Глава 54. Маятник родной монеты

Воздух в прихожей стоял густой и тяжёлый. Запах перегара врезался в нос сразу, следом накатила затхлость немытого тела, прокисшего пива, табачного дыма. Сунь Сян замер, втянув воздух.

Дверь потянул за собой осторожно, но замок щёлкнул с сухой, предательской чёткостью. Звук прокатился по пустому коридору и растворился. Тишина сгустилась.

Прислушался. Из глубины квартиры хрипело тяжёлое дыхание — глубокий алкогольный сон. Допустимый режим.

Раздевался медленно, будто снимал с себя не куртку, а ещё один слой усталости. Повесил — и на спине, как печать, чернел след чужого ботинка. Веко дёрнулось.

«Стирать». Вода, мыло, электричество. Ещё три камня в кармане.

Прошёл в зал, не задерживаясь. Отец лежал на диване, раскинув руки, словно кто-то бросил туда. Пустые банки валялись под ногами — одни смятые, другие целые, но пустые. Старая пепельница стояла на самом краю стола, окурки и пепел громоздились вокруг, не влезая. Воздух был плотным и горьким, в нём застряли вчерашние крики.

Сунь Сян поджал губы и, не задерживаясь, тихонько прошёл в свою комнату. Дверь закрыл сразу и так же тихо. Только тогда позволил себе выдох — неглубокий, экономный.

Он постоял, прислушался.

«Можно оценить ущерб», — отметил про себя.

Грязь чужих ботинок всё ещё была под ногтями, чёрная и вязкая, как сама эта жизнь. Дверь в ванную выходила из зала. Вода могла разбудить отца. Мысленно воспроизвёл сценарий: шаги, хриплый голос, первая фраза. Этого хватило.

Достал из ящика влажные салфетки и вытер ладони, движение за движением, будто стирая улики. Переоделся в домашнее: трое штанов, майка, футболка, толстовка и жилетка. Сел на кровать, натянул две пары толстых носков. Шкатулка с нитками щёлкнула знакомо — звук был тихим, безопасным.

Рубашка снова разошлась на плече. Он долго рассматривал шов. Ткань упорно рвалась именно там, словно тело настойчиво напоминало о своей хрупкости. Скоро она окончательно сдастся.

Зашивал молча, ровно, с привычной точностью. Потом взялся за брюки. Мысли двигались медленно, с одинаковым усилием — как шаги. Мясник на рынке платил, пока был жив. Пятьдесят юаней за уборку: смыть кровь с плитки, выскрести жир из стоков, вынести обрезки. Деньги пахли мясным цехом даже через два дня. Но Сян брал. Теперь мясника нет, убили. Значит, искать новое место. Куда пойти? Кто возьмёт?

Слово «калека» повисло в сознании, холодное и чистое, как диагноз. Не единица, а погрешность. Завод отбросил сразу — ещё до того, как попытался представить. Бухгалтерия требовала института. Институт — денег. Деньги — здоровья. Логика простая и беспощадная. Замкнутая. Как движение по кругу.

«Отец постарался. Сломал позвоночник. Подобрал школу-тупик».

В удачу Сунь Сян не верил. Она ушла вместе с матерью, если вообще когда-то существовала. Их семья и раньше держалась на временных допущениях. Отец пил давно. Иногда бил мать. Потом она умерла, и необходимость выбирать, кого колотить, исчезла.

Однажды очнулся в больнице. Врачи говорили между собой вполголоса так, будто он уже не относился к живым и можно не учитывать его присутствие. Способность ходить удалось сохранить. С оговорками.

Иногда, особенно по ночам, когда нога ныла нестерпимо, перед глазами вставал образ: инвалидная коляска. Не абстрактная, а конкретная — серая, с потёртыми колёсами, стоящая в углу их же зала. От этого образа внутри всё сжималось в ледяной, безвоздушный ком. Он резко переворачивался на бок, наваливаясь на больную ногу, — лишь бы ощутить живую, подчиняющуюся, хоть и не до конца. Ногу можно восстановить. Операция существовала. Цена тоже.

«Вот когда вырасту, — сказал себе когда-то. — Встану на ноги, и займусь ногой».

Мысль вернулась и теперь, но тут же оборвалась, как нить.

Никогда.

Впрочем, это уже не имело значения. Отец всё равно убьёт. Не сегодня — так позже. Разница статистическая, не принципиальная.

Несколько дней назад на районе стреляли. Тогда впервые поймал себя на надежде — мельком, почти неприлично. А вдруг…

Но отец вернулся живым. Пьяным. Избитым. И весь накопленный гнев принёс домой.

Сунь Сян до сих пор не мог лежать на спине. Всё тело ныло, ломило, словно сбросили с высоты и не собрали. Он смотрел на сломанную трость, прислонённую к стене, и с неожиданной теплотой отметил: она оказалась крепкой. Не сломалась сразу.

«Хорошая была».

Теперь стояла в углу, как вещь, утратившая назначение.

В голове вдруг всплыло чужое, насмешливое:

«Великий христианский пророк Сунь Бусян почтил нас своим присутствием. И посох при нём».

Он почувствовал, как губы сами собой поползли в усмешке. Смешно. Настолько, что под рёбрами глухо кольнуло — забытое, детское желание разреветься навзрыд.

Из зала донёсся пьяный голос. Потом загрохотали банки. Раздался глухой удар — отец свалился с дивана.

Сунь Сян напрягся. Быстро убрал шкатулку, встал и протиснулся в угол между шкафом и стеной. Там всегда было тесно. Тьма принимала без условий. Он замер, считая вдохи, чтобы занять сознание, — раз, два, три…

Время тянулось неровно. Он не знал, прошла ли минута или несколько. Дыхание в зале изменилось — стало громче, резче, как у зверя, учуявшего добычу.

Дверь комнаты распахнулась.

— Где ты, чёртов щенок?! — рявкнул отец.

Сунь Сян сжался, и веки захлопнулись сами — рефлекс, выдрессированный годами. Разум отставал на долю секунды, тело уже знало программу. Так делал в детстве, прячась под кроватью, когда за стеной кричали взрослые. Тогда верил, что неподвижность может быть защитой.

— А вот ты где.

Он открыл глаза, но не успел разглядеть отца. Рука вцепилась ему в запястье. Резким рывком выдернул из-за шкафа. Сунь Сян не удержался и упал на кровать, спина ударилась о спинку.

— Опять тебя побили? — сказал отец с насмешкой. — Когда ты уже научишься за себя стоять? Бестолочь. От тебя никакой пользы.

Он махнул рукой, и книги со стола полетели на пол. Бумага зашуршала, что-то хрустнуло — пластиковый корпус калькулятора. Отец смотрел на это с раздражённым удовольствием, как на подтверждение собственной силы.

В груди кольнуло. Новый калькулятор, учебники... Ещё цифры в и без того бесконечном столбце расходов. Глаз дёрнулся снова.

— Работать иди. Я голодный. Ни уважения, ни ума.

Сунь Сян сидел на краю кровати и смотрел в пол. Ждал очередной оплеухи. Тело приготовилось заранее, хотя в голове всё ещё телилась нелепая вероятность, что сегодня обойдётся.

— Чего уселся?! — заорал отец. — Иди жрать готовь!

Сунь Сян вздрогнул, лихорадочно соображая: рис, капуста в холодильнике… Мысль не успела сложиться.

Отец схватил за ворот и швырнул к двери. Сунь Сян не успел сделать шаг. Упал, ударился о пол и на мгновение потерял дыхание — воздух вырвало из лёгких, в глазах поплыли тёмные пятна.

— Ноги не держат? — бросил отец. — Сам виноват, инвалид проклятый. Такой же никчёмный, как твоя мамаша. Родился бы девкой — хоть деньжат бы заработал. Вставай. Чего разлёгся?

Сунь Сян попытался подняться. Руки дрожали, силы в них не было. Мысли, только что выстроенные в хрупкий список дел, рассыпались на несвязные обрывки. В голове шуршал лишь белый шум. Мышцы живота и спины инстинктивно сжались в один тугой комок. Пальцы похолодели, дыхание перехватило — выученный наизусть алгоритм страха. Пьяный отец не человек, а стихия: слепой, нелогичный, разрушительный.

Отец снова схватил и толкнул вперёд. Сунь Сян ударился о стол. Внутри что-то щёлкнуло. Боль пришла сразу, но без локализации — разлилась горячей волной по всему телу. Из груди вырвался короткий звук — не крик, а сбившийся выдох. Он поспешил отползти, опасаясь продолжения.

Отец фыркнул и рухнул на диван. Пошарил по карманам, нашёл сигареты, закурил. Потом проверил банки одну за другой, надеясь, что где-то ещё осталось пиво.

Сунь Сян на четвереньках добрался до стены, упёрся в неё и поднялся. Движение далось с задержкой — сначала откликнулось плечо, потом нога, словно части тела включались по очереди. Он прохромал на кухню и исчез там, стараясь не шуметь.

Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм, и каждый удар отдавался в висках тупым, отмеряющим время стуком. Звук собственного дыхания казался оглушительно громким на фоне пьяной возни из зала. Руки всё ещё дрожали. Он налил воду в кастрюлю, насыпал рис. Поставил на огонь — и в мутнеющей воде увидел, как капля крови с лица растворилась в кастрюле.

Значит, сегодня нос.

Он зажал его ладонями и попытался вправить. Внутри что-то сухо щёлкнуло. В глазах потемнело, слёзы выступили сами, как побочный эффект.

«Завтра будут смотреть, — отметил он, — смеяться».

Глаз дёрнулся. Он терпеть не мог этот тик, заметный, совершенно от него не зависящий.

Просветов не было. Только цифры. Полтора года. Подработка. Учебник. Рубашка. Калькулятор. Короткий, исчерпывающий список.

Он мыл посуду и помешивал рис, время от времени проверяя воду. Движения выходили медленные, выверенные, боялся разбудить последствия.

С коридора донеслись голоса отцовских дружков. Вонь и смешки вползли в квартиру, заполняя её, как дым.

— Пошли играть, — сказали они. — Сегодня ставки хорошие. Может, отыграешься.

В зале громко разговаривали, смеялись, перебивали друг друга, словно старались перекричать пустоту. Сунь Сян слышал их из кухни и сначала различал только интонации — лёгкие, развязные, чужие этому дому.

Помешивал рис и слушал. В каждом смешке угадывалась возможность: уйдут. Он не позволял себе верить, но всё равно ждал.

— Ну что, Сунь, — сказал кто-то. — Пошли, развеешься.

Отец фыркнул. Этот звук Сунь Сян знал лучше любых слов.

— Деньги нашёл? — отозвался другой голос. — В прошлый раз ты быстро сдулся.

Сунь Сян затаил дыхание. Ждал отказа. Ждал вспышки. Ждал, что вспомнит о нём.

— Деньги будут. Не ссы.

Сунь Сян сжал ложку. Не трогай. Только не трогай.

В зале зашуршало. Отец поднялся. Половицы скрипнули под весом. Шаги пошли в сторону кухни. Он подошёл вплотную. Запах пота и перегара ударил в нос. Сунь Сян опустил глаза. Уже знал последовательность дальнейших действий. Ожидание всегда тяжелее исполнения.

— Карманы покажи.

Он послушно вывернул карманы. Несколько купюр легли на стол. Хотел сказать, что чужие. Или — на тетрадь. Или просто — мне нужно. Но слова не обладали стоимостью.

Отец схватил деньги.

— Всё равно тебе тратить не на что, — бросил он. — Сидишь, как мышь.

Сунь Сян кивнул. Внутри стало пусто и тихо. Пять часов у мясных туш. Лёд, кровь, запах кишок, въедающийся в кожу. Всё это теперь зажато в отцовской руке.

«Забирай. Только уходи».

— Ну что, — сказал один из дружков, — пошли?

— Пошли.

Он направился к выходу, потом обернулся.

— Рис не перевари, — сказал он лениво. — Вернусь — проверю.

Дверь хлопнула. Смех растворился на лестнице. Шаги ушли вниз.

Сунь Сян стоял и слушал, пока звуки не исчезли полностью. Только после этого позволил себе выдохнуть. Ноги дрожали. Он сел на табурет и закрыл глаза.

«Ушёл».

Мыслить этим словом казалось странным, опасным. Оно выбивалось из привычной контрактуры дня. В груди, там, где обычно лежал холодный камень, шевельнулось что-то тёплое и слабое. Не доверял этому чувству — мираж, временная анестезия. Но пока оно есть, можно дышать. Просто стоять и слушать, как тикают на кухне часы, и знать: следующие несколько часов — твои.

Он встал, выключил газ и снова помешал рис. Монет больше не было. Зато была тишина.

Этого оказалось достаточно, чтобы дожить до вечера.

Привыкнуть? Нет. К этому не привыкают. Привыкают к вони, к грязи, к вечному «нет денег».

Страх приходил каждый раз заново. Как ледяной душ. Тело откликалось одинаково: мурашки, ком в горле, ватные ноги. Один в один. Значит, не привычка. Константа.

Однажды пытался уйти. Тогда показалось, что достаточно просто не вернуться. Ночевал где придётся, ел нерегулярно и, несмотря на это, чувствовал себя свободнее. Но отец нашёл быстро. Нашёл — и не стал разговаривать.

До сих пор помнил удар. Короткое ощущение полёта и мысль почти деловую, что, возможно, это и есть конец. Второй этаж оказался выше, чем представлялось. Спина приняла всё сразу. Потом пришла боль, от которой темнело в глазах, и страх.

Он лежал и слушал чужие голоса над собой и думал только об одном: почувствовать ноги.

Но поднялся. Потом пошёл. Походка изменилась навсегда. Без трости было трудно. Иногда почти невозможно.

С тех пор не пытался убегать.

Осталась экономика. Цифры не орали. Не били. Жили по правилам. Логичным, иерархичным, предсказуемым. Они вели в одно место — за пределы этого дома. Учебники стали перилами — единственной опорой над пустотой.

Доварил рис, посмотрел на кастрюлю. Есть не хотелось. Тело ныло, помнило каждый удар. Желудок сводило судорогой. Выключил газ, отставил кастрюлю.

Потом взял куртку и штаны и пошёл стирать. Завтра снова школа. Нужно, чтобы высохло. Иначе придётся идти в мокром. По холоду.

Иногда спрашивал себя, как ещё не сошёл с ума. Ответ приходил не сразу, простой и без пафоса: если бы не идея будущего, он бы давно опустел.

Он держался, потому что не видел альтернативы. Цеплялся за мысль, тонкую, как нить в шкатулке, но прочную на разрыв: однажды это кончится.

«Я уйду. Я выберусь. И однажды он не сможет ко мне прикоснуться».



Лю Ань вернулся, когда над районом уже легла густая темнота. Он вставил ключ в замок, но дверь поддалась сразу, словно давно ждала этого толчка, и упала внутрь. Зубы сжались. Закрыл глаза и оперся ладонью о косяк, будто пол ушёл из-под ног.

Слева хлопнула дверь. Лю Ань повернул голову и увидел отца Лин Цинь. Мужчина смотрел на него недолго, без гнева и без жалости, потом опустил голову и ушёл к себе. Этот молчаливый жест ударил сильнее любого упрёка. Лю Аня обдало жаром. Он медленно выдохнул. Шов тянул и ныл. Слабость стояла такая, что даже дыхание давалось с трудом.

Сначала мать, теперь Лин Цинь. Теперь и её родители. Для них он причина, даже если не единственная. Вины достаточно и без слов.

Дверь так и осталась лежать. Не поднять. Словно не дверь это была, а последняя крышка, и сил захлопнуть её за собой не нашлось.

В комнате всё перевернули. Кто-то что-то искал и не заботился о следах. Вещи валялись на полу, стекло хрустело под ногами, шкафы лежали набок, стол проломлен. Но пахло не грабежом, а обыском.

Лю Ань прошёл на кухню. Открыл кран и долго пил, наклонив голову, словно вода могла смыть не только сухость во рту, но и то, что копилось внутри. Тогда заметил на полу клочок бумаги, прилипший к осколку стекла. Почерк узнал сразу.

Он поднял стикер.

«Рис в рисоварке, мясо в холодильнике».

И рядом привычные сердечки, живые, как будто писала впопыхах.

Открыл рисоварку. Рис покрыла сплошная плесень. Густой, мёртвый запах ударил в нос. Сколько его не было? Неделя? Больше? Лин Цинь рассердилась бы, увидев это. В ушах отозвался её заботливый голос, с тем упрёком, где любви всегда больше, чем раздражения.

Лю Ань поставил табурет, сел. В больнице было проще. Там боль оставалась ясной, телесной, объяснимой. Здесь потеря обрела форму, запах, память. Циньцинь больше не войдёт. Не заговорит. Не станет суетиться, будто всё ещё можно исправить.

Он не заметил, как по щекам пошли слёзы. Провёл ладонью по лицу и поднялся. Всю жизнь убеждал себя, что не любил её, что просто привык. Теперь привычка обернулась разорванным сердцем.

За что ей это? Зачем пошла тогда на пустырь? Привела с собой Ли Синьи, надеялась на защиту? Нет. Никто никого не спас. Этот Гном с холодными глазами не спас никого.

От мыслей закружилась голова. Лю Ань прошёл в комнату. Надо было лечь. Врач говорил про обследования, про клинику, про почку. Он слушал тогда, но не верил, что это теперь имеет значение.

Значит, Тяньи — её владение. Людей Синьи. Главы Багряного Феникса. Названия всплывали в голове, как обрывки чужой речи. Словам не верил, но в глубине понимал: она не солгала.

Почему же тогда Лин Цинь не защитила?

Прикрыл дверь, притянул матрас и лёг, не поправляя постель. В комнате всё ещё пахло ею. Даже перевёрнутые вещи не вытеснили этот запах — смесь шампуня, пудры и чего-то ещё, чисто её, неуловимого. Лю Ань смотрел в потолок и чувствовал, как жизнь медленно уходит из тела, тихо, будто по капле.

Что у него осталось? Жизнь? В этом районе жизнь всегда была временной. Здесь убивали всех — рано или поздно. Убили старика Мао. Убили и других, о ком просто не говорили.

Когда вышел из автобуса, не узнал улицу. Рынок замер. Лавки зияли пустотой, а на некоторых дверях белел грубый лист бумаги с нацарапанным иероглифом «поминовение». На некоторых с позорно-ярких красных ворот свисали потрёпанные белые полосы.[1] Видел такое однажды — в те дни, когда пришёл Чжао Минь.

Теперь пришла Синьи.

Она не похожа на Миня. Не суетится, не кричит. Холодная сдержанность, расчётливый ум, тишина. И всё же разницы не чувствовал. Итог всегда оставался тем же. Менялись имена, лица, привычки — пустота оставалась.

«Ты стоишь большего», — всплыл в памяти голос Ли Синьи.

Он усмехнулся беззвучно. Чего большего? Ничего он не стоил. Ни сейчас, ни прежде.

Взглянул в окно. Стекло запотело. И там, в серой влажной дымке, проступил силуэт, написанный когда-то её пальцем.

«520…»

А ниже, чуть размазано, но читаемо:

«1314».

Сердце Лю Аня замерло. Замерло на долгую, оглушительно тихую секунду. Он всегда знал. Глупо, по-детски — знал, что она его любит. Но увидеть это сейчас, когда её нет… Эти дурацкие цифры, её святые символы на запотевшем окне…

В груди что-то порвалось. Воздух вырвался хриплым стоном.

Ань зажмурился, вдавил ладони в глаза, но слёзы хлестали сквозь пальцы, жгли кожу. Он согнулся, затрясся в беззвучных спазмах, пока силы не кончились. Тело обмякло в пустоте.

Мысли рассыпались в прах. Тело, обессиленное, погрузилось в тяжёлый, беспамятный сон. Когда снова открыл глаза, по спине прошёл ледяной озноб. В квартире кто-то хрустел по полу стеклом. Лю Ань сел, прислушался. Шаги прекратились, но чувство присутствия висело в воздухе, плотное, как запах чужака. Поднялся, превозмогая слабость, и вышел в зал.

На пороге, прислонившись к косяку, стоял Сю Ян[2]. Один из его ребят. Лицо серое, под глазами густые тени.

— О, ты вернулся, — сказал тот, без обычной бойкости. — Мы думали, тебя больше нет.

— В больнице был, — отрезал Лю Ань. Голос сел, горло болело. — Со мной порядок. А здесь что?

Сю Ян перевёл взгляд на разгромленную комнату, потом обратно на Лю Аня.

— Пока тебя не было, на район пришли, — начал он, медленно, взвешивая слова. — Люди Гнома. Наших прижали. Сказали сидеть тихо. Не отсвечивать.

Он сделал паузу, сглотнув.

— А потом… потом началась война. Гнома искали другие. Не наши. Чужие. Профессионалы. Местных, кто встал на пути, просто выкосили. Вэй Чэню… с ним разобрались так, что он, наверное, уже никогда не споёт. И всё это… — Сю Ян понизил голос до шёпота, — всё это из-за неё.

Лю Ань не двигался, слушая. Каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в колодец.

— Её не видели неделю. Но её люди везде. И те, кто за ней, Ань… они... как тени. Приходят и уходят, а после остаются только трупы, — парня передёрнуло, как от озноба. — А враги у неё… такие же. Говорят, сожгла кого-то важного. Сама. Пришла и сожгла.

Сю Ян вынул из кармана плотную пачку денег, завёрнутую в газету, и положил на единственный уцелевший угол стола.

— Мы собрали. На похороны Лин Цинь… и других. Тем, кто погиб на пустыре и после. Всё, что смогли. Дальше… дальше мы не можем. Все сидят по норам. Ждут, когда кончится эта мясорубка. И боятся, что следующими будем мы.

— Понятно, — сказал Лю Ань. Голос прозвучал чужим, безжизненным. Опёрся о стену. Стоять было тяжело. — Ты слышал что-нибудь про Багряного Феникса?

Парень резко поднял взгляд, будто тот произнёс пароль.

— Слышал, — коротко кивнул он. — Отец мой… перед смертью говорил, — полез в другой карман, долго рылся и вытащил старую, потемневшую монету с нечётким рельефом. — Говорил, это их знак. Сказал: «Если накроет так, что уже не выплыть — ищи этих людей. Покажи монету. Они помогут», — Сю Ян сжал монету в кулаке, потом разжал ладонь и посмотрел на неё. — А зачем тебе?

Лю Ань протянул руку.

— Дай.

Парень отпрянул, инстинктивно сжав пальцы. Страх потерять последний амулет, последнюю ниточку к легенде о спасении не позволил подойти.

— Я верну, — тихо, но твёрдо сказал Лю Ань. — Мне нужно знать. Она сказала… одна из них. Я должен понять, врёт или говорит правду. Это… единственный шанс.

— Шанс? — сдавленно выдохнул Сю Ян. — Шанс на что? Ты же видел, что она сделала с районом!

— Я видел, — согласился Лю Ань, глядя прямо в лицо. — И видел, что делают с районом без неё. Привычный хаос, ведущий в ничто. Но у неё… есть сила. И если эта сила реальна, если за ней правда стоят Фениксы… то это единственная сила, которая может раздавить таких, как мой босс. И защитить то, что ещё можно защитить. Тебя. Ребят. Оставшихся.

Он сделал шаг вперёд, протягивая ладонь.

— Дай монету. Я пойду к ней. Или подтвердит свои слова. Или… — он не договорил, но продолжение висело в воздухе.

Сю Ян смотрел в глаза несколько секунд, лицо искажено борьбой. Потом, с тихим, неслышным стоном, разжал пальцы. Монета упала в ладонь Лю Аня, холодная и тяжёлая.

— Верни, — не спросил, а приказал Сю Ян. — Это все что мне осталось от отца.

Лю Ань сжал монету, ощущая ребро, впивающееся в кожу.

— Верну.



Ли Синьи закрыла дверь. Звук замка прозвучал не как граница между ней и миром, а как последняя точка в долгом, изматывающем предложении. Тишина квартиры умиротворяла. Она налила кипяток в простую белую чашку, обхватила ладонями и встала у окна.

В тёмном стекле плавало отражение, лицо девочки, в которое вселился старый, усталый дух. Слишком гладкий лоб, слишком прямые брови, слишком спокойный взгляд. Иногда ей казалось, что настоящая кожа осталась где-то там, в прошлом, а эта — лишь качественная, пугающе точная маска.

Приближался день рождения. Мысль, как чужая, всплыла из глубин. Когда-то он пах мандаринами, конфетти и радостью. Теперь просто дата в календаре, ещё одна веха на пути, конец которой она не смела рассматривать. Ей хотелось одного: чтобы в этот день кто-то был рядом просто потому, что хочет.

Но кого звать? Столпов? Лоу Фаня? Он пришёл бы, и его чёрно-белая ясность стала бы ещё одним упрёком её серому миру.

В итоге выйдет как всегда: она, Байхэ и простая еда. Может, Ао Лэтянь. Может, Лоу Фань. Мысль о такой странной, наспех собранной «семье» вызвала что-то вроде улыбки.

В дверь забарабанили, видимо кулаком. Синьи вздохнула. Тело болело, каждая клетка вопила о покое.

«Фань, забыл что-то», — подумала она с наивной, детской надеждой.

Открыла.

На пороге стоял Лю Ань. Бледный, как мел, с впавшими щеками и глазами, в которых выгорело всё, кроме одной последней, отчаянной мысли.

Он ещё не заговорил, но она уже всё слышала. Мелодию. Чистый, пронзительный плач Ди. Слушала этот безмолвный крик и знала с абсолютной ясностью: он пришёл не торговаться. Принёс последнее, что у него осталось — себя. И вручал ей на растерзание или спасение.

Парень молчал, потом рука, дрожа от напряжения или слабости, выдвинулась вперёд. На раскрытой ладони лежала монета.

Анфэнлин[3].

Медь, тёмная от времени сверкнула в свете коридора как предостережение. Узор — стилизованное перо в языках пламени — врезался в память. Откуда? Как? Вопросы пронеслись вихрем, но ни один не дошёл до лица.

— Знакомо? — голос низкий, лишённый всяких оттенков. Голос человека, который больше не боится.

Синьи распахнула дверь шире.

— Входи.

Он переступил порог, не отвёл взгляд от монеты в своей руке, будто это единственная нить, связывающая с реальностью.

— Значит, всё-таки твоё? — не унимался он. — Что она значит?

— Это Анфэнлин, — голос звучал отстранённо. — Она не твоя. Иначе ты бы знал ответ.

— Значит, ты не врала, — заключил он.

Синьи опустила глаза на руку. В груди кольнуло что-то острое и живое — раздражение? Вина? Она вдохнула, и чувство ушло вниз, в тёмный резервуар, где хранилось всё, что нельзя чувствовать.

— Такая смелая была. Всех запугала. А теперь…

— Будешь чай? — перебила она.

Лю Ань замер, сбитый с толку этой банальностью. И в этот миг нерешительности Синьи уже повернулась к кухне. Тогда его рука схватила её за запястье.

Прикосновение было неожиданным. Пальцы обхватили руку хваткой утопающего, нашедшего последнюю доску. Сила в ней была, но и неуверенность, будто боялся, что прикосновение осквернит, сломает что-то хрупкое.

— Ли Синьи… — он начал и замолчал, глотая воздух. Потом выдавил: — Я не хочу никому служить. Мне осточертело это рабство. Но я должен… я хочу понять. До конца.

— Пойдём, — тихо сказала она, позволяя держать. А сами лишь заглядывала ему в глаза. — Выпьешь чаю. И я всё объясню.

На кухне Ань, наконец, снял куртку, повесив её на спинку стула. Чайник зашипел. Синьи села напротив, поставила перед ним пиалу с только что заваренным чаем. Пар струйкой поднимался между ними.

— Спрашивай.

— Что означает эта монета? — он положил её на стол между ними.

— Иногда к нам приходят за помощью, — заговорила она, подбирая формулировку. — Когда больше не к кому. Мы помогаем. Но это не… не бесплатно.

Задержалась взглядом на монете. Для него — кусок металла, загадка. Для неё — пепелище. Запах гари, руки дяди на плечах и монета, тяжёлая и… родная.

— Это знак долга. Пока человек хранит — он должен. Мы помним.

— Эта монета отца Сю Яна. Он умер… Это плата? Его жизнь?

— Нет. Платят по-разному. Деньги, информация, задание, клятва, годы жизни. Если человек умирает, а монета при нём — значит, долг не оплачен. Тогда переходит по наследству. И смысл… меняется.

— Какой? — он наклонился вперёд, и тень ресниц легла на скулы.

— Тогда уже не долг, а ключ к одной бесплатной помощи. В память об умершем. В счёт неоплаченного долга чести. Орден обязан помочь предъявителю. Один раз.

— То есть теперь вы должны Сю Яну?

— Мы должны чести отца Сю Яна. Да. Но после помощи монету заберут. Долг будет закрыт.

Лю Ань долго молчал, впитывая. Взгляд скользнул с монеты на её лицо.

— Значит, ты глава? Ты решаешь?

— Я ещё не глава, — Синьи поправила рукав кофты. — Официально. Сейчас я наследница. Но у меня есть своя задача. Мне не нужны солдаты… И не нужны те, кто пойдёт за деньгами.

Она подняла глаза — внимательно, по-детски прямо.

— Я ищу тех, кому так же плохо смотреть на всё это. И кто не хочет потом… жить с этим.

— И ты думаешь, я подойду? — в голосе прозвучал интерес сломанного механизма к чертежу.

— Уже подходишь. Ты здесь.

Лю Ань усмехнулся.

— Чем вы отличаетесь от Тун Бо? От того дерьма, что топчет наш район?

— Методами? — она покачала головой. — Нет. Грязь одна и та же. Суть? Всем. Тун Бо служил себе и Веерам. Мы воюем с мафией. Я убрала его не из-за тебя, Лю Ань. И пойду дальше, пока не упрусь в стену или в пулю. Ты видел, куда всё катится. Я хочу остановить всё это.

— И зачем тебе я? — спросил, действительно не понимая своей ценности.

— Ты умеешь драться. Но дело не в тхэквондо[4], — отпила чай, смотря на него поверх края пиалы. — Дело в том, как ты дерёшься. Ты защищал слабых, даже когда было глупо. У тебя есть стержень. И ты знаешь цену пустоте, которая остаётся после таких, как Тун Бо.

— Практично, — произнёс он, и в глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — А я что получу?

— Плату. Достойную. И уважение. То, что заслуживается.

Он усмехнулся снова, уже с горькой иронией.

— У меня и без тебя это есть.

— Ты сможешь помочь мне сделать так, чтобы то, что случилось с твоей мамой, с Лин Цинь и другими ребятами… не повторялось, — произнесла имена тихо, но чётко, не отводя глаз. Это был рискованный удар, но сделала его сознательно. — У меня есть деньги. Влияние растёт. Но нет своих. Настоящих, — она сделала паузу, дав словам осесть. — Но должна предупредить. Орден — это не работа. Это судьба. Из него выходят только в могилу. Вступишь — и назад пути не будет. Никогда.

— Я уже в могиле. Меня пугает не это. Меня пугает стать таким же, как они, — Ань смотрел на монету, потом на свои руки, будто видел на них невидимую кровь и пыль разгромленной квартиры. Молчание густело, как смола, в нём копилось решение. — Согласен, — голос огрубел, приобрёл твёрдость. — Но на своих условиях.

Синьи не шелохнулась, слушая его мелодию. Внутри, в самой глубине, где пряталось испуганное, одинокое детское «я», что-то ёкнуло от страха. Но на поверхность вышло лишь внимание.

— Я не буду слугой, — продолжил он. — Я буду союзником. И если ты когда-нибудь… если в тебе проступит хотя бы тень того, кого ты убила… — замолчал, подбирая слова, и нашёл самые страшные и простые: — …станешь таким же, как они. Я убью тебя. Своими руками. И мне будет плевать, что после этого Орден сделает со мной. Могила меня не пугает. Пугает стать тем, из-за кого копают могилы невиновным.

Слова застыли между ними, острые и неоспоримые, как обнажённый клинок, положенный между ними на стол.

Ли Синьи слушала, и странное дело — внутри не сжималось, а, наоборот, расправлялось, будто давно ожидаемые тиски наконец сошлись, определив границы. Он говорил об убийстве, а ей было… спокойно. Это не был страх перед угрозой. Это было облегчение от найденного противовеса. Вот он. Не слуга, не наёмник. Страж. Для неё самой.

Парень смотрел на неё, ожидая взрыва, отпора, высокомерия. Но увидел лишь медленный, едва заметный кивок.

— Хорошо, — сказала Ли Синьи, признавая равного. — Это справедливо. Я принимаю условие. Если я сверну не туда — убей меня.

Рука потянулась через стол, подобрала Анфэнлин, ощутила её вес и остаточное тепло. А потом положила в его ладонь.

— Но учти, Лю Ань, теперь ты мой подручный, — сказала уже проще.

Потом добавила, после короткой паузы:

— То есть семья. А это… ответственная должность.

[1] Траурные знаки. В Китае белый цвет — цвет траура (в отличие от чёрного на Западе). Иероглиф «поминание» (;, d;o) или просто белые полосы бумаги на дверях лавок означают, что в семье хозяина кто-то умер и бизнес закрыт на время траура. Это визуальный маркер смерти и утраты, проникшей в ткань района.

[2] Сю — фамилия, означает «медленный, спокойный». Ян — «солнце, свет, мужское начало». Имя Ян означает «Солнце».

[3] Анфэнлин — «Тёмная/Тайная печать Феникса». «Ан» — «тёмный, скрытый». «Фэн»  — «феникс». «Лин»  — «приказ, печать, жетон».

[4] Тхэквондо — корейское боевое искусство, широко распространённое в Китае как популярный вид спорта и самообороны.