что ответа не будет.

«Он же совсем один… Сколько ему лет? Как давно никто не обнимал?»

Но вместо этого поймала взгляд, как у кошки, застигнутой на подоконнике. В глубине этих глаз пряталось что-то знакомое: тот самый ужас, когда понимаешь, что взрослые ждут от тебя решений, а ты всего лишь ребёнок, который хочет, чтобы наконец забрали домой.

— Сюй Вэньлун[6] — Тяньшу, — Представил Лунцзян пожилого мужчину, в белый брюках и голубом джемпере. — Глава клана Сюй.

Сюй Вэньлун сидел, склонившись над книгой, но странное дело — чем дольше Ли На смотрела, тем больше ей казалось, будто не он в комнате, а комната вокруг него.

«Странно...» — подумала девочка.

Гучжэн[7] в голове всегда звучал как перелистывание страниц старых книг. Он не просто читал, а сверялся с невидимым текстом, пальцы левой руки чуть подрагивали, будто прижимали струну к ладу, а правая — выверяла ритм, как писарь, ставящий печать.

«Сколько ему? Пятьдесят? Сто?»

Возраст был как у инструмента — видно, что древний, но непонятно, насколько. Лак на деке потрескался, но медь струн переливалась, будто их только что натянули.

Го Циншуй[8] сидел так неподвижно, что казалось, время вокруг замедлилось. Осанка была безупречна: ноги под прямым углом, руки симметрично лежали на подлокотниках. Но что-то в этом совершенстве заставляло Ли На непроизвольно сжимать кулаки.

«Баньчжун[9]» — прошелестело в голове. Звук Го Циншуя — тревожный, фальшивый, будто кто-то намеренно приглушил истинную мелодию.

Она прислушалась. У всех Столпов была своя музыка — у кого-то громкая, у кого-то тихая, но у каждого живая. А у него... неправильный.

«Он лжёт», — осенило её.

Вспомнила, как однажды в школе учитель музыки показывал им старинный инструмент с треснувшей декой. «Смотрите, — сказал он. — Снаружи всё цело, но внутри — повреждение. Играть на нём можно, но звук уже никогда не будет чистым».

Го Циншуй был таким же. Безупречный белый костюм, блестящая голова, стерильная поза — всё слишком идеально.

Мелодия, что звучала в нём, ещё дрожала в ушах, но гул зала начал рассеиваться. Взгляды Столпов становились тише, отступали, и Ли На поймала себя на том, что почти прижалась к Лунцзяну и держится за край пиджака.

Ли На переводила взгляд с одного взрослого на другого, незаметно сжимая мокрые от волнения ладошки. Ей хотелось спрятаться, как когда случайно разбила папину любимую чашку и боялась признаться.

Но слушая целый оркестр, Ли На вдруг поняла: они все здесь вместе. Как музыканты в школьном оркестре перед концертом — кто-то нервно перебирает струны, кто-то настраивает духовой инструмент, но они заиграют одну мелодию.

Она сделала глубокий вдох и сложила ручки так, как в кино это делали — левая сверху правой, большие пальцы образуют круг[10]. Поклонилась медленно, старательно, чтобы не ошибиться.

В зале стало так тихо, что слышно было, как Уцзи перестал печатать, и даже Мояо не шелохнулся. Ли На сделала глубокий вдох. Вытерла ладонью последнюю влагу с щеки. Затем выпрямила спину — так, как это делал папа, когда разговаривал с важными людьми.

— Меня зовут Ли На, — она сжала кулачки за спиной. — Я... я буду стараться. Как папа.

И вдруг тот самый худенький парень с ветреными колокольчиками оказался рядом. Его тёплая рука легла на её голову.

— Согласен, — просто сказал Линфэн, а потом обвёл взглядом всех взрослых: — Кто-то против?

Ли На широко раскрыла глаза. Стало страшно и радостно одновременно.

Она украдкой потрогала край рукава Лю Мэйлина. И тогда в сердце поселилась твёрдая уверенность: «Я не упаду. У меня получится».

[1] Акупунктура (чжэньцзю) — традиционный китайский метод лечения, основанный на введении тонких игл в биологически активные точки тела.

[2] Ян Шаньу  20 лет. Ян - ива, гибкость, Шань - добродетель, У - воин. «Добродетельный воин». Мягкость ивы скрывает стальную волю, а «добродетель» — это не слабость, а его главная сила и принцип. Его титул — Байхэ — «Белый журавль». Наследуемый титул клана Ян. В Китае журавль — символ мудрости, чистоты и долголетия.

[3] Чэнь Яошэнь 20 лет. Чэнь - старый, древний, Яо - лекарство/яд, Шэнь - бог, дух. «Древний бог лекарств». Имя прямо говорит, что он — живая легенда в мире алхимии, где грань между ядом и противоядием стёрта. Его титул — Мояо — «Демоническое зелье», «Волшебное снадобье». Титул мастера ядов и алхимии.

[4] Чжан Сюаньфэн 17 лет. Чжан - натягивать лук, готовность к атаке, Сюань - тёмный, таинственный, мистический, Фэн - ветер. «Тёмный таинственный ветер, натягивающий тетиву». Идеальное имя для призрака в сети. Он — невидимая угроза, киберпризрак. Его титул — Уцзи — «Без следов». Не оставляющий следов. Высший титул для главного специалиста по скрытности, дезинформации и кибервойне. Это не просто шпион, а тот, кто стирает сам факт своего присутствия. Отсылает к даосской идее полного слияния с хаосом.

[5] Сяо. Продольная бамбуковая флейта. Её звук — тихий, меланхоличный, уединённый. Это звук одиночества, созерцания и тоски. Ассоциируется с отшельниками и теми, кто заперт в своей собственной реальности, как Чжан Сюаньфэн в мире кодов.

[6] Сюй Вэньлун 48 лет. Сюй - медленный, осторожный, Вэнь - культура, знание, Лун - дракон. «Осторожный дракон знаний». Дракон, сплетённый из текстов, а не из плоти. Мудрый, древний и невероятно опасный, если его потревожить. Его титул — Тяньшу — «Небесная книга», «Писание с небес». Титул хранителя знаний. Но это не библиотекарь, а страж запретных истин и стратег, читающий мир как сложный текст. Тот, кто владеет информацией, владеет миром.

[7] Гучжэн. Многострунная цитра. Её сложный, переливчатый, но математически точный звук — символ ума, стратегии и упорядоченности. Инструмент мудрецов, способных видеть гармонию и структуру в хаосе.

[8] Го Циншуй 46 лет — Го - внешняя городская стена), Цин - чистый, ясный), Шуй - вода. «Чистая вода за крепостной стеной». Идеальное имя для двойного агента. Внешне — кристальная чистота и непроницаемость. Его титул — Инлинь (Лес Теней), что созвучно со словами «тёмный лес». Суть его в этой двойственности.

[9] Баньчжун. Набор древних бронзовых колоколов. Каждый колокол издаёт два разных, холодных и немного фальшивых звука. Идеальная метафора для Го Циншуя: внешний блеск и благородство (как церемониальный инструмент), но внутри — скрытая двойственность и фальшь.

[10] Это традиционный для женщин китайский жест приветствия «ванфу», который раньше делали, слегка сгибая колени и складывая руки перед грудью. Современные дети так не кланяются.