Чисто русское убийство

Наша встреча с Миленой Турчинской произошла в солнечной Турции, в одном из уютных ресторанчиков с видом на бирюзовое море. Помню, как яркое солнце отражалось в ее удивительно голубых глазах, подчеркивая красоту темных, слегка курчавых волос, гордо обрамляющих высокий лоб. Ее элегантный светло-серый костюм, безупречно сидевший на фигуре, дополняла сверкающе-белая блузка, создавая образ одновременно строгий и женственный. Небольшой, чуть выдвинутый вперед подбородок придавал ей выразительность, а прямой нос завершал гармоничные черты лица.

Но красота Милены была лишь внешним проявлением ее очарования. Она обладала редким сочетанием ясного ума и тонкого, несколько грубоватого юмора, который, как я тогда считал, был просто восхитительным. Ее остроумие искрилось, как солнечные блики на морской воде, и каждый наш разговор был наполнен светом и легкостью. Мы быстро подружились. Обеды вместе превратились в приятную рутину, а иногда мы даже танцевали под звуки живой музыки, льющейся из расположенного неподалеку кафе. Эти моменты были просты, но полны радости и искренности. Именно во время одного из таких обедов, погруженный в атмосферу умиротворенности и взаимного понимания, я осознал, что люблю Милену и хочу жениться на ней. Это не было внезапным откровением, скорее спокойным принятием давно назревшего чувства. Это было похоже на осознание того факта, который я уже давно подсознательно принимал как данность.

В тот момент, когда я смотрел на нее, ничего не изменилось в моей восприятии ее внешности: все те же темные, чуть вьющиеся волосы, яркие глаза, изящный прямой нос и небольшой, решительный подбородок. Но взгляд мой стал иным, более глубоким, пропитанным любовью. В ней было что-то невероятно притягательное, что-то истинно русское, что особенно сильно привлекало меня после трех лет разлуки с родиной.

«Русская до мозга костей», — подумал я, и тут же возникла мысль: «А так ли это? Возможно ли такое совершенство?»

Именно тогда я заметил нечто странное. За все время нашего общения, во время долгих и задушевных бесед, где мы обсуждали все — от наших взглядов на жизнь и будущего до самых незначительных событий, наших друзей и знакомых, — Милена ни разу не упомянула о своей семье, о своем доме. Я рассказывал ей обо всем — она была прекрасной слушательницей, запоминая мелкие детали и искренне интересуясь моими историями. Но о ее жизни я знал удивительно мало. Конечно, я предполагал, что у неё есть дом, семья, как у каждого человека, но отсутствие любых упоминаний об этом насторожило меня. Это молчание, это завеса тайны вокруг личной жизни Милены заставило меня задуматься. Была ли это осторожность, желание сохранить интимность своей жизни? Или что-то более серьезное скрывалось за этой необычной тактичностью? Возможно, она боялась поделиться чем-то болезненным, неприятным или даже позорным? Была ли ее жизненная история настолько сложной, что она не решалась раскрыть ее даже человеку, к которому питала глубокие чувства? Эти вопросы всё чаще возникали в моей голове.

Идеализированный образ Милены, созданный в моем воображении за короткий срок нашего знакомства, начинал трещать по швам. Я понимал, что любовь не должна быть слепой, и что мне необходимо узнать правду о Милене, независимо от того, насколько она может быть неприятной. Я решил начать активно искать информацию, понимая, что любовь требует честности и открытости от обеих сторон. Я начал с осторожных расспросов, стараясь не напугать ее, но постепенно настаивая на искренности в наших отношениях. Разгадка тайны Милены Турчинской стала для меня не просто интересным заданием, а необходимым этапом на пути к настоящему счастью. Ведь настоящая любовь строится не на иллюзиях, а на взаимном доверении и понимании.

Два года и два месяца — долгий срок, особенно когда разлука тяготит сердце. Переписка с Миленой поддерживала меня, но это были письма друзей, полные повседневных мелочей, размышлений о политике, шуток и новостей. В них не было пылких признаний, но за каждым словом, за каждой строчкой чувствовалась глубина наших взаимоотношений, нечто большее, чем просто дружба. Это нежное, растущее чувство, как росток, пробивающийся сквозь асфальт, набирало силу с каждым днем, заставляя мое сердце биться чаще.

И вот, наконец, пасмурный, но удивительно теплый сентябрьский день принес долгожданное возвращение в Россию. Золотистый свет заката, играющий на листьях, легкий, шаловливый ветерок — все это предвещало что-то особенное. Прямо из аэропорта, не дожидаясь, пока усталость возьмет свое, я отправил Милене сообщение: «Только что прибыл. Согласна ли пообедать сегодня вечером в ресторане Кречинского в девять? Викентий». Два часа ожидания превратились в бесконечную череду проверок почты и новостей.

И вот, на сайте mail.ru, среди обычных сообщений, меня окатила волна ледяного ужаса. Заголовок «14 сентября в своей квартире, в возрасте 35 лет скончался Антон Никитин, известный частный детектив…» словно ударил током. Это был *он*, тот самый человек, которого я нанял, чтобы узнать о семье Милены, о ее прошлом, о тайнах, которые она так тщательно скрывала. Информация о его смерти, предоставленная столь сухо и формально, пронзила меня до глубины души. Это чувство было не просто печалью, а скорее ужасом неопределенности. Что теперь? Какие секреты навсегда останутся погребенными вместе с ним? Остались ли какие-то записи? Продолжать поиски или оставить все как есть?

В шесть часов вечера, находясь в доме отца, я получил ответ Милены: «Буду в девять. Милена». Лаконично, без лишних слов, но в этой простоте чувствовалось нечто успокаивающее, словно ангел-хранитель провел черту под моего беспокойстве. Однако, до девяти часов время протекало со страшной медленностью, каждая минута протягивалась, словно вечность. Нервное возбуждение достигло своего пика. Я пришел в ресторан за двадцать минут до назначенного времени, прогуливаясь в ожидании перед входом, постоянно оглядываясь и с тревогой ожидая ее появления. Наконец, за пять минут до девяти, в вертящихся дверях ресторана показалась она.

Встреча с Миленой после столь долгой разлуки стала для меня настоящим шоком. Непередаваемые эмоции, смешанные с радостью и тревогой, захлестнули меня. Мы встретились взглядами, и в этих взглядах я увидел целую историю, нашу историю. Мы быстро и нервно выпили по коктейлю, а затем нашли свой столик. Беседа потоком хлынула из нас, словно мы пытались восполнить утраченное время. Мы рассказывали друг другу о своих жизнях, о том, как мы провели этот долгий период разлуки, детализируя каждый день, каждое событие, словно собирая рассыпанные бусины нашей общей жизни. Мы говорили на русском, языке нашего детства, нашего прошлого, нашего будущего. Воздух сгустился от напряжения, от неизведанности наших чувств. Но в этой атмосфере опасности и тайны скрывалась некая магия, притягательность, которая связывала нас невидимыми нитями. Вечер пролетел незаметно, оставляя после себя горько-сладкое послевкусие неопределенности и надежды.

Смерть Антона Никитина наложила свой отпечаток на наши отношения, добавив к ним нотку тайны и опасности. Что он успел узнать? Какие документы остались? В голове крутились вопросы, ответы на которые я, возможно, никогда не узнаю.

Я поехал к отцу, он был юристом и мне интересно было с ним поговорить.

— Отец, убийцы — какие они?

Старик задумчиво устремил на меня глаза. Мы так хорошо понимали друг друга, что он сразу угадал, к чему я клоню. И поэтому ответил серьезно:

— Понимаю. Сейчас для тебя это важно, очень важно… Убийство близко коснулось тебя. Ты больше не можешь оставаться в стороне.

Меня всегда интересовали — как любителя, конечно, — наиболее эффектные случаи, попадавшие в Отдел уголовного розыска. Но, как сказал отец, я интересовался этим как сторонний наблюдатель, глядя, так сказать, через стекло витрины. Но теперь — о чем гораздо раньше меня догадалась Милена — убийство стало для меня доминирующим фактором моей жизни.

Старик продолжал:

— Не знаю, меня ли надо об этом спрашивать. Я мог бы свести тебя с кем-нибудь из наших придворных психиатров, которые на нас работают. У них все эти проблемы разложены по полочкам. Но ты ведь, как я понимаю, хочешь услышать, что я, лично я, думаю о преступниках, опираясь на мой опыт?

— Да, именно этого я хочу, — ответил я.

Отец обвел пальцем кружок на своем столе.

— Какими бывают убийцы? Что же, иные из них, — по лицу его скользнула невеселая улыбка, — вполне славные малые.

Вид у меня, вероятно, был озадаченный.

— Да, да, вполне, — повторил он. — Обыкновенные славные малые вроде нас с тобой — или вроде Милены. Видишь ли, убийство — преступление любительское. Я, разумеется, говорю об убийстве того типа, какой имеешь в виду ты, а не о гангстерских делах. Очень часто возникает чувство, будто этих славных заурядных малых убийство, так сказать, постигло случайно. Один очутился в трудном положении, другой в чем-то страшно нуждался — в деньгах или в женщине, — и вот они убивают, чтобы завладеть необходимым. Тормоза, действующие у большинства из нас, у них не срабатывают.

Ребенок, тот переводит желание в действие без угрызений совести. Ребенок рассердился на котенка и, сказав: «Я тебя убью», — ударяет его по голове молотком, а потом безутешно рыдает из-за того, что котенок больше не прыгает! Как часто дети пытаются вынуть младенца из коляски и утопить его, потому что младенец узурпировал внимание взрослых или мешает им. Они достаточно рано узнают, что убивать «нехорошо», то есть их за это накажут. По мере взросления они уже начинают чувствовать, что это нехорошо.

Но некоторые люди на всю жизнь остаются морально незрелыми. Они хотя и знают, что убивать нехорошо, но этого не чувствуют. Мой опыт говорит мне, что убийцы, в сущности, никогда не испытывают раскаяния… Это, возможно, и есть клеймо Каина. Убийцы «не такие, как все». Они особенные, убийство — зло, но их это не касается. Для них оно необходимость, жертва «сама напросилась», это был «единственный выход».

— А не думаешь ли ты, — сказал я, — что убийство Никитина связано с какой то тайной из прошлого Милены?

— Сомневаюсь. — Отец с любопытством посмотрел на меня.

События, происшедшие через несколько дней, полностью прояснили ситуацию.

Какое-то напряжение висело в воздухе, когда я через несколько дней вошел в кабинет отца. Старик сидел за письменным столом.

Было видно, что он чем-то сильно расстроен. Из-за его спины мне улыбался старший инспектор Михайлов.

— Если вы не возражаете, я изложу суть дела, — сказал отец. —

Короче говоря, сегодня мне был вручен запечатанный конверт, который сразу же после смерти мистера Никитина было велено переслать мне.

— Когда я вскрыл запечатанный конверт и ознакомился с его содержанием, я решил, что мой долг ознакомить тебя с вложенными в него документами.

Никитин добросовестно выполнил твоё поручение. Но факты, которые он обнаружил, были столь щекотливого свойства, что он, опасаясь за свою безопасность, немедленно переслал их мне. Если бы убийца знал об этом, это знание спасло бы Никитину жизнь. Но, увы…

Итак, Милена в прошлом- порноактриса. Опасаясь, что это разрушит предполагаемый брак, убийца навсегда закрыл рот Никитину. Наш отдел отныне будет заниматься раскрытием этого дела.

Весь мир для меня рухнул. В одночасье, внезапно, непоправимо. Я не мог простить ей её грязного прошлого порноактрисы. Отвращение овладело всеми моими чувствами и затмило голос рассудка, что прошлое остаётся в прошлом, и люди меняются. Весь мир рухнул. Порнокассета с её участием стала последней каплей. Я знал, конечно, что она работала раньше… «моделью», как она неуклюже выражалась, но глубоко в душе отрицал, умалчивал, предпочитал верить в придуманную идеальную картину. Эта кассета растоптала мой самообман в пыль. Отвращение — не просто слово, это было физическое чувство, тошнотворная волна, которая прокатилась через меня, оставляя после себя пустоту и жгучую ненависть. Я бросил телефон на пол, резкий звук разорвал тишину квартиры. Её вещи, до этого казавшиеся уютными и родными, теперь просто вопили о её прошлом. Каждая бумажка, каждая безделушка казалась запятнанной чем-то нечистым, напоминая о тех сценах, что мелькали в моей голове, преследуя с упорством навязчивого кошмара. Я начал сломя руки выбрасывать её фотографии, письма, сувениры — все напоминания о нашей совместной жизни летели в мусорный мешок, как ненужный мусор. Мы встречались год. Год прекрасных моментов, нежности, любви, которую я теперь считал лживой. Её улыбка, её смех, её нежные касания — все это теперь касалось не меня, а того человека, которого я никогда не знал, того, кто скрывался за маской милой и невинной девушки. Гнев накатывал волнами, заглушая голос разума, который шептал о прощении, о том, что люди меняются, что прошлое должно остаться в прошлом. Но я не мог услышать его, заглушенный бурей негодования. Я проводил бессонную ночь, бросаясь с боку на бок, перебирая в голове все наши встречи, ища подтверждения своим сомнениям. Каждый её взгляд, каждое её слово, каждое её действие теперь получали новый, отвратительный смысл. Я представлял её в тех сценах, из кассеты, и от этого меня сжимало в железных тисках отчаяния. Утром я понял, что не могу больше жить с ней. Взяв свои вещи, я ушел, не оставив ни слова, ни объяснения. Не оставил ничего, кроме пустоты и разрушенных надежд. Я убегал от того, чего не мог простить, от того, что растоптало мою веру в любовь, в честность, в чистоту отношений. Я убегал от себя, от своей неспособности простить и понять, от того бессилия, которое охватывало меня все сильнее с каждым прошедшим часом. Мир рухнул, и я остался один, с разбитым сердцем и горькой правдой, которая казалась несправедливой и невыносимо болезненной.

Никитин сам себе вырыл могилу, пытаясь шантажировать Милену. В надежде получить лёгкие деньги, он потерял свою жизнь. Жизнь, которую не измеришь всеми богатствами мира. Ведь если ты жив, деньги и слава ещё могут прийти к тебе, смерть же- это конец всему. Никитин, всего лишь тень человека, которого когда-то знала Милена, лежал на холодном, сыром асфальте. Его глаза, остекленевшие и пустые, смотрели в беззвездное небо. Шантаж, эта жалкая попытка обогатиться за чужой счёт, обернулся для него трагическим финалом. Он не рассчитал. Он не учёл, что Милена, несмотря на видимую хрупкость и мягкость, обладала стальной волей и не боялась грязи. Его угрозы, записанные на диктофон, превратились в улики, а его жажда наживы — в смертный приговор. Полиция прибыла быстро. Офицеры, освещая место происшествия резкими лучами фонарей, заметили следы борьбы — разорванную одежду, рассыпанные бумажки с вырванными из блокнота страницами, и сам диктофон, лежащий рядом с безжизненным телом Никитина. Один из офицеров, опытный следователь с проницательным взглядом, обнаружил на асфальте небольшую, но заметную царапину на руке Никитина. Это был не след от удара, а след от когтя — глубокий, резкий, с явными повреждениями тканей. Это наводило на мысль о возможном участии в смерти Никитина кого-то ещё, кого-то с необычайной силой и скоростью.

Милена, в своём доме, сидела в кресле, держа в руках чашку горячего чая. На её лице не было ни страха, ни раскаяния, только глубокое усталость и холодное безразличие. Она знала, что Никитин получил то, чего заслуживал. Её шантажировали не первый раз, но Никитин перешёл черту. Его угрозы касались не только её денег или репутации, но и самого драгоценного — её будущей семьи. Она действовала решительно, но не лично. Она наняла человека, профессионала своего дела, человека, который работал в тени, человека, которого Никитин никогда бы не подозревал. Этот человек, бывший офицер спецназа, был быстрым и бесшумным, как призрак. Он использовал свои навыки, чтобы нейтрализовать Никитина, не оставляя следов своего присутствия, кроме этой незначительной царапины. Он не убивал, но нанёс Никитину серьёзные травмы, несовместимые с жизнью. Эта царапина, увидев которую следователь понял, что дело сложнее, чем казалось сначала. Он знал, кто за этим стоит, но доказать его причастность будет крайне трудно. Милена была умна, а её человек — профессионал. Расследование затянулось, но в итоге полиция так и не смогла найти никаких доказательств против Милены. История с Никитиным осталась неразгаданной загадкой, напоминая о том, что в этом мире есть силы, которые действуют вне досягаемости закона, и что жажда легких денег может привести к краху не только финансовому, но и к краху самой жизни. А Милена, глядя в окно, думала о том, что жизнь бесценна, но иногда некоторые люди заставляют задуматься о том, стоит ли ей так дорожить. Ведь Викентия она всё равно потеряла..