Проклятые Асами

Сначала пришёл запах пепла. Он всегда просачивался первым — до звуков, до света, до воспоминаний о снах. Горький, сухой, тёплый и родной. Вулканический пепел отличался от обычного пепла, оставляемого все поедающим огнем. Он был более терпкий, более насыщенный. Калиста медленно приоткрыла глаза, прислушиваясь к утренним шорохам кратера. Тихий треск, легкий скрежет и негромкое пение пролетающих мимо птиц.
Снаружи дышала земля. Это дыхание было едва уловимым – дрожь в воздухе, теплая пульсация под ступнями, слабое шипенье, когда росинки испарялись с камней.
Тонкие лучи света проникали сквозь щели в навесе, сотканном из застывшего лавового стекла и пёстрой ткани. Над ней свисали сухие травы, обереги и ленты с молитвами — всё, что должно было защищать от дурных духов и плохих снов. Но духи, если и были здесь, давно перестали казаться злонамеренными. Они просто... были. Как жара. Как вулкан под ногами.
— Калиста! — оклик прозвучал резко и близко. Рун, ее отец, нередко просыпался раньше дочери и обычно очень наигранно ворчал, по поводу ее долгого сна, — Ты проспала утренний жар!
Девушка села, откидывая в сторону легкое одеяло, под которым ночью пряталась от прохладного воздуха, протирая глаза, и не сразу поняла, что в жилище уже светло. Ветерок с запахом серы коснулся её щёк — предвестник зноя, который каждое утро просыпался вместе с кратером. Серые бусины на входе покачнулись, начиная звенеть.
— Я не спала, — соврала она, потянувшись. — Просто лежала с закрытыми глазами.
Рун фыркнул. Его ноги — босые и закопчённые — оставили следы на глиняном полу, когда он вышел обратно на улицу. Калиста, лениво нацепив по верх молочной рубахи зеленое льняное платье, последовала за ним. Солнечный свет ослепил её на миг, и она зажмурилась, чувствуя, как от камней поднимается знакомое дыхание земли. Небо окрасилось в тускло-золотой, с проблесками медного света и багряными тенями, будто солнце не поднималось, а вырастало из глубины земли, едва касаясь мира своей медной ладонью.
Ашхейм — их родина, их ловушка, их крепость — не знала понятий “утро” и “вечер” в привычном смысле. Здесь время определялось по жару. Утренний — мягкий и терпимый, когда можно было собирать воду в углублениях скал. Полуденный — невыносимый. Вечерний — тревожный, когда над кратером поднималась мгла, а в темноте просыпались те, кого даже старейшины боялись называть.
Сладко потянувшись, Калиста окинула теплым взглядом свою деревушку. Большой кратер, от некогда великого вулкана, заставлен небольшими деревянными домиками. Люди, словно насекомые, суетливо носились по узким улочкам. Кто-то нес подношения к статуе их бога, кто-то шел к главному залу, дабы позавтракать, кто-то учил детей балансировать на скользких каменных плитах, чтобы с юных лет они чувствовали дыхание земли — будто бы и вправду можно подружиться с вулканом, если лишь знать, как правильно на него ступать. Над крышами, обмотанными в шкуру горного зверя и отполированными пеплом, вился дым: то ли от завтраков, то ли от ароматических трав, призванных умиротворить духов. А где-то, у подножия одного из склонов, где черный камень отдавал остатки ночного холода, слышался звон — кузнецы Ашхейма уже трудились, закаляя лезвия в пепельной воде.
Калиста сбежала босиком по ступеням, вырубленным прямо в скале, ощущая, как тёплая порода будит её тело, гонит остатки сна прочь. Найти среди жителей Ашхейма человека в обуви, практически невозможно. Многие ходили босиком по теплым и горячим камням, но старейшины изредка носили кожаные ботинки, с меховым верхом и старыми рунными камнями для защиты.
— Калиста! — снова донёсся голос отца. Теперь он звал не раздражённо, а с оттенком настороженности.
Она обернулась, отворачиваясь от рассматривания вырезанной в стене статуи бога хитрости и обмана Лока, заметила, что отец стоит у края смотровой платформы, вглядываясь за пределы кратера, где за зигзагообразными стенами вулкана простирались туманные дали — земля чужаков, незнакомых племён, давно ушедших прочь от огненного сердца.
— Что там? — спросила она, подойдя ближе.
Рун долго молчал. Потом медленно, словно пробовал слова на вкус:
— Дым. За северным гребнем.
Калиста нахмурилась. Дым был привычным явлением в Ашхейме, но не там. Северный гребень — это граница. За ней начинались земли, где ходили рассказы, а не люди. Где жили те, кого называли иначе. Племена воды, племена ветра, племена кости и луны.
Только некоторые из племени пепла имели право выходить из кратера, за пределы хребтов. Лишь отличенные воины, уходившие за новыми знаниями, оружием, или редкими дарами земли, могли пересекать дымные границы Ашхейма. Их называли Шагнувшие Вне. Калиста всегда слушала истории о них, затаив дыхание — покрытые шрамами и украшениями из стекла и кости, они возвращались другими: молчаливыми, пронизанными дальним взглядом, будто внутри них жил ветер чужих земель. Иногда — не возвращались вовсе. Они говорили о разных чужаках, о их традициях и обычаях. Иногда описывали жестокость других племен.
 Детям было запрещено туда ходить, но иногда, под покровом ночи, Калиста выбиралась из кратера через небольшую расщелину и уходила в лес. Там в самой глубине леса, стоял покосившейся от времени дуб, в дупле которого девушка прятала свой блокнот, в котором записывала ночные видения богов.
 Первым и единственным чужаком которого увидела Калиста стал торговец Мейлан. Пожилой мужчина с тонкой серебристой бородой, большими черными татуировками на руках и уродливым длинным шрамов через все лицо.  Из-за этого шрама он был слеп на один глаз, а часть рта не открывалась.
— Что это?.. — прошептала она.
— Это могут быть Шагнувшие… или торговец Мейлан. — предположил Рун, недоверчиво вглядываясь в возвышающейся к верху дым. Казалось провидец ждал плохих вестей из-за границы.
— Я слышала ночью завывания пса. — тихо поделилась ночным видением девушка, вглядываясь в напряженный профиль отца. Слегка смугла от постоянной жары кожа покрылась небольшой паутиной морщин, а темные как смоль волосы начали светлеть.
— Да, я тоже. — мужчина коротко кивнул, — Кто-то уйдет к Хель.
День только начинался, когда с восточной стороны кратера, по извилистому ручью, сопротивляясь с ветром, вплыл драккар Мейлана — длинная, обмотанная чешуей из рыбьих шкур и тонких дощечек лодка, что плыла чисто на усилиях своего владельца. Два весла в своеобразном ритме поднимались и опускались, подкидывая в воздух капли воды. По бокам свисали амулеты из ракушек, а ткань на парусе была выкрашена в цвета воды — мягко переливалась сине-зелёными волнами.
Дети и подростки с восторженным визгом сбежались к торговцу ещё до того, как он успел соскочить на землю. Его драккар всегда полный затейливых фигурок, необычных кушаний и украшений всегда привлекал много внимания у жителей таких отдаленных племен как Ашхейм. Молодые невесты искали там резные медальоны и ремни, что должны были украшать их платья, мудрые матери и жены покупали игрушки детям и иногда необычные вина. Для Калисты мужчина всегда откладывал чернила и перья, чьи-то чертежи и выкройки одежды.
— Спокойнее, спокойно! — смеялся Мейлан, размахивая рукой, — Всем хватит!
В ту же секунду на главной площади появились столы, устеленные потрепанными циновками. На столах быстро появились чудеса: стеклянные бусины, меняющие цвет от тепла рук, сушёные фрукты, пахнущие солнцем, пузырьки с солёным воздухом и диковинные музыкальные инструменты, звучащие, будто морской прибой.
Калиста наблюдала за всем с прищуром, прислонившись к деревянному столбу. Сама она подходила к Мейлану редко — не хотела столкнуться с навязчивыми вопросами, которыми Мейлан буквально сыпал. Чаще всего он спрашивал про мать девочки, изредка упоминая ее схожесть с племенем Кальдир. Матери Калиста не знала, да и отец обычно не рассказывал про нее, лишь изредка, в особо печальном и отрешённом состоянии упоминал о ее невероятной красоте и о том, как сама Калиста похожа на нее.
В это время взрослые собирались в тени у главного зала. Рун, Кальбрин и ещё несколько старейшин слушали Мейлана, который, наконец, отдышавшись, откупорил бурдюк и сделал глоток.
— Весна ранняя, — сказал он, — Льды тают быстрее, чем обычно, и это добрый знак. На юге, у подножия Ветровой гряды, начали цвести лекарственные травы, которых не было три зимы подряд. Потоки между племенами открыты. Мы слышали, что даже Стьенгар готово говорить.
— А что Кальдир? — выждав пару минут, спросил Рун.
— У них все без изменений. — легко отмахнулся торговец, забирая у рыжего мальчишки пару медных монет. До этого спокойное, даже умиротворённое лицо мужчины исказила лукавая ухмылка, — Месяц назад, когда я посетил их, то попал на праздник. У их вельвы и ярла Ульвара родился наследник, а ее дочурку замуж выдали за лучшего воина их племени. А что тебя так интересует в их жизни?
Рун огорченно нахмурился, но ничего не ответил, отвернувшись.  Калиста, поймав на себе тяжелый взгляд отца тут же повернулась к столу, с интересом рассматривая зеркало. Небольшое круглое зеркальце, что легко помещалось в ладони, было украшено витиеватыми узорами в виде дракона. Калиста чуть нахмурилась, вглядываясь в свое отражение: овальное, практически кукольное личико с резкими скулами, прямой нос со слегка вздернутым кончиком, усеянный мелкими веснушками, тонкие губы, большие огненно-карие глаза и золотистые вьющиеся волосы, украшенные костяными бусинами и грубыми зелеными нитками, что обвивали прядь волос.  Внешностью Калиста не походила ни на кого из своего племени, слишком уж бледной была ее кожа и волосы.
— Калиста, Калиста. — чей-то противный скрипучий голос вырвал блондинку из раздумий. Проморгавшись, Калиста подняла взгляд от сжатого в ладони зеркала и повернулась в сторону. Перед девушкой, сверкая лукавой улыбкой стоял кузен. Флоки, неусидчивый мальчишка с манией величия, в скором времени должен стать ярлом, вместо своих родителей.  Парень, как всегда, держался самодовольно: руки на поясе, подбородок высоко поднят, подбородок остро выступает, как у его матери, и тот же прищур, как будто он всё знает наперёд. Калиста молча спрятала зеркальце в складки юбки и смерила кузена холодным взглядом.
— Что на этот раз? — ровно спросила она, не желая играть в его привычные издёвки.
— Я слышал, ты опять лазала за холмы, к старому дубу. И одна, как всегда. — он сощурился и покачал головой с наигранным сожалением. — Отец говорит, такие как ты — одиночки, потому что им есть, что скрывать. Например, тёмную кровь. Или зов мёртвых.
Калиста не ответила. Говорить с Флоки было всё равно что кидать слова в ледяную расщелину — исчезают без следа. Но в груди закипало — не от обиды, а от усталости. От того, как часто ей приходилось выслушивать подобное. Она знала: если он уже завёл разговор, значит, хочет сделать сцену, в которой не однократно подчеркнет отличительные черты внешности сестры.
— Или ты просто хочешь казаться странной? Чтобы Мейлан откладывал тебе побольше игрушек? — Флоки сделал шаг ближе, — Ну давай, скажи всем, что ты не такая, как все. Покажи им своё особенное зеркало. Может, оно тоже говорит с тобой?
На этот раз Калиста усмехнулась. Тихо, чуть слышно, но с упрямым блеском в глазах. Она шагнула к кузену так близко, что между ними остался всего один вдох.
— Говорит, — прошептала она. — И знаешь, что оно мне сегодня сказало, Флоки?
Тот непроизвольно отпрянул, но быстро вернул ухмылку.
— Что ты, наконец, выучишься разговаривать со своим отражением?
— Что в ту ночь, когда твой отец уйдет в царство Хель, ярлом племени Ашхейм станешь не ты, а Инг.
Флоки скривился, что-то буркнул и, недовольный вниманием окружающих, поспешил скрыться среди торговых прилавков. Калиста осталась стоять на месте — спина прямая, руки спокойно скрещены за спиной. Она знала, что все видели этот разговор. И она знала, что вечером отец скажет: «Ты снова делаешь из мухи дракона». Видела краем глаза как Инг, брат – близнец Флоки, что был чуть меньше, чем брат и слабее, тепло улыбнулся ей.




Глава 2
Днём Калиста помогала отцу в его небольшом, но глубокоуважаемом деле: он был провидцем, хранившим не только тайны рун, но и целительные зелья, редкие камни, настои и порошки, добытые с риском из самых диких мест. Жители Ашхейма тянулись к их дому, с разными просьбами и жалобами. Кому-то были нужны отвары, а кому-то рунные камни. Калиста, по большой части занималась созданием отваров.
Отвар от головы, от живота, мазь от ожогов, пучок сушеных трав для подношения… днем их дом превращался в лавку, полную прекрасных ароматов, забавного бульканья и шипения котелков, рассказывающих байки клиентов, что смиренно ожидали свой отвар.
 Её тонкие, но сильные пальцы быстро перебирали мешочки с засушенными корнями, раскладывали по глиняным блюдам толчёный уголь и голубую соль из пещер клана Камня. Она знала, где хранятся травы от головной боли, от сухой лихорадки, какие отвары использовать в холодные ночи и какие не давать никому без совета отца.
В тёплые часы, когда дым от очагов поднимался прямо в небо, Калиста выходила за ворота, чтобы забрать старые и уже сухие пучки с травой, что высыхали на палящем солнце или на разгорячённом камне у священных гейзеров. Иногда она позволяла себе задержаться у извилистой речушки, илистое дно которой можно было рассмотреть с берега и послушать сплети других девиц. Ближе к вечерам, в дни когда приезжал торговец Мейлан, Калиста, вместе с отцом носили ему полные корзины с дарами и лекарствами, за которые всегда получали один или два кожаных мешка с монетами.
Так, за делами, днем за днем проходила вся жизнь вельвы. Спокойная, полная достатка жизнь текла своим чередом. Иногда отец разрешал девушке взять в руки слишком большой и тяжелый двуручный меч и потренироваться на нем. Но главное, к чему Калиста готовилась с детства и с трепетом ждала каждый месяц, особенно месяцы жатвы или кровавые месяцы— ритуал мольбы Локи, бога хитрости и огня. Он проходил в тишине, среди красных скал за хребтом, туда вела тропа, о которой знали только избранные.
***
Калиста вымыв руки в талой воде, обвязала запястья красной шерстяной нитью и надела на шею амулет в виде лисьей лапки. Собирала жертвоприношение, на плоской, когда в дом зашел Рун, тепло улыбаясь дочери. В руках он нес большую каменную чашу с пеплом.
— Ты готова?
— Практически. — Калиста трепетно положила в чашу жертву: засушенную бабочку и кусочек янтаря, — Все, можем идти.
— Хорошо.
Сумерки ложились на Ашхейм. Воздух был неподвижен, как перед грозой, но зловещих туч не было — только багровое небо и запах пыли. Калиста шла за отцом, ступая босыми ногами по тёплым камням, уже знавшим их шаги. Молчание между ними не тяготило — оно было частью обряда. Извилистая дорога уходила назад, где оставался след от некогда горящей лавы. Ее закрывала не богатая растительность, демонстрируя огромную силу духа и воли, раз смогла вырасти в условиях постоянных перепад температур и пробила себе путь сквозь практически каменную землю.
— Сегодня особенная ночь, — сказал Рун, не оборачиваясь. — Солнце склонилось низко, а лисы в лесу воют раньше, чем обычно.
Калиста кивнула. Она знала, что это означает. Локи слушает.
Тропа вывела их к чаше среди красных скал — будто сама земля выжгла себе сердце, оставив его открытым. Здесь они делали это каждый месяц. Здесь горел огонь, которого не касался дождь.
— Готова? — тихо спросил отец.
Калиста не ответила. Просто встала у пепельного круга, поставила свой посох вертикально, коснулась его лбом. На губах — солёный привкус. Склонив голову, она начала говорить:
— Локи, странник и смехотворец… Ты, что шепчешь в ухо героям, и рвёшь их пути… Ты, что скрываешь правду в игре слов и даруешь свет в самый мрачный час… Услышь меня.
Слова шли медленно, но уверенно. Огонь, разожжённый от кремня, затрепетал, поймав багрово-оранжевый отблеск в её глазах. Рун бросил в пламя пучок сушёного папоротника, затем кристаллы из ледяной пещеры — те потрескивали, будто кто-то смеялся в глубине пламени.
Калиста опустилась на колени. Ладони её раскинулись по сторонам, как у тех древних женщин, чьи тени, по преданию, навсегда запечатлелись на скалах. Она не просила защиты, не взывала о милости. Только говорила:
— Пусть мой ум будет быстр, как твоё пламя. Пусть язык не обманет, но укроет. Пусть хитрость моя будет доброй, но сильной. Веди меня, Локи, не как дитя, но как соратницу.
Отец молчал, стоя чуть в стороне, и только его синие глаза — полные печали и гордости — смотрели на дочь, как смотрят на огонь, что уже не удержать в очаге. Он пророчил своей дочери великую жизнь вельвы, которую будут почитать и любить, к чьим словам будут прислушиваться и с трепетом относиться к видению.
Когда ритуал закончился, дым растянулся по темному небу, а смех в огне прекратился, оставляя после себя звонкую тишину, Калиста поднялась. С камней уже поднимался тёплый ночной пар, и казалось, будто тени вокруг двигаются быстрее, чем нужно.
— Умница. — негромко сказал Рун, когда они тронулись в обратный путь.
Ночь сгущалась темными красками на небе, деревня погрузилась в спокойную дремоту. Никто не заметил, как девичья тень выскользнула в расщелине у извилистой речушки, чуть не намочив подол длинного платья.
Калиста медленно ступала по хрустящему снегу, сильнее кутаясь в свой тонкий плащ. Лес был местом отдыха и отрады от мира сего. Слишком тихо и пусто, чтобы мысли могу спутаться от чьего-то дыхание или шагов. Припорошённая снегом дорожка вела девушку к старому дубу, что раскинул свои ветви над поляной, а корнями взрыхливал землю, словно великое древо Иггдрасиль. Большая крона раскинулась на всю поляну, словно удерживала на себе девять миров, а могучие корни расползались в три разные стороны: Хель под одним, под другим исполины и люди под третьим.
Калиста замерла между двумя корнями, опускаясь в полном уважении поклоне. Поклоне Богу ложи и обмана, поклоне его детям. Нету среди людей Ашхейма человека, кто не знал бы их истории, даже маленькие дети могут рассказать о том, как Локи, побрат Одина, спас их предков от неминуемой гибели, насланной Асами. На потрескавшейся от времени и холода, на объединенном стволе дуба, слегка припорошенные снегом, можно различить искусство вырезанные руны. Руна защиты, руна Бога — их Калиста вырезала сама, после первого видения.
Всё было обыденно — и треск огня в далике, и снег на массивных ветвях, и то, как лунный луч лениво падал на землю, сквозь тонкие ветки, замирая в причудливых формах. Но внезапно этот луч дрогнул. Стал как будто живым. Он вытянулся, завибрировал, и… мир оборвался.
Калиста не потеряла сознание — наоборот, почувствовала всё слишком ясно. Тело застыло, но разум словно выпал из времени. Её взгляд потемнел, но не в слепоте — это была ночь. В ушах раздался громкий звон, прерываемый чьим то тяжёлым, полным боли голоса. Голос, что звал её по имени, сливался с зовом реки, земли становясь причудливой песней. Калиста, запрокинув голову голову к небу, распахнула глаза. В нос ударил одурманивающий запах крови.
Огромное поле — изломанное, как треснувшее зеркало. По нему шли армии. Без счёта. В одном углу — фигуры в белых одеяниях, что несли герба с серебряными змеями. В другом — вопящие сущности из огня и дыма, с глазами, пылающими, как вулканы. Между ними — трещина в самой земле, зияющая пропасть, из которой вырывались образы: дети, старики, силуэты богов… и среди них — Он.
Локи.
Не в цепях, не в пламени, не смеющийся. Серьёзный. Величественный. Он стоял посреди хаоса и держал что-то в руках — будто осколки мира. Его глаза встретились с её. Он не говорил. Но голос прозвучал внутри неё:
«Когда мир треснет… ты, вёльва и конунг — станете мостом. Неси с честью мою метку.»



Глава 3
В ушах звенело, словно от шаманского бубна, которым иногда пользовался отец. Воздух налился свинцом, руки ломило, а глаза предательски жгло.
Болезненный стон сорвался с искусанных губ, когда Калиста, с трудом села на кровати. Как она оказалась дома и в своей кровати, девушка не помнила. Открыв глаза, девушка медленно поворачивая голову, осмотрела комнату. Все было так же, будто никакого видения и не было, будто это был обычный сон. Только, разве от обычного сна с рук льется кровь?
— О, очнулась, — противный голос старшего братца раздался где-то сбоку.
Калиста, тяжело моргнув, медленно подняла голову и мутным взглядом уставилась на самодовольную физиономию Флоки. Тот даже не удостоил её прямым взглядом — стоял у стены, глядя в небольшое медное зеркало, и с серьёзным выражением лица поправлял свои нелепые косички. Воины действительно часто заплетали волосы, вплетая в них рунные камни, зубы зверей или охотничьи талисманы — только вот Флоки, похоже, решил, что две толстые, короткие косы с разноцветными бусинами и вовсе делают его старшим друидом или каким-нибудь полубогом.
— Понравилось лежать без сознания на снегу? — усмехнулся он, откинув одну косу за плечо. — Или ты решила, что раз поклоняешься Локи, то снег тебя греть должен?
Калиста лишь нахмурилась. Губы дрогнули, но она промолчала, зарываясь подбородком в мех одеяла. Он всегда умел доводить её до точки, даже когда она не могла говорить в полную силу. Но прежде чем она нашлась с ответом, в комнате появилась тень — отец подошёл к ней, сдержанный и строгий, с чашей тёплого настоя в руках.
Флоки фыркнул и вышел, бросив на ходу:
— Только не забудь — в следующий раз, если решишь валяться в снегу в одиночку, поставь хотя бы табличку: "Не трогать. Пророчествует".
— Да или ты к Одину! — в сердцах воскликнула девушка, разъярённо сжимая кулаки. Левая рука заныла, кровь хлынула с новой силой, пачкая рукав светлой льняной рубахи.
— Унке испугался за тебя. — в звенящей тишине голос Инга звучал громче чем обычно, чем он обычно говорил. Кажется, он сам испугался своего голоса, неприятно поезжившись то ли от подавшего прохладного, ночного ветра, то ли от тяжёлого баритона.
— Уверена отец уже придумал для меня наказание. Или ваша матушка помогла. — буркнула Калиста, задирая рукав. Предплечье стягивала пропитавшаяся кровью повязка из лоскута ткани. Не раздумывая, блондинка стянула повязку, роняя кровавую ткань на глиняный пол. Рядом с кроватью, на полу растиралось мокрое пятно, по всей видимости от сапогов девушки, чьи носы торчали у изножья кровати.
— Да нет. Унке сказал, что ты не просто так упала. Но они весь день распрашивают до Ерма.
Калиста недовольно фыркнула, разглядывая вырезанную на руке метку. Спираль, с тремя огненными лозами, сплетающимися в центра. У каждой лозы точка. Око.
— Ну наконец-то очнулась! — в комнату влетел добродушный голос, и вслед за ним — сама Фригг.
Она пахла дымом, тёплым тестом и сушёными травами, а в её руках уже была простыня и небольшой мешочек с перевязочными средствами. На ней было всё то же тёмно-красное платье с вышивкой по подолу, и на груди висел амулет — старый, потемневший от времени, но явно любимый. Мелкие косички в её русых волосах были перехвачены шнуром, и вместе образовывали ту самую длинную, тяжёлую косу, будто верёвку, что держит её силу и терпение.
— Что ты себе думаешь, девочка? — на ходу пробормотала она, опуская свёрток на край кровати и берясь за кружево на рукаве Калисты, который девушка быстро одернула обратно. — На снегу лежать, да ещё с такими ранами! Чуть раньше нашли бы — могло б хуже быть. Ну, Флоки-то тебе уже всё высказал, я уверена, — с оттенком иронии в голосе добавила она, — только вот не он тут знахарь.
Калиста чуть выпрямилась, позволив тёте стянуть промокшую от крови ткань. Та лишь покачала головой и что-то пробормотала себе под нос — возможно, молитву, возможно, ругательство.
— Руна позвал Флоки. Он знает, что ты видела, — добавила Фригг уже тише. — И если ты скажешь, что это не был обычный сон — я тебе поверю.
Калиста вздрогнула, но кивнула, вцепившись пальцами в край одеяла. Тепло Фригг хоть немного оттаивало ей сердце, но язык всё ещё не слушался. Её трясло, словно от лихорадки, но, казалось, тётушка и это понимала, потому и не давила.
В этот момент в дверях появился высокий, худощавый силуэт. Рун. Ветер с улицы трепал края его дорожного плаща, под которым поблёскивал амулет на кожаном шнуре. Суровое лицо, тень от капюшона, и глаза, что будто насквозь видели. Он ничего не сказал, рассматривая дочь печальным взглядом, будто видел её насквозь.
— Ты можешь идти. — его голос был на удивление сух и отстранен. Калиста неосознанно вздрогнула. Инг, бросив короткий взгляд на сестру вышел из комнаты. В след ему звенели стеклянные бусины в дверях.
— Прости, пап. — Калиста тяжело выдохнула, опустив плечи и голову. В горле застрял ком, каждое слово давалось с трудом.
— Я не могу винить тебя, за то, чего ты ещё не понимаешь. — мужчина откинул капюшон, медленными, шаркающими шагами подхода к кровати.
— Стоит винить за то, что сбежала. — Фригг, смерив его недовольным взглядом, разматывала новые лоскуты ткани, — Но и это дело поправимое. Главное, что ты вернулась. Целая, более-менее.
Она аккуратно прижала чистую ткань к кровоточащей отметине на руке Калисты, и та снова вздрогнула, стиснув зубы.
— Я… я не хотела сбегать… — едва слышно пробормотала Калиста, — Просто… оно зовет.
— Ты же не отпустишь ее? — в лазах Фригг стоял животный ужас, — Не отпустишь ее в ряды Шагнувших?
Рун не ответил сразу. Он опустил взгляд на дочь — на её побледневшее лицо, на тень под глазами, на пальцы, вцепившиеся в одеяло, как будто в последнюю нитку, удерживающую её в этом мире. Казалось, он борется с чем-то внутри, с какой-то невидимой тяжестью.
— Она уже сделала шаг, — наконец сказал он. Голос звучал ровно, почти без эмоций, но в нём ощущалась трещина. — Метка… не просто ожог, Фригг. Она пробудилась. А это значит — зов будет только сильнее.
Фригг резко обернулась к нему:
— Ты знал? С самого начала знал, и молчал?
— Подозревал, — глухо ответил он, — Но надеялся, что не сейчас. Что будет время… подготовить. Уберечь.
Калиста посмотрела на него снизу вверх, глаза её блестели от слёз, но слёзы так и не скатились по щекам.
— Я не хочу... быть как они. Я не хочу уходить одна, не зная, что там, — прошептала она.
Рун сел на край кровати рядом с ней. Его рука неловко, но сдержанно легла поверх её ладони.
— Ты не будешь одна, Калиста. Если судьба дала тебе этот путь — значит, мы найдём способ пройти его вместе. Мы не отдадим тебя без борьбы. Ни древним, ни чужим, ни ветру, ни снегу.
Фригг отвернулась, шумно втянув воздух. Её руки дрожали, но она продолжала работу — туго перевязывала рану, словно в этом действии заключалась её последняя надежда на контроль.
— Шагнувших больше не готовят, — тихо сказала она. — Их используют. Посылают на смерть. Калиста не готова. Никто не готов.
Рун кивнул.
— Потому нам и нужно будет начать всё заново. Но не по их правилам.
В комнате повисла тишина, прерываемая только шорохом ткани да дыханием.
И тогда Калиста, впервые за всё это время, подняла взгляд прямо в глаза отцу.
— Значит, ты веришь мне?
— Я верю в тебя, — ответил он. — И больше не позволю тебе сражаться одной.
***
Вечер опустился на заснеженное поселение, окрашивая небо густыми красными и фиолетовыми тонами. Сухой мороз звенел в воздухе, но в Большом доме — сердце племени — было тепло, пахло запечённым мясом, дымом и мёдом, и в стенах звучали смех и гул голосов. Здесь собирались все, на праздник, на пир, на разговоры и песни.
Тяжёлые деревянные двери распахивались с гулом, впуская внутрь очередных гостей, и каждый здоровался, кивал, хлопал по плечу, обнимал. Вдоль длинного стола уже сидели старейшины, охотники, знахари, воины и дети, между ними ходили женщины с горячими блюдами, наполняя миски и кружки. Всё вокруг светилось живым светом факелов и масляных ламп, пламя отражалось в начищенных до блеска кубках, и стены дома дрожали от песен.
Калиста прошла по залу, крепче сжав посох, и, не колеблясь, направилась к дальнему концу стола. Ерм сидел там, спиной к огню, в своей простой коричневой одежде и с нетронутой кружкой. Он молча наблюдал за происходящим, словно находился немного поодаль от общего веселья. Его волосы, теперь высушенные и рассыпавшиеся по плечам, отблескивали как воронье крыло. Пустой, отрешённый взгляд
был направлен в никуда. Молодой кузнец отличался сильным телом, а особенно руками. Огрубевшие ладони задумичво сжимали в ладонях деревяную кружку с травяным отваром. Калиста остановилась рядом и тихо спросила:
— Свободно?
Ерм кивнул, сдвинувшись. Калиста опустилась рядом, почувствовав, как жар очага за спиной размягчает кожу. Она не сразу заговорила, разглядывая лицо спасшего её юноши в полутьме — серьёзное, но не суровое. Его взгляд был внимательным, даже если не пытался искать в ней что-то большее, чем ответ.
— Почему? — спросила она, не глядя прямо, но чувствуя, как слова дрожат в груди.
Ерм отпил из кружки, поставил её, провёл пальцами по ободу.
— Потому что знал, где искать, — сказал он просто. — Ты была рядом с тем местом, куда я сам когда-то пришёл, когда метка горела.
Калиста замерла. Впервые кто-то говорил об этом так… спокойно, как о чём-то, что можно понять.
— А ты боялся?
— Конечно, — хмыкнул Ерм. — Просто пошёл всё равно. Потому что знал: если не я — то кто?
В другом конце дома, где воздух был суше и теплее, у отдельного, короткого стола, сидел Рун. Перед ним — кубок и жареная дичь, но он не притронулся. Напротив — Кальбрин, конунг, его брат, в широком плаще, с косой из седых волос, перехваченной серебряной пряжкой. Улыбка на губах у него была тенью, но в глазах плясали огоньки интереса.
— Ты уверен? — произнёс конунг после короткого молчания. — Шагнувшие — не просто честь. Это путь без возврата.
— Я уверен, — ответил Рун, не отводя взгляда. — Она уже услышала зов. А Ерм — её связка. Я видел, как он смотрел на неё. Видел, как шёл за ней в пургу.
Конунг медленно кивнул. Потом откинулся на спинку, перевёл взгляд на толпу, на своих сыновей — двоих, молодых, сильных, шумных, с повадками волков.
— Тогда возьми и моих. Их пора сломать — а для этого нет лучшего пути, чем тот, по которому нельзя вернуться тем же. Пусть пройдут с ними. Пусть увидят, кто они есть на самом деле.
Рун приподнял брови, но не возразил. Лишь медленно, с усталостью в движении, поднял кубок и, не чокаясь, выпил. На губах осталась горечь настоя, а на сердце — тяжесть от согласия.
В Большом доме праздник гремел до поздней ночи, но среди веселья и смеха тихо проступала тень. И над всеми в тот вечер нависал не вопрос, а ожидание: когда, куда — и кто вернётся.



Глава 4
Тогда, когда луна вступила в свои владения, а Хати отправился в свою извечную гонку за ней, когда племя уже легло спать, а вечерний жар уступил ночному, драккар наконец был собран. Небольшая лодка, с резкой головой Ермунганда на носу, освещаемая лишь огнем факела, плавно покачивалась на волнах. Ерм стоял у трапа, с тоской глядя на поглощённую темнотой кузню. Он попал туда еще мальчишкой, когда его родители, будучи Шагнувшими, не вернулись с одного из походов. Сейчас, его кузня, ставшая домом, пустовала, погружаясь в серую темноту.
Инг, кажется неимоверно довольный таким раскладом событий, уже сидел у кормы лодки, накинув на плечи потрепанную от времени шкуру. Его не возмущали громкие возгласы брата, разрезающие приятную тишину.
— Да чтоб тебя всех! — Флоки, шагнув по доске трапа, зло пнул ближайший мешок. — Кто вообще додумался ставить меня в одну лодку с ней?! — он указал пальцем куда-то в сторону Калисты, даже не глядя на неё напрямую.
— Я стою прямо здесь, — холодно откликнулась девушка, опуская завернутый в ткань свёрток в трюм. Она не обернулась, сосредоточенно проверяя, чтобы ничего не пролилось, но в её голосе слышался металлический отголосок — не гнев, а скорее усталость и решимость. — И, между прочим, я тебя туда не тянула.
Флоки что-то пробормотал, откидывая волосы со лба, но замолчал. Тишину заполнил скрип дерева и плеск воды о борт. В сумерках, под красноватым сиянием факела, лица казались бледнее обычного, тени — гуще, движения — как у снов.
— Флоки, сядь уже, — раздался голос Инга с кормы. — Холоднее не станет, даже если ты всё это проворчишь вслух ещё раз.
— Меня никто не спрашивал, если хочешь знать, — буркнул тот, но всё же опустился рядом, скрестив руки на груди. Его ноги всё ещё стояли на доске трапа, будто не желая отпускать берег.
В этот момент к лодке подошёл Рун. Он держал в руках небольшой деревянный футляр, обтянутый старой кожей. Остановившись рядом с Калистой, он какое-то время просто молча смотрел на неё. Затем, бережно открыл футляр, и достал изнутри медальон на кожаном шнуре — круглый, с выгравированным символом солнца и змея, охватывающего его.
— Вы же все равно сунетесь в Мидагрд. Отдай его их велье, Маре. — голос Руна был глухим, — Она поймет.
Калиста аккуратно взяла медальон и кивнула. На миг ей показалось, будто её пальцы налились тяжестью — не только вещью, но и долгом.
— Спасибо, отец.
Рун не сразу отпустил медальон — его загрубевшие пальцы на мгновение задержались на кожаном шнуре, будто хотели сказать больше, чем мог бы выразить голос. Затем он всё же отпустил, и Калиста спрятала драгоценную реликвию в складки своего плаща. Её лицо не дрогнуло, но внутри всё стянулось — как от порыва северного ветра в солнечный день.
За её спиной в воду легли первые толчки весла — короткие, ритмичные, точно удары сердца. Ерм, не проронив ни слова, оттолкнулся от пристани и шагнул вглубь лодки, проверяя закреплённые мешки с провизией и оружием. Его движения были выверены и спокойны — как у человека, для которого дорога давно стала домом.
Флоки, кривясь от злости и холода, наконец сел, поджав под себя ноги. Его лицо освещалось дрожащим пламенем, отбрасывая тени, придававшие ему то злобное, то вдруг мальчишески испуганное выражение. Он часто моргал, будто боялся, что сейчас проснётся — и окажется снова на родном острове, среди знакомых запахов и криков. Но этого не происходило.
Инг переместился ближе к веслам, лениво потягиваясь и с усмешкой наблюдая за братом. Он казался совершенно спокойным, словно ночной поход на другой конец мира был чем-то вроде рыбалки на рассвете. Он всегда таким был — хладнокровным, лёгким на подъём. Может быть, потому и не боялся Шага — в отличие от Флоки.
А Калиста, склонившись к носу, проверяла мешок с травами и перевязками, что ей передала целительница. Каждое движение её рук было собранным, точным, как у воина перед боем. Только губы были чуть прижаты — это выдавало напряжение. За плечами висел её лук, на поясе — нож в костяных ножнах, подарок от деда. Путь, что начался этой ночью, был важен не только для её племени. Он был важен для неё самой.
Позади них берег уже начал теряться во мгле. Ветер с моря стал резче, подгоняя лодку к северо-востоку. Хати — волк ночи — будто ускорился в погоне за луной, и её свет расплескался серебром по воде.
Их драккар, украшенный резьбой и шкурами, казался в темноте почти живым: то ли змеёй, то ли чудищем, выскользнувшим из саги. Ермунганд на носу смотрел в тьму, будто знал, где искать берег чужого мира.
—Это несправедливо! — в сердцах воскликнул Флоки, прячась от холода в волнующемся на ветру плаще.
 — Помолчи уже, — буркнул Инг, даже не повернув головы. — Или хоть греби, раз уж не можешь сидеть спокойно.
Флоки фыркнул и шумно вздохнул, отчего пар вырвался из его рта, словно из раскалённой кузнечной трубы. Он не взялся за вёсла, но и спорить больше не стал — сидел, хмурый, прижавшись плечом к борту, наблюдая, как вода пробегает мимо, чёрная, как вороново крыло.
Тишина снова воцарилась, нарушаемая лишь всплесками весла и редким потрескиванием факела, закреплённого в носу. Его свет колебался на волнах, отражаясь в зрачках Калисты. Она не поднимала головы, но слушала всё: дыхание спутников, хруст шкуры под телом Инга, глухой скрежет когтей Ермунганда, вырезанных на носу — они царапали небо.
Наконец, Ерм уселся рядом с ней, завернувшись в свой потемневший от соли плащ. Он молчал, как всегда, но его присутствие было плотным, устойчивым, как камень на перекрёстке троп. Он не нуждался в словах. Калиста на миг взглянула на него — в его глазах не отражалось ни сомнений, ни волнения. Как будто он знал, что всё пойдёт так, как должно.
— Мы дойдём? — вдруг спросил Флоки, глядя в их спины. Его голос был тише, без злобы.
Инг только фыркнул. А Калиста обернулась, впервые за вечер заглянув брату в глаза. Те были темнее обычного, и даже его вечно насмешливый взгляд теперь тускнел, как пламя на ветру.
— Дойдём, — сказала она. — Потому что должны.
И в этих словах не было сомнения, только вес долгого пути. Волны мягко ударились о борт, словно подтверждая это. Ветер наполнил парус, и драккар чуть ускорился. Всё дальше уходили огоньки родного острова, всё ближе — широкие воды и первый горизонт.
Ночь распахивалась перед ними — тёмная, глубокая, звёздная. Облака медленно проплывали по небу, закрывая серебряную луну. Ночь за кратером ощущалась иначе: холоднее, страшнее, темнее. Не было светлого зарева, не было ветренной колыбели, просто тишина. Калиста перевела взгляд с прекрасной белой Мани на свою обувь. Сапожки, сделанные явно лучшими мастерами, как влитые сидели на ногах. Меховая часть сапог была украшена рунами с младшим футарком. Эту обувь ей принес отец, хотя остальные ее спутники пошли в «деревянных колодках».
— Завтра сойдем на берег. — девушка вскинула голову к верху, покрепче сжимая в руках посох, — Пройдем через Северный Гребень, а там уже пешком до Кальдир.
— Что?! Пешком? Да там месяц ходу! Если не больше! —  вскинулся Флоки, приподнимаясь с лавки и почти опрокидывая весло.
— Тише, — отозвался Ерм, глухо, но с такой тяжестью в голосе, что Флоки сразу притих. — Слишком много слов, и тени начинают слушать.
Флоки насупился, но вновь опустился на место, бросив короткий взгляд за борт — на воду, в которой отражались звёзды. Они казались неподвижными, как иглы, вонзённые в гладь, и оттого — особенно зловещими.
Калиста оперлась на посох и прошла к центру лодки. Её шаги были тихими, почти священными, как будто она боялась потревожить саму ткань ночи.
— Пешком, — повторила она. — Через перевал, а потом вниз к равнинам. На телеге нас увидят. На лошадях — не пройдём ущелья. Там снег ещё лежит, по колено, даже в разгар лета.
— А в гребне... — Флоки мялся, опуская взгляд, — ...там же, говорят, остались следы тех, кто Шагнул и не вернулся.
Инг хмыкнул, с усилием вытягивая одно из вёсел и перекладывая его через плечо, чтобы опереться спиной.
— Следы там остались, да. Только вот ни один след тебя за шиворот не схватит, если сам туда голову не сунешь, — лениво бросил он. — Бояться можно всего, брат. Только тогда не хватит дней, чтобы жить.
Калиста опустилась рядом с ним, вновь сверяясь с мешком. Руны на её сапогах будто едва заметно светились, отражая лунный блеск, прорывавшийся сквозь облака. Она гладила узоры, почти машинально — так, как делают это люди, хранящие память.
— Мы пройдём. Потому что нас ждут. Потому что те, кто остались, уже сделали свой выбор, — сказала она, больше себе, чем кому-то ещё.
Снова повисла тишина. Только море шептало что-то своё, то ли убаюкивая, то ли предупреждая. Драккар, будто почувствовав настрой своих пассажиров, выровнялся и заскользил мягче, почти без звука.
Впереди, в темноте, на горизонте показался размытый силуэт берега. Каменные зубцы Северного Гребня будто вырастали из самой воды — высокие, угрюмые, острые.
Ручей с шумом пролетала мимо гребней, вливаясь в мировой океан, на дне которого покоился Ермурганд. Ветер с оглушительным свистом уперся в парус, надувая его.


Глава 5
Остров Ашхейм настолько мал, что порой его не наносили на карты, но о его прекрасной и даже сказочной фауне говорили все. В тонких, извилистых речках обитали Нёкку, со всех островов к нему сползались тролли, в надежде защитить себя от людских деяний. Молодые и сильные тролли уже давно переместились по ближе к великому вулкану Скальдрфьялля, оставив после себя глубокие борозды, а вот пожилые тролли до сих стекали в Ашхейм, передвигаясь только по ночам.
Леса Ашхейма была полны причудливых трав и животных. Большие волки, что по древним песням и сагам являлись родственниками Фенрира, могучие кони, хитрые вороны и много кто еще. Некоторые старейшины даже рассказывали, что под Скальдрфьяллом обитают цверги и удары их молотов и кирок отдаются эхом по земле.
Оставив лодку на израненной следами от троллей берегу, собрав небольшое количество припасов и оружия, путники двинулись сквозь вздыбленную к небу извилистую дорожку. Калиста шла впереди, бесстрашно вслушиваясь в тихие завывания ветра и зов душ. Её сильные мозолистые пальцы сжимали посох. На бедре, за поясом висел начищенный до блеска меч, подаренный отцом на десятый год её жизни.
Тропа вилась, как змея, поднимаясь всё выше, теряясь среди скал и каменных арок. Слева от них зияли пропасти, над которыми клубился лёгкий пар, словно земля дышала, а справа нависали бурые стены из застывшей лавы — останки прежнего гнева Скальдрфьялля.
Каждый шаг отдавался в коленях, в пояснице, в дыхании. Воздух становился суше, но не теплее — ветер с вершины нёс с собой запахи серы, хвои и чего-то далёко-древнего, похожего на запах пепла и крови. Порой они слышали, как что-то скользит между камней — не зверь и не птица, но существо, забытое в мифах.
— Осторожно, — сказала Калиста, резко остановившись и вскинув руку. — Здесь когда-то проходили тролли. Смотри под ноги.
Тропа была изрыта углублениями — громадными следами, в которых копилась дождевая вода, чёрная и неподвижная, как зеркало. В одном таком следе Ерм заметил чей-то костяной браслет — он покачивался на поверхности воды, будто только что упал туда.
— Они не всегда добры к тем, кто идёт их путями, — добавила Калиста, глядя на браслет. — Даже старые тролли всё ещё хранят злобу.
Инг, шагавший рядом с Флоки, оглядывался по сторонам. Его взгляд был настороженным.
— Если они действительно направляются к Скальдрфьяллю, — пробормотал он, — что-то их зовёт. И что бы это ни было, я не уверен, что нам стоит с ним встречаться.
— Мы не ищем встречи, — тихо ответила Калиста. — Но если она найдёт нас — пусть будет так.
Когда они достигли гребня, открылся вид, от которого захватывало дух. Чёрный исполинский кратер, закованный в дым и тишину, лежал внизу. Скальдрфьялль казался спящим великаном, и небо над ним было темнее, чем в других местах. Из трещин в земле поднимался лёгкий свет — то ли от магмы, то ли от старинных чар, давно оставленных под землёй.
На том берегу, среди лавовых холмов, дымились каменные постройки — жилища племени Ашхейм. Дым из труб поднимался тонкими струйками, словно хозяева домов ждали гостей и уже начали топить очаги.
Некогда большое поселение сейчас казалось ничтожно мелким, словно сам Мидгард обрамлённый могучим змеем. Дома сливались в одну желтовато-красную массу, а людей и вовсе не было видно. Окинув родной дом последний раз взглядом, Калиста развернулась спиной к нему.
После долгого перехода через горный хребет — Гребень, скрытый в тумане и покрытый колючими зарослями можжевельника, путники наконец спустились с каменистого склона к подножью. Тропа пошла вниз, становясь мягче, осыпаясь под ногами влажной землёй и хвойной подстилкой. Впереди разверзался лес — тёмный, густой, будто в нём всё дышало ожиданием.
Берег реки встретил их серыми камнями, покрытыми мхом, и тихим плеском воды. Сильный ветер, свистевший на Гребне, остался позади. Здесь было тише, только стрекот насекомых да журчание невидимого ручья среди кустов сопровождали их шаги.
Калиста первой ступила на ровный, сырой мох у воды и облегчённо выдохнула. В её лице всё ещё светилась усталость, но и любопытство: она присела на корточки и коснулась ладонью странного, переливчатого цветка, пробившегося между камней. Цветок будто ответил, едва заметно шевельнув лепестками, и в его сердцевине вспыхнул мягкий синий огонёк.
Позади неё Ерм помогал Ингу спуститься, удерживая его за плечо. Они оба остановились, когда заметили в грязи у берега отпечатки. Следы были слишком широки и странно вытянуты, как будто оставлены когтями, но не зверем. Инг нахмурился:
— Это не медведь. Смотри: пальцы как у человека... но слишком длинные.
— И шаг слишком ровный, — добавил Ерм. — Будто существо шло на двух ногах. Но кто?.. И зачем пришло к воде?
Флоки тем временем шел последним. Он споткнулся, тихо выругался, и, подняв глаза, заметил, как в стороне, у корней деревьев, один из валунов едва заметно качнулся. Не под действием ветра — словно он дышал. Камень вздрогнул, качнулся снова и замер. Флоки попятился, глядя на него, в груди его стучало сердце:
— Они... двигаются. Камни. Я видел.
Только его высказывание никто не услышал или сделали вид, что не услышали. Калиста осторожно подняла концом посоха свисающую вниз листву куста, полностью усыпанного ягодами черники, рассматривая растущие под ним грибы. Такие грибы она видела раньше, когда отец брал её с собой за травами. Тогда, Рун с теплой улыбкой показывал дочери грибы на тонкой белой ножке с идеально полукруглой коричневой шляпкой и приговаривал: "Если хочешь посетить богов, то съешь этот гриб. "
— Нам нужна карта. — задумчиво сказала вельва, срывая один небольшой гриб и убирая его в кожаную сумку.
— Отец говорил, что здесь есть причал Ваатнальда. Там останавливаться Мейлан. Всего миля пути, к вечеру дойдем.
— Миля?! Это же много! — раздраженно воскликнул Флоки, отворачиваясь от пронзительного разглядывания небольшого камешка. Камень покрывало разные руны и небольшой островок мха.
— Дойдем. — слова доносились тише, словно отголоском пустующего эха, теряющегося на фоне огромной пещеры. Калиста, не обращая внимания на неспешно ступающий за ней спутников, уверенно ступала вперед. Прошлогодние листья применялись под ногами, массивные деревья по матерински тянули к ней свои колючие и цепкие ветви, за цепляясь за развивающиеся на ветру волосы, янтарно-рыжую муфту.
Могучий лес, растущий у самого Гребня, казался живым, словно дышал под их шагами и прислушивался к каждому слову. Высокие деревья с тёмной, гладкой корой тянулись ввысь, сомкнув над головами плотный свод из ветвей и игл, пропуская внутрь лишь тонкие нити света, подобные струнам арфы. Лес был полон звуков — не громких, но всеобъемлющих: шелест невидимых крыльев, потрескивание мха, тихие перекликания птиц, которых никто не видел, но чьё присутствие ощущалось ясно.
В воздухе витал терпкий запах хвои, прелых листьев и чего-то иного — древнего и неведомого. Здесь редко ступала нога человека, и лес не прятался, но и не звал. Он просто был — старше всех историй, знавший имена тех, кто жил задолго до появления деревень и племён. Время в нём текло иначе: казалось, что один шаг вглубь отдаляет от мира на годы, если не на века.
Камни под ногами были покрыты мхом и узорами из лишайников, а в темных ложбинах между корней вспыхивали редкие огоньки светящихся грибов. Калиста, идя впереди, ловила их свет краем глаза и ощущала, как посох в её руке будто откликается на пульс земли. Порой, среди общего лесного шума, она отчетливо различала своё имя.
Порой они проходили мимо исполинских пней — останков поверженных древ, на которых теперь росли целые сады из папоротников и цветов, похожих на звёзды. Здесь можно было потеряться навсегда — не от страха, но от чар, от мягкого зова забвения, которым пропитан каждый клочок мха, каждый изгиб тропы.
Это был лес богов и духов, лес, где память мира спит среди корней. И всё же Калиста не сворачивала. Шла, будто помнила каждый изгиб, каждую кочку на этом заброшенном пути. Лес расступался перед ней неохотно, как старый волк перед равным. Ерм шагал следом, держа руку на резном топорище тяжёлого топора, что висел на его ремне, будто тот мог защитить их не только от зверей, но и от древних духов, чьи вздохи звучали между деревьев. Инг хранил молчание, но глаза его метались — он чувствовал, что лес их видит.
— Слышишь? — внезапно спросил он, приостанавливаясь. — Кто-то поёт.
Они замерли. Далеко, почти неразличимо, в глубине чащи звучал тонкий, печальный голос. Не человеческий — скорее, будто ветер пел через костяные флейты. Звук дрожал, как паутина, и в нём сквозила тоска, настолько древняя, что у Ерма по спине пробежал холодок.
— Это Линнур, — шепнула Калиста, не оборачиваясь. — Голос реки. Он поёт, когда в лес входят чужие.
— Мы не чужие, — ответил Ерм, но его слова повисли в воздухе, и лес не дал на них ответа.
Тропа уводила их всё глубже, и скоро деревья стали редеть. Воздух снова изменился: стал гуще, влажнее. Пахло камнем, тиной, железом. Меж стволов проступила медная рябь воды — озеро Ваатнальда, входящее в могучее море на котором, словно кувшинки на хрупкой поверхности воды, стояла деревня племени принадлежащим воде, раскинулось между скал, его поверхность была гладкой, как зеркало, и отдавала свет луны, ещё не взошедшей.
Причал оказался заброшенным, но крепким. Каменные сваи, обвитые водорослями, погружались в чёрную воду. Небольшая пристань скрипела, даже без ветра, как если бы кто-то только что прошёл по ней.
— Мейлан не здесь, — сказала Калиста, прислушиваясь. — Но он придёт. Я оставлю знак.
Она достала из сумки тонкий оберег, плетёный из шкурки оленя и волоса вепря, и подвесила его к ветке у входа на пристань. Потом обернулась к остальным:
— Здесь отдохнём. Но по очереди — кто-то должен стоять на страже. Лес не забыл, что мы пришли.
Флоки выбрал плоский камень у воды и сел, натянув капюшон. Его лицо было задумчивым.
— Думаешь, камни и правда дышат?
Калиста села рядом, не глядя на него:
— Думаю, всё дышит, если знает своё имя. Даже камень. Особенно в таких местах, где мир всё ещё помнит, что был когда-то целым.
Она не уточнила, каким был этот целый мир. Но никто не стал спрашивать.
Ночь наступила незаметно. Лес вокруг озера притих, а звёзды дрожали в тёмной воде, будто сама глубина слушала их разговоры. И в этой тишине, где всё казалось замиранием перед чем-то грядущим, Калиста прикрыла глаза и, впервые за весь путь, позволила себе думать о завтрашнем дне.
Завтра они пересекут воду.


Глава 6
Ночь обволакивала лагерь, словно чуткая мать — укрывая его влажной вуалью росы, щадя костлявую землю и утомлённых путников. Ветер плыл неслышно между деревьев, унося с собой ароматы хвои, мокрого камня и неуловимой, пронзительной сладости лесных цветов, что цвели, несмотря на темноту. Небо, усыпанное звёздами, дрожало в воде, и казалось, сама вселенная склонилась над этим крошечным огоньком посреди дикой земли.
Костёр, словно сердце этой ночи, бился ровно и тихо, выпуская искры, что взмывали вверх и таяли в темноте, как несказанные слова. Языки пламени мягко облизывали воздух, окрашивая лица в янтарный свет и отбрасывая длинные, дрожащие тени. Лес внимал: среди кустов замер волк с умным взглядом, на опушке осторожно ступал олень, а чуть дальше, прячась в высокой траве, сверкнули глаза лисы. Всё жило, всё дышало и слушало.
Перед лагерем раскинулась чёрная гладь воды, чуткая и недвижимая, как зеркало для тех, кто осмелился заглянуть вглубь себя. Инг, как отражение, сидел на причале — его фигура была полусонной тенью, что держала удочку с тем же вниманием, с каким держат руки умерших близких во сне. Рядом Флоки, свернувшийся под своим щитом, дышал ровно, и его дыхание будто вторило убаюкивающему шороху ночи.
Калиста сидела ближе всех к огню, словно искала в нём ответ — или прощение. Её лицо было спокойно, но взгляд — устремлён в самую суть пламени, будто она разговаривала с ним без слов. Свет костра касался её светлых волос, превращая их в медовое золото, и этот свет тянулся по щекам, по шее, будто кто-то невидимый ласкал её нежно и бережно.
Рядом с ней сидел Ерм — молча, сдержанно, но с ощущением глубокой близости. Он смотрел на неё так, как смотрят на нечто давно потерянное и вдруг найденное. Его плечо едва касалось её, и в этом прикосновении было больше, чем в тысячах слов. Он боялся разрушить момент, и всё же сказал:
— Ты была бы прекрасной богиней.
Это прозвучало так тихо, что могло бы остаться несказанным — если бы не дрожь в его голосе, лёгкая и тёплая, как прикосновение пальцев к озябшей коже. Калиста повернулась к нему, растерянная и тронутая одновременно. Она не знала, как реагировать, как прятать ту искру, что вспыхнула в груди.
— Спасибо?.. Мне такого раньше не говорили…
— Остальные просто слепы, — тихо, но твёрдо произнёс Ерм, не отводя взгляда.
Калиста неуверенно отвела взгляд к огню, взывая к танцу теней, будто пытаясь понять их тайный замысел. Чёрные силуэты скользили по деревьям, убегая от огненных бликов.
Вельва молчала несколько мгновений, позволяя словам Ерма раствориться в шуме пламени и ночной тишине. Огонь плясал в её глазах, отражая что-то древнее, неуловимое — знание, передаваемое не словами, а дыханием земли.
— А каково это — слышать богов? — вдруг спросил Ерм, не сводя с неё взгляда. В его голосе не было скепсиса — только чистое, почти детское любопытство и робость перед тем, что невозможно постичь.
Калиста чуть улыбнулась, её пальцы легли на сухую веточку, которую она лениво вертела в руках. Сначала она не ответила, будто взвешивала слова на весах между миром живых и миром снов. А потом — заговорила:
— Богов не слышат так, как мы слышим друг друга. Это не голос, не звук. Это как... как шёпот леса в утреннем тумане. Как тишина, в которой вдруг понимаешь смысл.
Она посмотрела на Ерма, её голос был мягким, но в нём звучала внутренняя сила:
— Чтобы услышать, надо уметь слушать. Шум листьев — это не просто ветер. Это слова. Вода говорит о том, что было, и о том, что грядёт. Животные шепчут тайны, если ты умеешь не только смотреть, но и видеть. Богов можно услышать в том, как расцветает папоротник, в треске дерева, что падает без причины… и даже в тени, что лежит не там, где должна.
Её пальцы слегка коснулись земли, будто в знак уважения к самой материи мира.
— Когда я была маленькой, одна отец сказал мне: «Если хочешь услышать, не затыкай лес своими мыслями». Это трудно. Особенно, когда больно. Но именно тогда они говорят громче всего. Не словами. Знаками. Снами.
Ерм слушал, затаив дыхание. Огонь отбивал её слова лёгкими всполохами, как если бы сам бог Локи издалека склонялся к ней, прислушиваясь — или усмехаясь. Где-то вдали тихо взвизгнула лиса, и в темноте что-то хрустнуло — но оба остались недвижимы, словно весь лес стал декорацией только их разговору.
Калиста посмотрела на Ерма с почти нежной печалью:
— Тебе не обязательно быть шаманом, чтобы слышать богов.
Тишина сгустилась между ними, как мед, тягучий и сладкий. Огонь потрескивал, будто вторя её словам, а в глубине леса что-то отозвалось — то ли ветер, то ли чей-то вздох.
— Тогда почему же не все их слышат? — Ерм наклонился чуть ближе, и в его глазах отражались не только языки пламени, но и что-то глубинное, ненасытное.
Калиста задумалась. Её взгляд скользнул по деревьям, по звёздам, по воде, где дрожали отражения.
— Потому что люди боятся тишины, — наконец ответила она. — Они заполняют её речами, песнями, звоном мечей — чем угодно, лишь бы не остаться наедине с тем, что может заговорить.
Она протянула руку к костру, и свет обвил её пальцы, будто живое существо.
— Но боги не молчат. Они просто ждут, когда ты перестанешь кричать.
Ерм медленно кивнул, словно принимая эту истину, как принимают дар — с благоговением и лёгким страхом.
Внезапно в кустах зашуршало — негромко, но явно. Из тени выскользнула рыжая лиса. Она остановилась на границе света, где золото костра смешивалось с серебром луны, и подняла морду, глядя прямо на них. Её глаза — два зелёных уголька — сверкали с нечеловеческой мудростью.
Калиста замерла.
— Ты... — её голос дрогнул.
Лиса не убежала. Вместо этого она сделала шаг ближе, и в её движениях была странная, почти человеческая осознанность.
Ерм почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Это просто зверь? — прошептал он.
Калиста покачала головой.
— Нет.
Лиса села, обвив пушистым хвостом лапы, и продолжила смотреть. В её взгляде читалось что-то древнее этих лесов — знание, которое не передаётся словами. Ее танцующая искривлённая тень, будто менялась свою форму со звериного, в человеческую.
— Она пришла не просто так, — прошептала Калиста.
Лиса вдруг наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому. Потом раздался тихий, почти человеческий вздох — и в следующее мгновение она исчезла, растворившись в ночи, как дым.
Только на месте, где она сидела, остался небольшой амулет вырезанный из кости. Могучий змей Ермурганд, укусивший себя за хвост был исписан рунами, на непонятном языке.
Калиста медленно поднялась и подошла к нему. Она взяла амулет в руки, и в свете костра он горел, как уголь. Символы напоминали старое наречие йотунов, но прочесть их или разобрать было практически невозможно. Девушка, не долго думая повесила амулет на шею, пряча его под платье.
— Что это значит? — спросил Ерм.
Она сжала лист в ладони.
— Предупреждение.
Где-то вдали завыл ветер, и в его голосе слышался смех — хитрый, как у Локи, и такой же неуловимый.
— Скоро начнётся игра. И мы уже в ней.



Глава 7
Утро пришло не торопясь, мягко, как прикосновение мха к босым ногам. Оно вытекло из-за дальних холмов в виде жемчужного тумана, оседая на ветвях елей и скользя по тихой глади воды. Лес просыпался неохотно: где-то вздохнула сова, растирая сон глазами, в кронах встрепенулась кукушка, а по земле, влажной и пахнущей ладаном коры, побежал первый луч.
Калиста открыла глаза в тот самый момент, когда солнце коснулось её щеки. Лес, просыпающийся после ночи, был не похож на себя вечернего: он словно сбросил маску, стал моложе, чище, честнее. Воздух был насыщен запахами хвои, сока берёзы и чего-то едва уловимого — то ли древней пыльцы, то ли дыхания самих миров.
Она медленно села, ощущая, как колышется вокруг неё ткань времени. Земля под ней ещё хранила тепло ночного костра, но рядом уже дышал прохладой утренний ветер. Ерм спал недалеко, прислонившись к дереву; его грудь вздымалась размеренно, и волосы — растрёпанные, слипшиеся от тумана — блестели, как змеиные чешуйки в полутьме.
Амулет. Мысль о нём всплыла сразу, будто сам Ермунганд шевельнулся в её сознании. Калиста медленно вытащила находку из-за пазухи — тяжёлый металлический круг, покрытый рунами, тускло светился, как будто хранил в себе частицу ночного огня.
«Это не просто амулет», — подумала она, поглаживая серебро. Вчера, когда она увидела его, всё внутри будто сжалось: руны были йотунскими, древними, как память самого мира. Такие не ковали для украшения — их писали для договора, заклятия, обета.
Сон, что пришёл к ней под утро, был странен и тревожен. Она стояла на берегу огромной реки, а на другой стороне поднимался город, весь из воды, света и шёпота. На его мостах плясали огоньки, и кто-то звал её по имени — голос, полный хриплой нежности. Из глубины реки поднималась змея — величественная, не враждебная, но тянущаяся к ней с неотвратимостью судьбы.
Калиста тронула своё запястье — там всё ещё словно пульсировало эхо сна.
— Ты снова смотришь на него, — услышала она голос Инга. Он, как всегда, появился бесшумно, как тень.
Калиста кивнула.
— Он зовёт. Но не словами.
Инг присел рядом, бросив короткий взгляд на амулет.
— Ты знаешь, что с такими не шутят.
— Да, — тихо. — Но что, если это не предупреждение? Что, если это зов?
Они замолчали. Из-за деревьев тянулась белая лента — река. Она блестела в утреннем свете, играя отцветами бирюзы и серебра. На другом берегу, ещё невидимое, дышало племя воды — один из немногих народов, что сохранил равновесие между магией и миром. Их дома стояли на сваях, прямо на воде, словно росли из её глубин. Там не строили стены, лишь лёгкие крыши из шелестящих трав и цветных тканей. Люди племени воды говорили негромко, смеялись часто, лечили словом, но могли поднять волну, если их разгневать.
Дорога к ним шла через старый лес, древний, густой, пахнущий смолой и забытой кровью. Этот лес считался живым, и каждый путник, вступая в него, словно входил в чьё-то дыхание. Ветки свисали низко, образуя своды, как в храме. Сквозь листву пробивался солнечный свет — тонкий, как золотая нить. Пауки ткали кружевные сети между ветвями, на которых играли капли росы. Птицы не пели — лес ждал, слушал их шаги.
Флоки шагал первым — он знал тропу, хотя и не объяснял, откуда. За ним — Калиста и Ерм, в самом конце Инг. Вельва держала амулет при себе, и каждый раз, когда они проходили мимо развилки, она чувствовала лёгкое дрожание металла, словно тот указывал путь.
— Тут пахнет… сном, — пробормотал Ерм, осматриваясь.
— Это не сон. Это память, — ответила Калиста. — Лес помнит слишком многое.
Перед полуднем они вышли к полю, широкому и цветущему, где воздух был густ от запахов. Здесь росли высокие белые цветы, знакомые Калисте с детства: в народе их называли молоком Альвов. Легенда говорила, что они прорастают на тех местах, где падали звёзды, и цветут лишь в присутствии чистых сердец.
Они остановились ненадолго — Флоки снял щит и лёг прямо в траву, глядя в небо. Ерм сел рядом с Калистой, и они вдвоём смотрели, как ветер играет в лепестках.
— Думаешь, в племени воды нам помогут? — спросил он.
— Думаю, они знают, что мы идём. У них своя магия. Текучая, мягкая, но глубокая, как река.
Она замолчала. В груди снова зашевелилось беспокойство: амулет стал тяжёлым. Всё внутри подсказывало ей — сегодня она узнает что-то, что изменит её путь. Не обязательно плохо. Но неотвратимо.
Когда они подошли к причалу, тот был пуст — и всё же казалось, что их уже ждут. Платформа из белёного дерева, украшенная узорами волн и рыб, покачивалась на воде. У берега стояли лодки — лёгкие, с вырезанными головами птиц.
На поверхности воды дрожало отражение — неба, их лиц… и ещё чего-то. Того, чего не было на суше.
Калиста сжала амулет.
Ермунганд шептал в глубине.
А лес — отвечал.
И где-то в стороне, почти неслышно, засмеялся Локи.
;;;
Снег за их спинами уже рассыпался талой пылью, и тропа вела всё глубже, туда, где лес становился влажным и говорливым. Земля под ногами перестала быть хрупкой и звонкой, как в Ашхейме, и теперь пружинила от сырости, покрытая мхом и гниющей листвой. Деревья вытягивались вверх — стройные, с гладкой, бурой корой, будто обтянутые кожей. Из их крон свисали тонкие светло-зелёные водоросли, похожие на мокрые волосы.
Пахло болотной мятой, прелыми корнями и рыбой. Леса здесь шумели иначе: не звоном ветра, как дома, а плеском, хлюпаньем, треском веток, прогнивших от постоянной влаги. По обеим сторонам тропы то и дело мелькали зеркала стоячей воды, в которых отражались небо и лица — вытянутые, расплывчатые, чужие.
— Здесь всё как будто дышит, — шепнул Флоки, разглядывая водяные лилии на поверхности заводи. — Только не воздухом, а водой.
— И всё ниже, — отозвался Инг, коснувшись трости. — Словно земля уходит под ноги.
Они чувствовали себя великанами среди согнувшихся деревьев. Рослые, плечистые, с тяжёлой поступью, будто сами несли на себе кусок каменного севера. Даже лес отступал перед ними неохотно.
На четвёртый день они вышли к деревне племени воды.
Дома и правда стояли совсем близко к воде, некоторые прямо на сваях, уходящих в гущу тростника. Крыши были из мягкой травы, стены — из тонких досок и глины, украшенные ракушками и разноцветными узорами. Вода стекала по каменным дорожкам, и всё вокруг журчало, звенело, капало.
Люди здесь были ниже ростом, с гибкими телами, легкими движениями и мягкими голосами. Они смотрели на путников из Ашхейма с любопытством, но не с опаской. Дети подходили ближе, задрав головы, чтобы разглядеть Калисту.
— Вы — оттуда, где камень рождает лёд? — спросила женщина в платье цвета водорослей. Её лицо было узким, с морщинками от смеха. — Мы не часто видим йотунов.
— Мы из Ашхейма, — кивнула Калиста. — Нам нужна вельва. Я ищу Лисье сердце.
Женщина отошла в сторону и жестом указала на длинную постройку у самой воды, где над входом развевались синие ленты и висели костяные амулеты в форме капель. Калиста пошла в сторону дома, оставляя своих путников на попечение миловидно старушки.
— Почему вы назвали нас йотунами? — Инг недоверчиво осмотрел женщину сверху вниз, недовольно щурясь.
Внутри дома пахло болотной смолой, сушёной рыбой и дымом. Вельва сидела на корточках, пальцы её были длинными, как корни. Вплетенные в волосы ракушки и жемчужные бусины звенели на ветру. Она не подняла взгляда, когда Калиста вошла, только сказала:
— Ты несёшь огонь на плечах, а просишь у воды слово. Что ты ищешь?
— Лисье сердце, — ответила Калиста, чувствуя, как влажный воздух тянет кожу. — Мне нужно знать, где оно.
Вельва замолчала на мгновение. Потом заговорила, медленно, как будто вспоминая:
— Лисье сердце не спит в воде. Оно в земле. В глубокой, чёрной земле. У тех, кто разговаривает с прахом. У племени Кальдрир.
— Где они?
— Дальше всех, — прошептала вельва. — За всеми племенами, за лесом, за трясиной, за руинами Мидгарда. Там, где сердце мира остановилось. И только те, кто умеет слышать мёртвых, могут найти Лисье сердце.
Снаружи снова закапал дождь. Калиста вышла из дома и посмотрела на своих спутников — высоких, крепких, чужих в этом мягком, текущем мире. Они не спрашивали, что сказала вельва.
— Мы пойдем дальше, к племени Кальдир. В новый Мидгард. — девушка перевела взгляд на бушующее море, недовольно сморщив нос, — пешком пойдем.
— Пешком? Да ты издеваешься!  — воскликнул Флоки, пугая своим громким голосом бегающую не далеко детвору.
— Не даром огонь воду не любит. — сбоку раздался веселый голос Мейлана с легкой хрипотой, — Далеча вы от дома забрались, ребята.
— Но даже огню нужна крыша в дождь, — добавил он, отряхивая с плеч промокший плащ. — Останьтесь на ночь. Дом у реки пустует после паводка, но сухой. Мягкие маты, солёная каша, если не побрезгуете. А утром я дам вам карту. Старую, но верную.
Он бросил взгляд на Калисту, будто бы в шутку, но глаза его были серьёзны.
— Путь к Кальдиру — это не просто дорога. Раньше все подростки из вашего племени шли туда. Испытание перед тем, как стать взрослыми. Таков был обряд. Я помню как впервые встретил ваших отцов. Веселые были парни, да… жалко, что вернулись они совсем другими.
Он говорил просто, но ветер, плескавший водой в траве, будто подыгрывал его словам — шептал о мраке, лежащем за пределами карты.
— Те земли помнят многое, — добавил Мейлан, проводя ладонью по затылку. — Там, говорят, лежат руины, что не светятся даже при полнолунии. Камни, на которых кровь не высыхает. Земля, где ветра не поют. А ещё… — он опустил голос, — ещё там можно встретить свою душу. Или потерять её.
Флоки фыркнул, смахивая воду с капюшона:
— Наших отцов? Они не выходили дальше гребня.
— Ум присущ не только хитрым или мудрым. Он в тишине. — Ерм недовольно покачал головой, поглаживая огрубевшими от работы пальцами топорище, — А ты, Флоки, глуп.
Мейлан хмыкнул и, махнув рукой, повёл их за собой вдоль деревянной дорожки, поскрипывающей под ногами. Всё вокруг будто утонуло в мягком шелесте: вода стекала по краям крыш, капала с листьев, бежала по канавкам, неся в себе запах моря, ила, соли и времени.
Дом у реки оказался просторным, с круглыми окнами, сквозь которые было видно, как по воде бегут блики. Внутри было тепло от очага, а на стенах висели карты, рыбацкие сети и детские рисунки — крабы, лодки, медузы с человеческими лицами.
Когда путники разложили мокрые вещи, Калиста вышла к пристани. Там, под навесом, Мейлан разворачивал карту. Она была нарисована на дублёной коже, края обуглены. На ней обозначались реки, стоячие воды, племена, болотные перелески. В центре, на огромной земле, стоял Кальдир.
— Здесь ты найдёшь дорогу, — сказал он, аккуратно складывая карту. — Но пройти вам ее придётся самим. Карты — только память, а память — как вода: течёт куда хочет.
Калиста взяла карту, и в её пальцах зашуршала история сотен ног, шагавших этим путём до неё. В ушах раздался протяжный гул, схожий с воем волков под луной. Чье-то тяжелое дыхание опалило шею и уши, взывая. Дыхание богов эхом раздавалось по опустевшей улице.  В домах зажигались камины и факелы, а дети еще пока сидели на известковых ступенях дома. Играясь с ракушками.
— Мой отец тоже был там? — девушка бережно свернула карту, убирая ее в небольшую сумку.
— Был. — Мейлан легко кивнул, — Он пошел туда раньше срока, а вернулся уже с тобой.



Глава 8
Ночь в домике у реки наступала медленно, как будто не решаясь окутать всё своим холодом. Затянутые туманом окна начинали отражать тёплый свет изнутри — тёмно-жёлтые отсветы дрожали на стекле, словно вспоминавшие долгие плавания фонари рыбацких лодок. Дом племени воды был скромным, но просторным, выстроенным из светлого дерева с толстыми балками, пахнущими солью и временем. Снаружи шумела река, её голос то усиливался, то затихал, будто дышал в унисон с ночным ветром, разгуливающим между склонившимися деревьями. Холод окутывал пространство, вырисовывая снежные узоры на окнах и водной глади. Ветер пробирался в дом, со свистом пролетал по большой комнате, будто это сам Ньерд хозяйственно осматривал свои владения, присматривался к чужакам. Ньерд и Локи, как и подобает воде и огню, первозданному порядку и необузданному хаосу всегда враждовали, поэтому свист казался предупреждающим. Калиста могла поклясться, что моментами она слышала недовольные вздохи пожилого бога воды и тихое: «Уходите», «Огню нет здесь места.»
Внутри царила тишина, наполненная звуками: потрескиванием очага, шорохом движения, далёким капанием влаги с крыши. Калиста сидела на шкуре у стены, подогнув ноги, и перебирала гладкие морские камешки. На каждом — вырезанная руна, чуть неровная, словно её выводили не ножом, а воспоминанием. Она касалась пальцами их краёв, будто могла почувствовать шёпот предков, вложенный в эти знаки. Мягкий свет очага ложился на её лицо, рыжие волосы падали на щёку, и взгляд был отстранённым, внимательным, словно она слушала не звуки комнаты, а нечто, идущее из глубин самой земли.
Ерм сидел за низким столиком, нависнув над старой картой, которую им передал Мейлан. Кожа, на которой она была нарисована, потемнела от времени и влаги, края будто опалены — может, огнём, может, солнцем. Он провёл пальцем по изгибу обозначенной реки, где, по словам торговца, проходил один из древних путей к Кальдиру. Знак племени кочевников, вырезанный в углу, был почти стёрт, но всё ещё различим — как память о людях, что шли этим путём, оставляя за собой только следы на камнях и запах в траве. Карта была натянута на старые колени времени. На гладкой, пыльно-коричневой поверхности дублёной кожи лежал мир — не такой, как его рисуют писцы или торговцы, но такой, каким его помнили следы ног, тропы, выжженные солнцем, и воды, забытые во мгле болот.
Центр карты занимал Кальдир — древний город, раскинувшийся словно каменное сердце материка. Он был обозначен чётко, тяжёлой рукой, чернила чуть расплылись, как будто сам город источал тяжесть. Вокруг него — ряды холмов, охряные черточки хребтов, леса, размазанные пятнами зелени, и реки, каждая подписана рунами. От Кальдира расходились дороги, будто артерии — широкие, кривые, с редкими отметками стоянок, деревень и стоячих камней. Одна из дорог вела прямо на юг, теряясь в зарослях трясин и болот, где были отмечены племена: низкие, глубокие, те, что живут в воде. Их имена вырезаны мелко, неровно, будто впопыхах.
На востоке материка пролегала цепь озёр, связанных нитями каналов и узких водяных проходов. Некоторые из них были перечёркнуты — там, где вода ушла или пересохла. Среди них красной охрой отмечен был символ — круг с точкой. Калиста узнала: так в рунических картах указывали места обрядов, старинные.
Северная часть карты хранила перелески, руины и языки туманных лесов. Здесь линии были слабее, будто сама рука колебалась, рисуя их. На севере, в левой части карты, виднелись три хребта — они сливались в нечто похожее на трезубец. Над самым верхом было выцарапано имя: Скверна Ветра — вероятно, название старой крепости или проклятого места.
Ашхейм — отдельно, чуть в стороне, ближе к западному краю карты.
Он изображён как остров, неправильной формы, с чёткими берегами, будто выдранный из тела материка. Между ним и остальной землёй пролегала тонкая, извилистая река, обозначенная серебристой тушью, с руной лагуз — символом воды, глубины и тайны. Сам остров был отмечен резкими чертами: массивы скал, зигзагом шли трещины, а вдоль западного берега стояла тёмная печать: Линия Пепла.
На Ашхейме стояло одно единственное имя — без рамки, без украшения:
"Дом Последнего Огня"
Символ — круг, перечёркнутый вертикалью, и рядом — древняя руна каунах, руна огня, страдания и просветления. От него шёл тонкий пунктир — след пути, едва различимый, соединяющий остров с материком через перевал, скрытый среди болот.
На юго-западе карты — открытые воды, символы волн, редкие штрихи чаек. Там не было ни племён, ни названий — только пустота и ветер.
Карта пахла солью, временем и чем-то, что нельзя было назвать.
Она хранила в себе не просто путь — она звала.
Ерм щурился, стараясь понять масштаб, отмерить дни. Но в глазах его была не тревога, а сосредоточенность: как у воина, готовящегося к долгому бою, где главным оружием будет терпение.
У очага, ближе к жару, Флоки и Инг сидели на сложенных из подушек сиденьях. Между ними — глиняная подставка с шампурами, на которых медленно готовилась рыба. С соком, вытекающим на горячие угли, с запахом соли, дыма и лаврового листа. Инг положил подбородок на колени, закутавшись в выцветшую накидку, но не отводил взгляда от пищи. Он время от времени поворачивал шампуры, чтобы рыба не подгорела, и каждый его жест был размеренным, почти ритуальным — как будто в этом был смысл глубже, чем просто ужин.
Флоки держал в руках кость — жвалу морского зверя — и точил её маленьким каменным ножом. Сухой, ритмичный скрежет перекликался с потрескиванием огня. Его движения были неторопливы, и лицо оставалось спокойным. Только взгляд — внимательный, будто он следил не только за костью, но и за каждым дыханием в комнате, каждым сдвинутым шорохом. Он был как часть дома, как древесная балка, знающая все ветры.
Запахи заполнили всё пространство — дым, травы, рыба, прелая кожа старой карты, соль с пальцев Калисты. Время стало медленным, почти вязким, как вода в ночных заводях. Иногда дом чуть скрипел, будто вспоминая что-то. Иногда за окнами кричала птица, и Флоки поднимал голову, не меняя выражения лица.
Но никто не говорил. Слов не требовалось. Они просто были вместе — в сердце племени, у живого огня, среди теней и воспоминаний.
Калиста осторожно отложила очередной камешек — на его поверхности была вырезана руна гебо, означающая дар. Она поднесла его ближе к лицу, повернула так, чтобы огонь очага отразился в гладких гранях. Что-то в этом символе отзывалось глухо и глубоко, словно далекая струна в её груди — тёплая, тягучая, невыразимая словами. Она сжала руну в ладони, закрыла глаза. На мгновение показалось, что она слышит тихий плеск, хотя река оставалась за стенами, за сном.
— Эта карта… — тихо, почти шёпотом сказал Ерм. Его голос, низкий и ровный, нарушил тишину так мягко, будто она сама звала его. — Здесь есть перевал, которого не было ни на одной из карт, что мы видели. Между двумя скалами, смотри… — Он протянул карту Калисте, но не поднялся — просто развернул край к ней. Та медленно пересела ближе, её колени мягко скользнули по шкуре, и она склонилась рядом.
Он пах кожей, ветром и немного — пеплом. Калиста уловила это, не думая. Пальцы её скользнули по карте, к тому месту, куда указывал Ерм. Знак был едва различим, будто сам не хотел быть замеченным. Две кривые черты, между ними — старый символ, похожий на ансуз, но искажённый, словно забытый.
— Это не дорога, — сказала она тихо. — Это проход. Потайной. Его рисуют так, чтобы понимали только те, кому положено. Я видела такие в рукописях травниц.
Ерм кивнул, задумчиво. Калиста чувствовала его рядом, тёплого, большого, надёжного, как камень в воде — не двигается, но направляет течение. Несколько мгновений они сидели так, изучая карту, как древнее заклинание. За их спинами потрескивал очаг.
Инг аккуратно снял один из шампуров, выложил на деревянное блюдо. Рыба раскрылась, пар поднимался медленно, вьющимся облаком, обволакивая воздух свежестью, дымом и жаром. Он кивнула Флоки — тот кивнул в ответ и не говоря ни слова передал блюдо Ерму, второе — Калисте.
— Вы как будто камни шепчущие читаете, — тихо сказал Инг, заворачиваясь плотнее в накидку. — С таким видом, будто от ваших слов мир решит, куда поворачиваться.
— Он уже поворачивается, — отозвался Флоки, с непривычной для него серьезностью,  не отрывая взгляда от огня. — Только нам остаётся угадать, к чему.
Ерм взглянул на него, прищурившись. Но промолчал. Калиста взяла деревянные палочки и аккуратно надломила кусок рыбы. Сок выступил на краю, горячий, обжигающий. Она ела молча, размеренно, как учили с детства — не торопясь, с уважением.



Глава 9
Утро над Скьёрдланном наступило тихо и почти незаметно. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь плотные туманные вуали, что стлались над гладью реки и между шаткими настилами деревьев и мостков племени Воды. Дом, где нашли приют Калиста, Ерм, Флоки и Инг, пропитался за ночь запахом древесного дыма, рыбы и увядающих трав, что висели пучками под низким потолком.
Калиста проснулась первой. Её волосы растрепались, спадая на плечи, а в глазах ещё таились сны, полные знаков и теней. Она осторожно поднялась с подстилки, стараясь не потревожить спящих. Половицы скрипнули под босыми ступнями. Она подошла к окну — крошечному отверстию, затянутому пузырчатой шкурой. Сквозь её неровную поверхность мир за окном казался дрожащим и зыбким, как будто вся деревня покачивалась на волнах.
На улице было свежо, и лёгкий ветерок доносил запахи тины, влажного дерева и чего-то солоновато-горького, что шло от реки. Где-то вдалеке, в густой дымке, отзывался одинокий гудок рога — племя Воды провожало рыбаков в утренний лов.
Ерм, пробудившись, сел, потянулся и на мгновение задумался, глядя, как дым от очага тонкими струйками уползает к щелям в крыше. Он положил рядом свёрнутую карту, что бережно изучал прошлым вечером. Пальцы невольно скользнули по линиям — рекам и горам, что вели их к цели. Он поднял взгляд на Калисту и мягко улыбнулся:
—Пора в путь, лисица моя. Туман нынче добрый — укроет нас от ненужных глаз.
Флоки, сонным взором осматривая присутствующих и не ругаясь, уже подбрасывал в очаг щепки, чтоб разогреть завтрак. Инг молча подал ему котелок с остатками рыбы, заботливо завернутой хозяйкой дома. Пламя оживилось, потрескивая и рисуя на стенах пляшущие тени.
Скоро маленький дом ожил движением. Калиста собрала свои камни-руны в кожаный мешочек, обернув его тройной нитью, что подарил ей отец. Ерм прилаживал к поясу нож и топор, проверяя, надёжно ли держатся петли. Флоки завязывал на шее амулет из рога — на счастье, а в карман убирал вырезанные вчера игральные кости. Инг натягивал меховые рукавицы и нетерпеливо поглядывал в окно, где туман начал редеть, открывая узкие тропы между хижинами.
Когда они вышли на улицу, их шаги отдавались глухим эхом по дощатым мосткам. Жители племени Воды уже разбрелись по своим делам. Лишь старик с сетью и девочка с пучком зелёных трав замерли, провожая их взглядами — как будто пытались запомнить и сохранить в сердце этих странников, что унесут с собой дыхание их селения.
Они шли молча, погружённые в звуки пробуждающегося мира: всплески воды, скрип лодок о берег, редкие голоса. За спинами оставался дом племени Воды, тёплый и надёжный на одну ночь. Впереди — долгий путь по Скьёрдланну.
И только ветер, чуть солоноватый и свежий, сопровождал их, прикасаясь к щекам и трепля волосы, как старый добрый спутник дороги.
Поля медленно редели, уступая место могучим лесам, пропитанных запахом хвои, мха, грибов, ягод и животных. Пение птиц медленно сливались в красивый гвал. Иногда можно было заметить пушистый хвост белки, прыгающей с ветку на ветку, несущую на себе новости 9 миров, а животные, будто чувствуя, что по лесу идет необузданный хаос и не выходили к людям.
;;;
Дни неспеша сменялись ночью, густой лес редел, уступая место каменным равнинам и одиноким горам. Холодный ветер завывал в ущельях, редкие птицы ужасающе кричали.
Каменные пейзаж возвышался до небес, словно странные медовые соты. Осьмиугольные горы, нарастая друг на друга, поднимались ввысь, а склоны их поросли мхом и редкими кустарниками можжевельника и жимолости. Их гладкие листья блестели в свете солнца, отбрасывая причудливые тени и не мение причудливые блики.
Калиста не спеша шла вперед, по сожжённой временем дороге, что некогда вела путников в дальние дали. От нее остались лишь небольшие валуны, ограничивающие дорогу и пустынное поле.
— Долго нам еще? — Флоки устало волочил ноги. Его азарт потух, глупые шутки даже ему казались не уместными.
Калиста остановилась у самого края расщелины, там, где земля замирала, а тьма начиналась. Пещера зияла в скале, словно разверстый зев древнего зверя, чьё дыхание застыло во времени. Камни вокруг были поросшие мхом, осыпанные пеплом и вековым ветром. Изнутри веяло холодом и чем-то древним — запахом глубин, в которых таится знание, страх и память.
— Мы пришли, — негромко произнёс Ерм, и его голос, низкий и уверенный, отозвался гулким эхом в камне.
Он зажёг факел. Искры вырвались из камня и железа, коротко осветив его лицо — суровое, словно высеченное из базальта. В отблесках пламени черты Ерма стали ещё резче: высокий лоб, прямой нос, тень век, отбрасывающих полумрак, и глаза, отражающие не свет огня, но жар его духа. В молчании Ерма было больше решимости, чем в любой клятве.
Калиста поднесла свой факел к его огню. Когда пламя коснулось смоляной ткани, оно заплясало на ветру, вырывая из темноты её образ. В лёгкой накидке, вышитой змеиными узорами, с капюшоном, откинутым на плечи, она казалась не вельвой. Сущностью, родившейся из самой ночи. Её золотистые с рыжими искрами волосы тихо струились по плечам, а на лбу, прямо под тонкой серебряной цепочкой с камнем-защитником, мерцало что-то первородное — знание, дарованное богами.
Флоки, не отрываясь, следил за её руками, быстро зажигая свой факел, но, как всегда, не удержался:
— Хорошо бы там внутри не наткнуться на чей-то ужин. Особенно если этот "кто-то" ещё не позавтракал.
Он усмехнулся, но улыбка его быстро угасла. Свет озарил его лицо — острое, живое, с насмешливым прищуром. Волосы, заплетённые в короткие боевые косички, непокорно топорщились, а амулет в виде волчьего клыка блестел на груди, будто напоминая: он умеет смеяться — даже перед бездной.
За ним, молча, шагнул Инг. Темнота поглотила их, окутывая в свои владения, а свет от факелов поедала так же быстро, как воины поедали мясо на праздниках.
Шаги отдавались глухо, и пламя факелов, дрожа, отбрасывало на стены призрачные силуэты. Камень вокруг был влажный и гладкий, как будто его языком облизывало время. Вода капала из трещин, с постоянством, напоминающим сердце — живое и древнее. Символы на стенах, не похожие на руны, а скорее на их праматерь, медленно возникали в круге света. Сплетённые змеи, глаза, круги, ломанные линии — они не говорили, они дышали.
— Здесь просили, — шепнула Калиста, проводя пальцами по высеченному знаку. — Или боялись...
Воздух становился плотнее. Казалось, сама пещера вбирает в себя их дыхание. Тени за спиной тянулись к ним, как будто желая не отпустить.
На повороте путь раздвоился. Один — крутой и кружащий вниз, как водоворот. Другой — медленный, но полон шороха мелких камней. Ерм подошёл к каменной арке, коснулся стены, прислушался, и произнёс:
— Нам — вниз. Отец говорил, что Стьенгар находиться глубоко под землей.
— Наш говорил, что с другой стороны горы. — не громко возразил Инг, беспокойно вглядываясь в темноту. Пугающая тьма рисовала в фантазии изнуренных путников монстров, о которых иногда говоры Шагнувшие или старейшины.
— Как не прискорбно это говорить, но он прав. — Флоки недовольно махнул факелом в сторону брата, — Я не пойду туда! Это самоубийство!
— Света дорога лежит через мрак. Он пусть и страшен, но нам он не враг. — Калиста нахмурилась, вглядываясь в движение знакомых силуэтов в языках пламени.
Тени на стенах вздрогнули, словно откликнувшись на её слова.
— Света дорога лежит через мрак. Он пусть и страшен, но нам он не враг, — повторила Калиста, и голос её звучал как чьё-то эхо из глубины веков. В пламени факела её глаза засветились особенно ясно, будто она уже видела то, что ещё только ждало впереди.
Флоки шумно вздохнул и с явным раздражением бросил:
— Ну раз все так уверены — пойдём погибать красиво. Только если я упаду, ты, Ерм, тащи меня за обе ноги, чтоб меня хотя бы как следует похоронили!
Но усмешка не продержалась и пары шагов. Пол под ногами неожиданно дрогнул. Лёгкий треск эхом прокатился по своду, и воздух вдруг потяжелел — будто само каменное нутро земли на миг задержало дыхание.
— Постойте, — успел выдохнуть Инг. Он резко вытянул руку вперёд, но уже было поздно.
Под ногами осыпался край пола. Сначала — крошки камня, затем крупные глыбы. В одно мгновение всё пространство под ними будто исчезло — земля предательски ушла вниз, и весь проход разверзся с глухим грохотом.
Крик не успел вырваться — только резкий вдох, короткий вскрик Флоки, сдавленное проклятие Ерма, вспыхнувшее в пустоте пламя Калисты.
Они падали.
Темнота приняла их, как пасть старой чуди. Сначала — тяжесть воздуха, затем звон в ушах, и только свет факелов, срывающийся из рук, отбрасывал пляшущие круги, которые тонули один за другим, как падающие листья в чёрной воде.
Камень, холодный и твёрдый, на миг обнял их, прежде чем разбросать по полу зала. Пыль взметнулась облаком, а затем медленно начала оседать, открывая очертания тел, сдвинутых кожаных мешков и потерянных вещей.
Пыль оседала медленно, как туман времени, и в этой тишине Калиста не сразу поняла, что больше не чувствует веса собственного тела. Её глаза были открыты, но не видели зал. Факелы, сброшенные вниз, светились тускло, будто за стеклом. Сердце билось в груди не её ритмом — чем-то чужим, древним. Словно в ней самой раскрылось окно в иное место.
Мир исчез. Осталась только белизна — не холодная, не теплая, просто присутствующая. И в этой белизне возник силуэт. Высокий. Не человек, но и не бог в привычном обличье. Его волосы, цвета выцветшей меди, развевались, хотя ветра не было. Глаза — золотые, как жидкое солнце, что видели и сквозь плоть, и сквозь душу.
Локи.
Он стоял, не приближаясь, и смотрел прямо в неё. Но в этом взгляде не было гнева. Не было насмешки. Только тёплая, почти неуловимая печаль — как у того, кто знает, чем всё закончится, но всё равно делает шаг вперёд.
— Что ты слышишь, ведьма? — его голос был теплый, ласковой, словно голос матери. За его спиной мелькали тени, большие и маленькие, человеческие и животные.
В следующее мгновение воздух пронзил громкий визг вельвы, а ее тело забилось в ужасных конвульсиях.
Визг оборвался так же резко, как и начался.
Калиста, тяжело дыша, приподнялась на локтях. Пот на лбу холодный, губы дрожали, но глаза были ясными. Она попыталась что-то сказать — но голос не слушался. В горле стоял вкус соли и пепла.
Первой мыслью было: "Я упала."
Следующей — "Я жива?"
Сзади раздался глухой стон. Ерм шевельнулся, поднялся на колени, поморщился и протянул руку к ближайшему факелу.
— Кто живой? — прохрипел он, оглядываясь.
— Вроде... все, — пробормотал Инг, обтирая запылённое лицо. — А мы точно не в аду?
— Если это ад, то он пахнет мокрой землёй и разочарованием, — отозвался Флоки, с трудом поднимаясь. Он похлопал себя по плечам, по ногам, и с сомнением добавил: — Я цел? Какого Одина…
Он посмотрел на остальных и неожиданно замолчал. Молча кивнул сам себе — будто ответ получил.
Калиста уже стояла. Лицо её было бледным, губы — сжаты. Она смотрела вперёд, на свод зала, и долго ничего не говорила.
— Что с тобой? — спросил Инг, подойдя ближе.
Она покачала головой:
— Ничего. Просто… странно тихо.
В этот момент никто из них не заметил, как изменилась тень за спиной Ерма — вытянулась, как бы следуя за ним. Или как будто в ней что-то встало на ноги.
Никто не заметил, как на правой руке Флоки под кожей едва заметно засияла узорчатая линия — будто тлеющая нить.
Инг прикрыл глаза, потер виски, и тихо прошептал:
— Словно что-то слышу… Песню. Или… шёпот?
Но тут же отмахнулся:
— Бред. Просто головой ударился.
Калиста уже шагала вперёд, не оборачиваясь.
— Надо идти, — произнесла она. Голос звучал уверенно. Даже слишком.
Они молча переглянулись. Подняли вещи. Отряхнулись. Встали и не спеша пошли по-мастерски выложенном камнем коридору в сторону нарастающего гвала деревни.
Коридор вел их вверх, к свету — хотя свет этот был мутным, как подлёдная вода.
Каменные своды дышали вековой сыростью, а стены — будто пели беззвучную песню, от которой тошнило и тревожно щемило в груди. Камни, вделанные в кладку, переливались тускло, словно остывающие угли. Некоторые из них казались живыми — как будто наблюдали за каждым шагом.
Факелы дрожали в нишах, и тени плясали на стенах, сливаясь и расходясь, принимая очертания зверей, людей и чего-то третьего — древнего, бесформенного, забытого.
За спинами четырёх путников не было больше ничего — только тишина и пыль времени.
И только в груди у каждого — незаметный другим, странный холод. Как след, оставшийся от чего-то… чего быть не должно. От смерти. От воскрешения.
Калиста шла впереди. Её шаги были уверенными, но в груди у неё всё сжималось. Она чувствовала, как посох в руке словно ожил — амулеты на нём не просто звенели, они отзывались на каждый её шаг, как эхом богов. Она чувствовала их присутствие где-то рядом, за гранью — но не могла различить, кто наблюдает. Один? Тор? Или… Он.
Флоки шел позади, лениво, но глаза у него бегали — жадные, насмешливые, как всегда, но теперь в них сквозило что-то новое. То ли страх, то ли предвкушение. Он всё ещё пытался сделать вид, будто ему всё безразлично — но пальцы на руке сами по себе стискивались, и золотистая линия под кожей теперь тлела, как кленовый лист осенью, готовый вспыхнуть.
Инг, как всегда, держался тенью, молча следуя за сестрой. Его спокойствие было каменным. Но даже он чувствовал: что-то изменилось. В себе. В них всех. Он чувствовал, как в груди появилась новая тишина — не пустота, а наоборот: как будто кто-то дремал там, под сердцем, и мог проснуться в любой миг.
Ерм же шел, чуть отставая. Его широкие плечи будто стали ещё тяжелее, как будто мир, что держался на них, стал плотнее. Он молчал, и тень его на стене молчала вместе с ним — длинная, скользящая, как змея в снегу. Его голос был уже не совсем его. Он чувствовал это и боялся сказать об этом вслух.
Когда они добрались до арочной расщелины в потолке, над которой виднелся бледный свет полярного дня, воздух вдруг стал суше, резче. Пахло хвоей, холодным железом и дымом очагов. Они поднимались к миру живых. К Стьенгару.
И в какой-то момент Калиста остановилась. Посох в её руке вздрогнул.
— Люди Стьенгара... они чтут порядок. Чтут силу. Чтут богов, — Она выдохнула, сдерживая дрожь: — Но не Его. Не Локи.
Флоки усмехнулся, хоть и без радости:
— А если спросят, откуда мы взялись?
— Скажем, что мы из племени Воды, — тихо ответил Инг.
— Ну да, конечно. — Флоки фыркнул, — Смотри на нас. Мы похожи на морских?
— Так соври. — Калиста резко развернулась к нему. Глаза её сверкнули, как янтарь на закате. Волосы вспыхнули ярче — рыжие, как пламя в кузнице, — Наш бог повелевает ложью и обманом. Он воскресил нас не для того, чтобы мы были честными.
Тишина повисла между ними.
Вдалеке, сквозь расселину, слышались глухие звуки — удары топоров, лай собак, крики торговцев.
Стьенгар дышал. Скандинавская деревня, суровая и живая, жила своей жизнью, не зная, что навстречу ей идут мёртвые, поднятые в чужом замысле.
Идущие молча встали рядом. Не смотрели друг на друга. Просто шагнули вперёд — навстречу солнцу.
Навстречу испытанию.



Глава 10
 Темное горло земли зияло перед ними, как пасть забытого великаном чудовища. Коридор, узкий и кривой, уходил в глубь, точно кишка мертвого мира. Стены были холодны, как зимний камень Йотунхейма, и пахли древней влагой, застойной, как кровь в забытом жертвеннике. Воздух дрожал от сырости, и каждый вдох оставлял на языке горечь минувших столетий.
Летучие мыши, как ночные фюльги, пролетали над головами, их пронзительные крики отзывались эхом, тонким и визгливым, словно сожжённые души взывали из теней. Из глубины, где не было света, доносился странный звук — будто пчела, но больше, настойчивее. Он напоминал гул осиного улья, спрятанного в чреве горы, и его вибрация щекотала грудную клетку, как предчувствие беды. Там, далеко впереди, дрожало тусклое сияние — не пламя и не магия, но нечто третье, от чего по коже поднимались мурашки.
Они шли молча, шаг за шагом, гулкий топот их сапог гас в ворохе теней. И каждый нёс в себе свой страх, своё воспоминание, своё молчание.
Калиста, крепче сжав в руке посох, вдруг осознала — впервые с тех пор, как ступила в этот путь — она не слышит голосов. Ни шепчущих богов, ни хриплого рычания павших. Ни беспечного смеха Локи, ни гневного грома Тора, ни усталого, вечного бурчания Всеотца. Молчали асы. Молчали мёртвые. Молчали чудовища, что когда-то стонали в узах.
Мир будто затаил дыхание. Даже тень её вела себя странно — не повторяла движений, а словно шла рядом, независимая, чужая. Что-то было здесь. Что-то древнее старших богов, старше самих рун.
А может, это было в ней.
И Инг, и Флоки шагали рядом, но каждый чувствовал себя один. Инг, вглядываясь в серые тени, вспоминал холод тех снежных утёсов, где их изгнали. Флоки сжимал зубы, чувствуя, как что-то неуловимое, необъятное в нём шепчет — кровь, что не простит слабости.
Ерм, как безмолвная тень шел за ними. Его движение стали плавными и легкими, а вся неотёсанность и кузнечная грубость добавляла особо шарма. В дрожащем свете факелов его кожа будто покрылась мелкими чешуйками, а тень вытягивалась в длинную, змеиную.
Шаг за шагом они спускались в каменное чрево, пока путь не начал расширяться. Тонкий коридор открылся в сводчатую расщелину, и вдруг тьма расступилась, будто натянутая ткань. Перед ними раскинулись большие, кованные врата в троекратно выше человеческого роста.
Врата не открывались — они раступались, как будто сама скала, узнав пришедших, раскрыла своё сердце. Без скрежета, без грохота — лишь приглушённый вздох камня, как старец, что узнал родную кровь в далёком потомке.
Они вошли.
Гул усилился, обрушившись на них не звуком, а тяжестью. Будто подземная река звуков текла под подошвами — журчание металла, хрип дыхания, удары, повторяемые сотнями рук в едином ритме.
— Это не деревня, — прошептал Инг, всматриваясь вперёд.
— Тогда что это? — тихо спросила Калиста. В её голосе не было страха — лишь странное, вязкое чувство того, что здесь что-то не так, как должно.
Перед ними открылся город, но не такой, что строят люди. Каменные дома были вырублены в стенах горы, один над другим, с нависающими арками, балконами, крошечными мостами. Свет исходил не от факелов, а от самих стен — они поблёскивали кристаллами и жаром руд, будто дышали собственным огнём.
Свод пещеры уходил в бесконечность, и где-то ввыси сквозь дым и тьму мелькали летающие огни — не звезды, не искры, а что-то иное. Древнее. Живое.
Из десятков шахт, туннелей и кузниц разносилась песнь. Она звучала, как ритуал, как часть дыхания самого города. Народ пел ее с упоением, как молитву, как единственное развлечение и отдушину: 
О, кость горы — прими удар!
Молот — клыки, и огонь — жар!
Вены земли мы рвём без страха,
Злато течёт, как кровь из драха!
Взвесь свой день по весам железа,
Кто не стучит — тому нет места!
Камень живёт лишь в пламени яром,
Кто слаб душой — тот станет жаром.
Мы — не люди, не боги, не звери,
Мы те, кто в сердце глядит без веры.
Слово — руна, а речь — молот,
Мы — камень. Мы — пламя. Мы — голод.
— Это… это не люди, — пробормотал Ерм, остановившись у перил, вырубленных в обсидиане. Оттуда открывался вид на нижние уровни города: кузницы, шахты, лавки, огромные печи, в которые вливали золото, как воду. Там мелькали силуэты — невысокие, приземистые, с широкими плечами и бородами, сплетёнными в узлы, что походили на ритуальные коды.
— Это Стьенгар, — сказал Инг, неуверенно. — Просто... они древние. Старше остальных. Может, у них свои… обычаи.
Калиста нахмурилась.
— Что-то здесь не так. Слишком… чисто. Слишком... вечное. Здесь нет запаха жизни. Нет гнили, пота, крика. Только пламя, металл и… песня.
Флоки, наблюдая за фигурами внизу, медленно покачал головой:
— Они живут под землей.  Земля могучая и не даст ее портить человеческой жизнью.
— И они приспособились к жизни здесь. — продолжил за него Ерм, задумчиво проводя рукой по гладкой стаи топора.
— Нужно найти вождя и вельву. — голос девушки эхом отдавался от голых стен, наполненный не привычной сладостью. Тонкие, мозолистое пальцы сжали древко посоха, а в глазах вспыхнул азартной огонек, — Слишком много здесь порядка, практически первородного порядка.
Гул песен стих, будто по незримому знаку. Один из поющих замолчал первым — остальные следовали за ним, точно шестерёнки в едином механизме. Из проёма над кузницей вышел человек — или так они подумали. Низкий с широкой грудью, опоясанной ремнями и нарами. Его лицо было скрыто под тенью шлема, но голос звучал глухо и властно:
— Здравы будьте, путники с поверхности. Ваш приход замечен. Следуйте за мной.
Он не ждал ответа. Повернулся и пошёл, шаг твёрдый, размеренный, как у тех, кто привык командовать.
— Ну вот, — Флоки усмехнулся, — люди. Странные, конечно, но у кого нет странных соседей? Вот у нас странная соседка, да сестренка?
— Ты бы на себя посмотрел, — пробормотала Калиста, но глаза её не смеялись.
Они следовали за проводником. Узкие мостики из каменного кружева вели через пропасти, по которым текли огненные реки — расплавленное железо или золото, невозможно сказать. Каменные дороги петляли вверх, и всё вокруг светилось мягким внутренним светом, как будто сам камень жил и дышал.
Пока они шли, невысокие фигуры мелькали в проходах, нёсшие ящики, инструменты, свёртки. Ни один не говорил с ними, но каждый останавливался, смотрел в спину — и исчезал, как тень.
— Они… не очень приветливы, — заметил Инг.
— Это племя Камня. Люди руды. Кто знает, сколько времени они живут под землёй. Может, они вообще думают, что на поверхности все вымерли, — ответил Ерм, но даже он звучал неубедительно.
Их привели в обширный зал, вырубленный в цельной глыбе горного кварца. Свет лился из потолка — тонкие жилы света тянулись, будто рунные линии, по аркам. На троне, высеченном из чёрного обсидиана, сидел человек с длинными седыми волосами и украшенным металлическими кольцами посохом. Его одежда была тяжела, как броня, но ткань мерцала кристаллической вязью.
— Привет вам, путники, — проговорил он, и голос его эхом прокатился по стенам. — Я — Ингольф, вождь Стьенгара. Земля привела вас к нам, но зачем вы здесь? Откуда вы?
— Мы искали путь в Кальдир — сказал Инг, делая шаг вперёд. Говорил он спокойно, отстраненно, а пустой взгляд пугал стоящих рядом с ними советников и стражу.  — Идем мы из Хавагара.
Ингольф кивнул, глаза его были тёмными, глубокими, будто сквозь них можно было увидеть течения подземных вод. Внешности он был не приятной. Большой живот, крупные морщины, в которых утопали отголоски бороды.
— Тогда останьтесь, мы гостеприимны. Можете остановиться в моем доме, а с утра мои люди выведут вас к дороге, что уходит в Кальдир— он махнул рукой, и снова появились фигуры — в капюшонах, безмолвные, с аккуратными жестами. Их взгляд был вежливым, но слишком точным, слишком холодным. Ни одна морщинка не дрогнула.
— Благодарим тебя, вождь, — склонилась Калиста, — Мы… не ждали доброго приёма.
— Под землёй иначе, — мягко ответил он. — Здесь нет ветра. Мы не носим обиду, мы носим камень. И мы не забываем.
Когда за дверью скрылся последний стражник, а шаги пришедших перестали отдаваться эхом по пустым стенам, вождь встал. Его пальцы прошлись по древнему узору на посохе. Советник, похожий на статую, шагнул вперёд.
— Они не знают?
— Нет, — Ингольф покачал головой.
Он отвернулся и произнёс, глядя в стену, где руны тихо пульсировали.
— Отправьте гонца. Пусть расскажет о них, а ночью убейте всех.
;;;
В подгорном городе трудно было понять, далеко ли они ушли — дорога петляла, поворачивала, сужалась и снова расширялась. Тьма тут не была мраком — она была плотью, как будто сама гора наблюдала за их шагами.
Дом вождя оказался вырублен в самой глубине центрального свода — отдельный зал, не похожий на прочие. Вход охраняли двое в капюшонах, лица скрыты, руки на рукоятях топоров, из рукоятей которых росли крошечные вены кристаллов.
Внутри царил почти царский уют: массивные кресла с мехами, редкие ткани, выцветшие и пахнущие пылью, каменный очаг, где горел синий огонь. На стенах — гобелены, древние, изображающие сцены, которых никто из путников не мог опознать. Всё было дорогим, но словно забытым. Ушедшим в себя.
Они не успели осмотреться, когда из бокового прохода вышла она.
Ринд.
Женщина, чьё имя звучало с уважением в устах Ингольфа, но чьё тело давно не знало света. Она шла медленно, почти скользя, в длинной серой накидке, которая когда-то, быть может, была серебристой. Её волосы — тонкие, почти прозрачные, спутаны и лежали на плечах редкими прядями. Кожа была морщинистой, как высохшая кора, и на щеках зияли тени впалых мест, где когда-то были скулы.
Но хуже всего были глаза.
Они были пустыми.
Не тусклыми, не больными — пустыми, как высохшее озеро. В них не отражался свет, ни синий огонь, ни лица гостей. Только мёртвая гладь, в которой не было ни гнева, ни интереса.
— Это наша вельва и спуруга нашего вождя, — сказал Хоул, один из стражников, с таким тоном, будто представлял мебель. — Ринд. Она хозяйкой в его отсутствие.
— Рад знакомству, — тихо сказал Инг, но Ринд не ответила. Она смотрела прямо сквозь него, будто даже не слышала слов.
Флоки чуть отшатнулся, пробормотав:
— Она будто высохла…
Калиста подошла ближе. Она почувствовала запах — не гнили, не смерти, а чего-то... горького. Как будто в женщине всё живое переплавилось в золу.
— Вам нездоровится? — осторожно спросила Калиста.
И вдруг Ринд улыбнулась. Беззвучно. Неестественно. Её губы натянулись, как кожа на старой маске. Она наклонила голову чуть вбок, будто сломанная кукла, и прошептала:
— Я... была красивой.
Пауза.
— Когда он вернулся с похода… — продолжила она. — ...я ещё верила. Потом... просто сидела. Годы... камень... холод. Он говорил, что всё хорошо. И всё стало... как камень. Даже мысли.
Она отвернулась. Медленно пошла прочь, и ни один из сопровождающих не сделал попытки остановить её.
— Она больна, — хрипло выговорил Ерм. — И всё здесь — болеет.
— Она не больна, — сказал Хоул. Его голос был спокойным, а взгляд метался от одного путника к другому. — Она просто... научилась жить в глубине.
Он жестом указал на стражей:
— Покажите им комнаты. Скоро наступит время ужина, вы пойдете в большой зал со всеми? — тяжелый взгляд мужчины сменился похотью, когда он с вниманием осматривал Калисту, утопая в собственном удовольствии об высокой и стройной девушке.
— Нет. — Ерм сказал это спокойно, без повышения голоса, но в его тоне было столько холодной стали, что даже зажатый между ним и Флоки Хоул на миг померк.
Флоки шагнул ближе, намеренно закрывая Калисту от взгляда цверга. Он не сказал ни слова — но одной позы было достаточно, чтобы показать клыки, пусть и молчаливые.
— Мы поедим у себя, — продолжил Ерм. — Без чужих взглядов.
Хоул ухмыльнулся — но уже не так самодовольно. Подал знак стражам. Те молча повели гостей по туннелям, высеченным в скале. Воздух был тяжёлым, как будто сам камень дышал.
Коридоры тянулись один за другим, все одинаковые, как кости в позвоночнике древнего зверя. Иногда мелькали плоские проёмы — тени комнат, где спали, работали или молчали цверги. Шаги отдавались глухо, будто их вели не по жилищу, а по гробнице.
Наконец они остановились у небольшого зала, где было расставлено несколько каменных лож, покрытых шкурами подземных зверей. В центре — жёлтый свет от кристаллов в чашах с тлеющим углём.
Хоул коротко кивнул и скрылся.
Когда он ушёл, Калиста села на ближайшее ложе и медленно провела рукой по камню. Он был пыльным, но тёплым, как будто в нём сохранялось дыхание прошлых поколений.
— Здесь все не живут, — тихо сказала она. — Они застряли. Как тени, не зная, что мертвы.
— И всё же они умеют прятать ножи, — отозвался Флоки. — Ты видела его взгляд? Он готов был вонзить язык, как клинок. Прямо в тебя.
— Он уже сделал это. Только без крови, — отозвался Ерм. — Нам нельзя оставаться тут долго.
Инг молчал. Он стоял, прислонившись к стене. Его взгляд был направлен туда, где исчезла Ринд.
— Она просила о смерти, — сказал он, наконец. — Даже не словами. Внутри. Как будто... умоляла.
Калиста вздрогнула.
— Что ты почувствовал?
— Ничего. И в этом была боль. Как пустая колыбель, оставленная на морозе. В ней была жизнь. Но теперь… только эхо.
— Отец говорил, что таким людям нужно помочь обрести ту самую свободу.  — вельва, задумчиво покачала головой, но ничего больше не сказала.
;;;
Ночь в подземелье наступала без сумерек. Просто — всё замерло. Кристаллы погасли. Огни потухли. Воздух стал гуще, как глина, и будто впитал в себя каждый звук, каждую тень, каждую мысль.
Ни один из них не мог уснуть — инстинкт шептал, будто у подушки уже стоит топор. Ерм дышал тихо, как зверь, прислушиваясь. Флоки уже привязал к запястью нож. Инг — сидел, не шевелясь, с глазами, вперившимися в каменные стены, будто видел сквозь них.
И тогда, бесшумно, как сама ночь, вошла Ринд.
Она стояла в проёме, как призрак, закутанная в чёрное. На ней был плащ из старых вельвовских накидок, потёртый, с порванным краем. На руках — кожаная сумка, набитая чем-то тяжёлым.
— Пойдёмте, — прошептала она. — Они идут.
— Кто? — спросила Калиста, уже поднимаясь.
— Те, кто не должен знать, что вы здесь. Стража Ингольфа. Он послал вас пожрать с остальными, чтобы легче было убить потом, в вине и шуме. Но вы отказались. — Она усмехнулась. Горько. — Молодцы. Как будто знали.
Флоки уже стоял у двери. Ерм молча закинул на плечо скрученный плащ. Инг посмотрел на Ринд.
— Ты знала с самого начала, — сказал он. — Почему?
Ринд посмотрела на него. И в этот момент в её потухших глазах что-то загорелось. Не надежда. Даже не жизнь. А просто — решение.
— Потому что я устала. Потому что он забрал меня у себя, когда вернулся из похода другим. А теперь я хочу… чтобы хоть кто-то ушёл. Чтобы хоть кто-то не стал камнем.
Она развернулась и повела их по коридорам.
Пути, которые она выбирала, были узкими, чёрными, запылёнными, как кровеносные сосуды старого зверя. Иногда они шли по туннелям с обрушенным потолком. Иногда — через залы, где спали старые кузни. Никого. Ни звука.
— Они работают ночью? — прошептала Калиста, не в силах терпеть тишину.
—Мы не спим, роем шахты и ищем камни. Но наш с вами путь забыт, — сказала Ринд. — Я изучала подземные ходы ещё до того, как он стал вождём. Пока я была вельвой. Пока он не... сломал меня.
Они миновали ворота, заваленные щебнем. Потом — спустились в естественную расщелину между двумя скалами. Там текла вода. Противная, тёплая, как слёзы, — но свежая.
И тогда Калиста остановилась:
— Ринд. А ты?
Женщина слабо улыбнулась. Она откинула капюшон. Теперь её глаза были светлыми. Спокойными.
— Я уже снаружи, дитя. — Она коснулась груди. — Здесь. Я жила слишком долго. Мне хватит. Я останусь, чтобы замести следы.
Инг подошёл ближе, протягивая женщине руку. В слабом свете луны и блеске воды его рука казалась практически черной.
— Спасибо. — его голос словно нож разрезал воцарившуюся тишину. Ринд, не задумываясь взяла его ладонь в свою, слабо кивая в знак благодарности.
Рука Инга стала ледяной. И с тишиной, что приходит только раз — ушла душа.
Без звука. Без боли. Без страха.
Ринд мягко осела на камень. В её лице не осталось страдания. Только покой.
— Она ушла? — спросил Флоки. Он был бел, как мел.
Инг не ответил. Только посмотрел вверх, туда, где туннель начинал тянуться к свету.
— Она освободилась.


Глава 11
— Нам стоит поспешить. — Голос Ерма был низким, напряжённым, как струна.
Тени сгущались над ними, тьма окутывала словно одеяло, наброшенное невидимой рукой. Дрожащий на ветру факел резко потух, словно его задул не воздух, а нечто живое. В одно мгновение расщелина погрузилась в пленяющую ночную темноту — густую, вязкую, почти осязаемую.
На миг никто не двинулся. Только слышно было, как капли подземной воды падали в невидимые лужи, словно отбивая погребальный ритм.
— Пошли. — Инг первым шагнул вперёд. Светился лишь слабый отблеск руны у него на шее, но даже он мерцал, будто сомневаясь.
Тропка вела вверх — сначала резкий подъём, скользкий, усеянный мхом, потом — широкий уступ, над которым нависали утёсы, как каменные крылья древнего зверя. И вдруг — свет.
Не дневной, нет — луна. Бледная, как кость, полная, висела над горизонтом, освещая мир призрачным серебром.
Они вышли из расщелины, словно из раны в теле земли.
Перед ними открылось молчаливое плато, окружённое скалами. Здесь трава была низкой, но тёмно-зелёной, будто напитанной чем-то древним. Сквозь неё торчали валуны, покрытые рунами и мхом. Ветер, тяжёлый и свежий, дул с востока, неся аромат чистоты и забвения.
Вдалеке чернел лес — неподвижный, как картина. Над ним — звёзды. Мириады звёзд, сверкающих холодным светом, будто давно забытые души смотрели с небес на беглецов.
Флоки первым вдохнул полной грудью и выдохнул, будто отбрасывая всё подземное.
— Мы выбрались… — прошептал он.
— Вышли… — поправила Калиста. — Но не знаем, куда.
Она стояла, слегка прикрывая глаза от лунного света. Он казался ей слишком ярким, слишком живым после глубины. Даже воздух здесь был… громким. Каждый шорох травы, каждый скрип земли под ногами отзывался в груди, как удар сердца.
В дали мерещались огни факелов, силуэты домов и деревянный частокол. Флоки, дрожащими руками раскрыл карту и поднял ее верх, так что лунный свет освятил потемневшие от времени и сырости рисунки.
— Вот он, Стьенгар. — выдохнул парень, обреченно рассматривая старые надписи, отставленные Шагнувшими до них, — Стоит у подножья горы, охраняя фьерд как безмолвный тролль…
— А где тогда были мы? — вельва нахмурилась, глядя на карту. — Если это настоящий Стьенгар… то куда мы попали раньше?
Все четверо замолчали.
Тьма за спиной тянулась, как змея, покинувшая нору. А перед ними — Стьенгар, древний город у фьорда, в который стекались караваны, племена, искавшие защиты, и избранные, звавшиеся Шагнувшими. Его острые кровли, словно застывшие паруса, торчали в туманной дали. За частоколом, как подсказала бы карта, должны были быть гавань, рынок, святилище и — главное — зал предков, где хранились истории, руны, и… имена тех, кто умер, но не ушёл.
— Это город, где держат путь живые. — Инг произнёс тихо, глядя в сторону дрожащих огней. — А значит, мы идём вперёд. Не назад. Не вниз.
Флоки скомкал карту и затолкал за пояс.
— Нас ждёт не гостеприимство, — пробормотал он. — Если мы были под землёй, как же вышли сюда так быстро? Где та дорога на карте? Где тоннель? Где хоть след от того племени?
— Может… его нет. — Калиста прищурилась. — Может, никогда и не было. Только иллюзия. Клетка из памяти. Из вины.
Ерм сжал кулаки. Его дыхание стало медленным, напряжённым.
— Тогда что мы?
Они переглянулись.
— Мы стали… кем-то иным, — наконец сказала Калиста. — Я чувствую… силу. Не как раньше. Не заклинания, не вельвовские обряды. Она внутри, как будто что-то проснулось.
Инг кивнул, но не удивился. Он ощущал это с того момента, как коснулся души Ринд. Лёд и покой внутри него были не страхом, а властью. Не магией — естеством.
Флоки коснулся лезвия ножа, как будто оно говорило с ним. Металл теперь отзывался на мысли, будто стал частью его самого. А в глазах Ерма блестели золотистые искры, когда он смотрел в сторону луны — глаза кузнеца, а теперь… и не только.
Тишина сгустилась над поляной, как влажный саван.
Огонёк факела, лежащего на камнях, догорал, шепча углями то ли сказку, то ли последнюю молитву. Вокруг — ночь, лес, звёзды. Но всё это вдруг стало далёким. Неважным. Словно они уже смотрели не на мир — а через него.
— Мы умерли, — произнёс Инг.
Тихо. Не как откровение — как констатация.
Слова повисли в воздухе, как капли дождя, что забыли упасть. Калиста вскинула на него взгляд. В её глазах дрожало не удивление — страх, идущий изнутри. Из самой сути.
— Тогда, когда упали, — продолжил он, — слишком глубокой была яма. Не яма даже — пасть, как у великаньей твари. В древних сказаниях цверги жили под горами, их ловушки затягивали души, не тела. Мы... не выбрались. Мы... впали.
Молчание.
Ерм резко выпрямился, словно слова ударили его по позвоночнику. Его дыхание стало тяжёлым. Он посмотрел на свои руки, стиснул пальцы —
и с ужасом понял, что не чувствует усталости. Не чувствует боли. Не чувствует веса тела, только присутствие чего-то иного.
— Но… я двигаюсь. Я живой! — прохрипел он.
Флоки вскочил, отпрянув к деревьям.
— Нет, нет, нет… — прошипел он, глядя на свои руки. — Это не может быть… Я ведь чувствую! — он вытащил нож, провёл остриём по предплечью. Кровь выступила… но мгновенно засохла, не стекая. Как символ, не как жизнь.
Он выронил оружие и отшатнулся, как от змеи.
— Я… не… —
Он не договорил. Лицо исказилось: то ли ярость, то ли паника, то ли отчаяние.
Калиста всё ещё стоя у факела, медленно осела на землю. Медленно опустила руку на землю, зарываясь в темную траву.
Трава под её пальцами… была живой, холодной, мягкой и пахнущей живущим свою вечную жизнь лесом. Но она — нет.
— Мы не мертвы, — прошептала она.
— Кто мы теперь? — спросил Ерм, но в голосе его не было вызова. Только пустота.
Инг ответил, не отрывая взгляда от неба:
— Кто позволил нам жить. Может для своих целей, может и для нас.
Калиста подняла взгляд. Глаза её блестели в лунном свете.
— Полубоги, — прошептала она, — Проклятые Асами.
Голос её дрогнул, как от удара.
Эти слова вырвались сами — и обожгли всех, кто их услышал.
Флоки медленно опустился на землю, лицо его было белым, как у человека, глядящего в собственную могилу. Он закрыл лицо руками.
— Я не просил этого… Я хотел жить. Хотел умереть… по-настоящему. А не… быть этим.
Ерм прошёлся по поляне кругами, как зверь в клетке. Лунный свет подчеркивал золотистые искры в его глазах. Искры… нелюдские.
— Мы другие. Мы… изменились.
— Я слышу железо. Чувствую руду в земле. Могу… понять её.
Он замолчал. Вновь посмотрел на руки. В его лице — растерянность кузнеца, увидевшего, как молот сам кузнеца кует.
А Инг…он был спокоен. Просто смотрел в тьму леса, будто за пределы самой реальности, привыкая к новой сущности.
Внутри него царил холод, но не смертельный. А тот, что несёт ясность.
Как лёд, в котором навеки заключена власть.
— Это не проклятие, — произнёс он наконец. — Это… зов.
— Тогда… что теперь? — прошептала Калиста.
Они замерли, среди звёзд, ветра и темноты.
И в этой ночной тишине каждый услышал ответ, но у каждого он был свой.
Флоки отвернулся, всматриваясь в город впереди:
— Нам туда. Если где-то есть следы правды — то они в Стьенгаре. Там, где живые пишут истории. Где хранятся имена. Может, и наши.
Ерм взвалил на плечо плащ, поворачиваясь к тропе, ведущей вниз.
— Тогда пошли. Пока рассвет не выдал нас. Пока нас не настигли… кто бы мы ни были для них теперь.
И они двинулись вперёд — по старой дороге, залитой лунным светом, в сторону города, где за частоколом их ждала новая истина.
Ночь была прохладной, полной шепота трав и дыхания богов, затерянных в звёздах. А где-то в горах, высоко и незримо, Один уже знал.
Инг стоял долго, глядя на далёкие огни Стьенгара. Луна уже клонилась к западу, а звёзды, рассыпанные по небу, казались особенно яркими, как будто наблюдали, затаив дыхание.
— Туда нам не стоит, — сказал он наконец. — В этом городе слишком много глаз. Слишком много живых… и слишком много тех, кто ищет нас.
Калиста перевела взгляд с карты на него.
— Но это настоящий Стьенгар. Там могут быть ответы.
— И ловушки, — глухо сказал Ерм.
Флоки пожал плечами.
— Мы ведь хотели в Кальдир. Там, говорили, собираются остатки северных родов. Там есть кто-то, кто ведёт Шагающих. И неважно, кем мы стали — мы всё ещё можем выбрать путь.
Решение пришло само собой. Быстро. Без споров. Как будто и не было сомнений.
Они развернулись от огней города и пошли на юг, по звериной тропе, что вела через низкие холмы, где в ночной дымке покачивались силуэты старых деревьев. Сначала каменистая, сухая, тропа вскоре сменилась мягкой землёй, и шаги стали тише. Земля здесь дышала иначе.
Когда они углубились в чащу, ночь стала полной.
Но она не была враждебной.
Это был лес живых. Высокие ели, стройные сосны и древние буки тянулись ввысь, словно поддерживали небо. Между ними — шорохи трав, тонкое пение сверчков, запах сосновой смолы и влаги, поднявшейся с мха.
Здесь царила тишина, но не пугающая, а живая. Каждое дерево будто говорило — шептало, дышало. Листья на ветру шелестели, как лёгкая ткань, звёзды сквозь просветы в кронах дрожали, будто отражались в водах небесного озера.
Они остановились на поляне, где трава была мягкой, густой, и пахла медом и речной пылью. В центре — одинокий старый дуб с широкими ветвями, под которым едва слышно журчал ручей.
— Здесь, — сказал Инг.
Они разожгли маленький костёр — без дыма, почти без света. Только чтобы чувствовать тепло.
Калиста легла у корней дерева, её волосы рассыпались по траве, как медный шёлк. Она смотрела на звёзды, и в глазах её было что-то детское — редкое, чистое.
— Я не помню, когда в последний раз не было стен надо мной, — прошептала она. — Или стражи. Или страха.
Флоки вытянулся на спине, заложив руки за голову.
— Я забыл, как пахнет ночь. По-настоящему. Не подземная. Не городская. А живая.
Ерм молчал, возясь с камнем в руке. Он вырезал на нём символ — старую руну защиты. Потом отложил её у корней, словно оставляя стража, прежде чем лёг рядом.
А Инг сидел у огня. Его глаза отражали пламя, но в них было больше холода, чем жара. Он смотрел вперёд, как будто сквозь деревья видел небо. Или судьбу.
Ночь текла.
Небо темнело, потом чуть светлело к востоку. Ветки качались на ветру, трава шелестела, птицы во сне ворочались на своих гнёздах. И где-то вдалеке — очень тихо — пела сова.
Ночь укрыла лес, как мягкое покрывало, тёплое, полное шелеста и дыхания листьев. Всё спало. Даже ветер утих, превратившись в еле заметное движение воздуха, едва касающееся кожи. Флоки спал, обхватив рукоять ножа. Ерм лежал на спине, словно каменная статуя, а Инг дремал, не теряя той настороженной тишины, что держится возле врат между сном и бодрствованием.
Лишь Калиста не спала.
Она лежала, прижавшись к корням старого дуба, и смотрела ввысь — в чёрное небо, усыпанное звёздами. Там, высоко, будто плыли души умерших, не спеша, не заботясь о земных тропах. И чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущала зов. Не голос, не мысль — толчок изнутри, невыразимый словами.
Сердце билось часто. Пальцы дрожали. Что-то просыпалось — не страшное, не чужое… но древнее.
Она медленно села, вытащила из сумки мешочек из старой кожи. Развязала его. Внутри были её руны — вырезанные вручную из плотного серого камня, каждая — с каплей крови, с молитвой, с криком. Её обереги, её магия. Она хранила их как память. Но этой ночью… они будто обрели новые не обузданные силы.
Пальцы сжали руну ансуз, знак слова, дыхания, воли. Её коснулась дрожь — будто сам воздух стал струной, и только она чувствовала её натяжение.
— Слушай меня… — прошептала Калиста. — Если ты теперь часть меня… покажи. Отзовись.
Она не знала, кому говорит. Только что-то в её крови, в самом теле отзывалось, как колокол под кожей.
Она провела пальцем по руне, положила её на ладонь, и подняла вверх, к небу.
И в ту же секунду — ветер ожил.
Всплеск воздуха. Шум крыльев. Тень.
С высоты, из темноты, спикировал сокол. Грациозный, как брошенный кинжал, он опустился прямо перед ней — не боясь, не колеблясь. Его глаза — янтарные, тёплые, как медовый огонь, — смотрели в упор.
Калиста замерла. Воздух вокруг неё дрожал, будто мир на мгновение прислушался.
— Я не… — прошептала она, — …не звала. Не по-настоящему…
Сокол не шелохнулся. Только наклонил голову, как будто узнал её. Не как хозяйку, не как богиню — а как равную. Как ту, что может говорить на языке рун, древнем, как дыхание мира.
Она тронула другую руну — гебо, дар и союз.
Сокол взмахнул крыльями и бесшумно опустился ей на плечо.
Тепло. Вес. Сердцебиение — иное, но близкое. Он не был обычной птицей. Он был ответом.
— Я… могу повелевать? — прошептала Калиста, не отводя взгляда от янтарных глаз.
Руны дрожали в её руках. Не от страха, нет — от силы, что она сама вызывала. Они не были теперь амулетами. Они были её языком, её волей. И сокол — был первым, кто услышал.
Он не улетел.
Он остался.
И когда она легла обратно, сокол лёг рядом, свернувшись у её плеча. Тепло его тела успокаивало.
Перед самым сном, Калиста прошептала, глядя в небо:
— Если я теперь не просто вельва…то кем я стала?
Но ответа не последовало.
Только звёзды мигнули чуть ярче.
Ночь всё ещё держала лес в своих влажных, тёплых ладонях. Сокол дремал, уткнувшись клювом в крыло, а Калиста лежала с открытыми глазами, чувствуя, как внутри неё бьётся нечто новое — сила, не похожая на ту, что она знала прежде.
Руны — все до одной — казались тёплыми, будто камень запомнил пламя, или… прикосновение чего-то божественного.
Сначала она только перебирала их пальцами.
Уруз — сила.
Иса — остановка, замерзание.
Лагуз… она остановилась. Руна воды. Течения. Глубины.
Калиста медленно разжала кулак и положила лагуз на землю, перед собой. Почувствовала, как под ладонью вибрирует влажная трава, как будто листва жива и слышит её дыхание.
— Покажи, — прошептала она. — Если ты во мне… если я теперь часть силы… тогда отзовись.
Она взяла другую руну — райдо, путь, движение. Сомкнула их вместе — лагуз и райдо.
Вода, что движется. Дождь.
Глаза Калисты стали затуманенными. Она не слышала шорохов леса, не чувствовала мягкости мха под ногами. Только — пульсацию в груди, как будто внутри неё бился гром.
Она прошептала слова, которые сама не понимала. Не вельвовские, не учёные — древние, как будто они всегда были с ней.
Не заклинание — команда. Не просьба — воля.
И тогда небо вдохнуло.
Где-то далеко, за линией деревьев, прогремел первый удар грома. Глухой, ленивый, как зевота великана. Затем ещё один — ближе. Воздух сгустился, стал влажным и плотным.
Сокол проснулся, поднял голову. В его глазах — настороженность. Он чувствовал: приходит вода.
Над лесом протянулось серебряное облако, несущее в себе, не бурю, а очищение. Без ветра, без гнева — как ответ на зов.
И пошёл дождь.
Тонкий, как шелк. Тихий. Нежный. Он не лился — струился, как дыхание небес. Капли падали на листья, на волосы Калисты, на крылья сокола. Земля вздохнула. Трава зашевелилась, будто живая. Мхи напитались влагой и засияли мягким светом в лунной дымке.
Калиста подняла лицо к небу. Капли скользили по щекам, и она вдруг поняла — она может управлять природой, животными, может людьми.

Лес, умытый ночным дождём, дышал тихо. Листья покачивались, как лёгкие занавеси снов, и всё вокруг казалось ненастоящим — сказкой, которую природа шепчет самой себе, пока мир спит.
Калиста не могла уснуть.
;;;
Она сидела под древним дубом, обхватив колени, слушая, как в каждой капле, падающей с ветвей, живёт музыка — вода говорила с землёй, земля шептала корням, а те звали… её.
Сокол дремал недалеко, но её внимание было не на нём, а на чём-то глубже — внутри, в том безмолвном месте, где живёт тень магии.
Она высыпала перед собой руны. Камни влажно блестели в лунном свете, будто в них заключено отражение далёких морей. Калиста провела пальцем по гладкой поверхности лагуз, руны воды, и внутри словно щёлкнуло. Вслед за ней — эваз, движение, перд — тайна, кеназ — рождение формы, огонь, что освещает темноту внутри.
И тогда она почувствовала.
Не как вельва, что ждёт знамения от духов.
А как та, кто говорит до их языка, на языке самого Творения.
Её дыхание стало ровным, как у зверя перед прыжком. Ночь сжалась вокруг, словно сама природа затаила дыхание. Калиста положила руны в нужном порядке на мох и, не зная слов, вложила в них волю.
Ничего не произошло — ни грома, ни вспышек.
Но мир изменился.
Она ощутила, как что-то под кожей отозвалось, как кость помнит форму до рождения тела. Как будто её собственная суть текла, как вода — не разрушаясь, а перетекая в иное.
Кожа словно рассыпалась в лучах луны. Волосы исчезли, как дым. Позвоночник изогнулся — не с болью, а с лёгкостью, как если бы тело всю жизнь помнило другой облик. И вот — где стояла девушка, теперь сидела лисица.
Грациозная. Лёгкая, будто соткана из огня и тумана. Её шерсть блестела рыжим шёлком, белая грудка подрагивала от дыхания. Но глаза… глаза остались Калисты.
В них плескалась та же решимость. Тот же свет.
Лес был иным. Шумнее. Живее. Каждый стебель травы отзывался звоном. Звери, что прятались в листве, шептали ей на своём языке. И в этой форме не было страха. Не было стыда. Только свобода — такая чистая, как первый снег или забытая песня.
Калиста сделала круг по поляне, легко и бесшумно ступая по мху. Дождь больше не казался ей влажным — он был частью неё. Она знала, куда ступать, не думая. И каждый шаг был радостью.
А потом — так же легко, без усилия — она вернулась в своё тело. Переход был, как вдох: естественный, мягкий, неотвратимый. Волосы снова коснулись плеч, руки легли на колени, дыхание стало человеческим. Но что-то в ней осталось лисьим — часть души, что не забудет этой формы никогда.
Она взглянула на сокола. Тот молча наблюдал.
— Это — не колдовство, — прошептала она, глядя на руны, — Это — наследие.
И тогда, впервые, она поняла: её кровь знает Хаос. Знает, как Локи — не разрушать, а изменять. Быть между. Быть всеми формами и ни одной.



Глава 12
Утро пришло не резко, не как удар света, а как дыхание мира, возвращающееся в тело. Тени ночи не исчезли, а отступили, мягко и неспешно, как прилив. Где-то за вершинами деревьев, за далекими горами, небо вспыхнуло сначала бледным жемчугом, затем — золотистой каймой, расчерченной розовыми перьями облаков.
Лес просыпался.
Он не кричал — он шептал. Птицы не заливались трелями, а будто настраивали голоса после долгого сна. Листья, умытые ночным дождём, дрожали в лёгком ветерке, испуская аромат влажной земли, хвои, цветущего вереска и… чего-то неземного. Воздух был свежим, как родниковая вода, и в нём чувствовалось: мир дышит.
Небо между кронами становилось всё ярче. Звёзды гасли, словно уходили спать. Где-то в зарослях вскрикнула куропатка, и этот звук показался Ерму пронзительно живым — как первый вдох после долгого забвения. Он сидел у ручья, умыв лицо прохладной водой, глядя, как в каплях на ладонях отражается румянец рассвета. Рядом — высеченные им руны. Каждая вибрировала, будто не хотела быть забыта.
— Вода говорит, — пробормотал он. — А я… слышу.
Флоки лежал на спине, глядя в зарозовевшее небо сквозь листву, и сердце его колотилось чуть быстрее. Он чувствовал пульс мира под собой, в самой почве, в тончайшем звоне камней, скрытых под травой. Его пальцы сжимали клинок — но не из страха. А из единства. Он уже не чувствовал его как сталь. Он чувствовал его как продолжение своей воли.
— Это оружие… живёт, — прошептал он. — И я… живу в нём.
Инг сидел под тем же дубом, что и ночью, его волосы слегка влажные от дождя. Он смотрел на рунный след, оставшийся после Калисты, и молчал. Мир вокруг был холоден, но для него этот холод был родным. Он чувствовал утреннюю тишину не ушами — кожей, как прилив безмолвной власти. Покой не был усыпляющим — он был как лёд в сердце: ясным, решительным.
Калиста стояла босиком в траве, подняв лицо к рассвету. Сокол сидел на ветке, над ней, расправив крылья, будто тоже встречая солнце. Её волосы касались лопаток, мокрые от ночного дождя, а в глазах плескался отблеск… иной. Не людской.
Она чувствовала, как солнце скользит по коже — не как тепло, а как прикосновение. Как руна, оживающая под ладонью. Мир больше не казался ей загадкой — он был текстом, написанным рунами, и она начинала читать его. Не было звуков, доносящихся из Асгарда, но шепот ручья и задорный свист листьев казались в несколько раз громче. А после ночного дождя в теле поселилась не привычная лёгкость — а глубокое, тихое принятие.
Вельвы знали: всё имеет форму, и каждая форма — временная. Смерть для них была не краем, а границей. Калиста, как вельва, чувствовала, что перешла черту — но не с пустыми руками. Она принесла через смерть саму себя.
— Я не боюсь, — сказала она вслух, почти шёпотом. — Я стала… чем-то большим. Не по гордости, а по необходимости.
Голос её был спокоен. И потому страшен.
Сзади, практически у самой реки, отчайно вглядываясь в свое отражение, сидел Ерм. Он сжимал в ладони золотистый янтарный камень, некогда ярко светившегося на солнце на самом краю ручья и земли. Камень яркий, словно языки пламени в ночном свете или как рыжие локоны Локи, отражающие его буйкий нрав.
— Это… не то, — бормотал он. — Я должен был умереть. Всё в теле говорит: ты падал, ты разбился, ты не встал. Но… я встал. И это — неправильно.

Он говорил себе, но никто не мешал. Он привык к молчанию. А теперь — оно казалось слишком живым. Земля пела. Железо отзывалось на его дыхание. Даже камень — будто смотрел в ответ.
— Я просил смерти, но чтобы попасть в Хельхейм и встретиться с родными, — он стиснул зубы, — Но это не то, чего я хотел.
Он поднял глаза, и в них плескались искры. Настоящие. Лунный блеск, оставшийся в зрачках. И внутри — страх, не за себя, а за то, что если теперь он бог, то кто же будет человеком?
Неподалёку, лёжа прямо на мху, валялся Флоки. Он раскинул руки, как на летнем отдыхе, и жевал корень былой травинки. На первый взгляд — всё так же ленив, всё так же беззаботен. Но взгляд был у него странный: он не смотрел в небо. Он смотрел внутрь.
Некогда яркие глаза теперь потухли, волосы растрепались и приобрели более темный оттенок, похожий на шерсть волка. Грубая и незаметная в лесной глуши.
— Знаете, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — я до сих пор думаю, что это просто затянувшийся сон. Ну, как после слишком крепкого мёда. Проснёшься, голова болит, рука онемела, рядом девка лежит красивая. Всё на своих местах. А пока — можно быть полубогом, почему бы и нет? Девушки любят именитых парней.
Он усмехнулся. Натянуто. Как маска, ставшая кожей.
— Только вот… — он дотронулся до своей груди, — …почему не стучит сердце?
Он замолчал. Впервые — без шутки, без иронии. Просто — тишина. А в ней — вопрос, который боялся задать даже себе.
Наконец, Инг поднялся. Его движения были плавными, выверенными. Он был как дерево, что тянется к свету, не нуждаясь в одобрении. Его глаза не смотрели на траву, не на небо — они словно видели сквозь ткань мира. Глубже.
Он не испытывал страха. Не скорби. Не надежды. Всё это ушло в ту ночь, когда он увидел душу Ринд и понял, что мёртвые не врут. И что сам он — не живой.
— Нам нужно выбрать путь, — сказал он. Спокойно. Не требуя, не приказывая. — Иначе он выберет нас.
Калиста кивнула. Она снова коснулась карты. Бумага была влажной, но не расползлась — будто знала, что нужна.

— Кальдир, — произнесла она, глядя на восток, — Нам нужно туда, нужно забрать то, ради чего мы пошли.
— А если его не существует? — бросил Флоки, словно проверяя себя. — Никто никогда не видел Лисьего Сердца, даже в сагах и песнях его нет. Может Лисье Сердце это одна из проделок Локи, когда он шутил над Асами… а мы как дураки забрали на себя его вину и Асы нас прокляли.
— Асы прокляли Ашхейм еще до нашего рождения, за то, что были другими. — отозвался Ерм, — Только, Кальдир все еще верен лжецу, провозгласившему себя Всеотцом.
Инг медленно поднял голову. В его глазах — пустота, прозрачная, как лёд над горной рекой. Но за этой пустотой пряталась ясность, пугающая, как тишина перед бурей. Он взглянул на Ерма — долго, без гнева, но так, будто видел его насквозь.
— Не будь опрометчив, — его голос был ровным, будто сам лес говорил через него. — Мы в его владениях. И цверги уже рассказали о нас.
Он не произнёс имени. Но все поняли, кого он имел в виду. Того, чья воля переплетается с тенью. Того, чей шёпот звучит громче крика.
— В Кальдире нас будут ждать не только люди… но и боги, — добавил Инг. И лес замер. На миг — казалось, всё стихло. Но это было не молчание. Это была пауза — между вдохом и выдохом мира. А потом — раздалось: шорох листвы, будто кто-то невидимый прошёл по ветвям. Вдалеке пронёсся крик ястреба, хриплый, настороженный. Из-под корней выскользнула ласка, мелькнула и исчезла. Где-то в зарослях раздался лёгкий треск — будто лапа коснулась сухой ветки. Трава закачалась от невидимого шага. И каждый звук — был слишком точен. Как будто лес слушал.
Ветки ели медленно покачивались, и на миг казалось, что это не ветер — а кто-то невидимый проводит ладонью по их иглам. Листья бормотали свои древние слова — не голосами людей, а голосами зверей, корней, тумана.
Ерм напрягся. Он чувствовал, как под землёй дышит металл, как будто под слоем мха таится клинок.
Флоки замер, одной рукой держась за рукоять ножа, другой — осторожно прижимая к себе сумку с амулетами. Даже он не стал шутить. Впервые.
Калиста медленно оглянулась. Сокол на её плече вскинул голову, и в янтарных глазах мелькнуло узнавание. Лес был живым. Но не безмятежным. Он вспоминал их.
—Даже если нас будет ждать армия Асов, у нас тоже есть тот, кто встанет на нашу сторону, — прошептала она.
Где-то в чаще раздался тяжёлый вдох. Или… это был порыв ветра?
Но никто не ответил.
Лишь дерево у тропы осыпалось лишайником, как будто в знак согласия. И в глубине чащи вспыхнул на мгновение свет — не солнечный, нет. Цвет руны. Мимолётный, как взгляд.
Пауза истончилась. Воздух снова наполнился звуками — но теперь каждый казался чужим. Измеренным. Предупреждающим.
— Нам пора идти. — произнёс Инг.
Никто не торопился собираться. Поляна погрузилась в звонкую тишину, прерываемую только всплеском воды, что с невиданным рвением текла сквозь камни, и шелестом листвы.
Утро всё ещё было зыбким, как дыхание спящего зверя. Лес вокруг казался объятым дрожащим светом — ни ярким, ни тёплым, но полным напряжённой тишины. Как на молильном месте перед началом обряда.
Флоки первым нарушил молчание, бросив взгляд на спутников:
— Кто-нибудь, напомните мне… почему мы не сидим у костра с пивом и солёной рыбой?
Он говорил легко, с прищуром, но в голосе — не было ни смеха, ни надежды. Только скупая бравада.
— Потому что ты умер, Флоки, — спокойно сказала Калиста, перебирая руны, что сушились на платке у корней дуба. — И вместо пива — судьба. Вместо рыбы — путь, где богов больше, чем людей.
— Вот уж спасибо, милая, утешила. — Флоки усмехнулся, но не обернулся. Он возился с перевязью на бедре, куда прятал ножи, будто в этом ритуале было спасение, — Да и к тому же, мы уже умерли. Значит Хель не пригласит нас к себе, как это не прискорбно, так почему бы не сходить в Стьенгар и не купить там доброго меду и свежей рыбы? Или горячего хлеба с маслом… можно еще и напугать жителей Стьенгара! Отдадим дань памяти Локи!
— Не притворяйся, что тебе весело, — проронил Ерм, натягивая сухую рубаху. — Ты знаешь, что всё изменилось.
Флоки резко обернулся, глаза блеснули яростью, а волосы встали дыбом. Он ощетинился словно петух перед нападением.
— А если и знаю, что с того? Признать, что нас больше нет? Что мы стали… этим? — он ткнул пальцем в грудь, не то в себя, не то в нечто невидимое. — Нет. Пока могу смеяться — я жив.
Калиста замолчала, глядя на него. Потом — мягко:
— Быть человеком не всегда в крови. Иногда — в том, как ты идёшь. Куда.
Флоки ничего не ответил. Только присел на корточки, натянул сапоги, затянул ремни — и затих. Его плечи дрожали.
Инг молча перевязал сумку и поднял плащ, отцовский подарок Флоки, из волчьей шкуры и массивной цепью служащей застёжкой. Он стоял чуть поодаль, у тени сосны, и глядел в небо. Его глаза были как зеркало — ничего не отражали, только хранили. В одно движение парень накинул плащ на левое плечо, закрывая потемневшую руку, а воротник поднял до самого горла.
— Кальдир, — произнёс он, будто самому себе. — К югу. Через холмы, потом вдоль реки. Путь займёт две луны, если не будет преград. Или… если будут — только одну.
— А будут? — спросил Ерм, туго затягивая плечевой ремень с молотом. Его руки дрожали. Он, казалось, всё ещё чувствовал вес своего тела, которого больше не было. — Преграды?
— Мы сами — преграда, — ответил Инг.
Высоко над ними, в листве, шевельнулся воздух.
Один за другим, тихо, как сны, два ворона перелетели с ветви на ветвь. Одна птица была чёрной, как ночь в пустой шахте. Вторая — будто вырезана из старой тени. Их глаза были золотистыми — не от света, а от памяти. Один молча наблюдал. Второй чуть наклонил голову, будто прислушивался к каждому слову внизу.
Хугин. Мысль. Мунин. Память.
Посланники Всеотца.
Калиста резко подняла голову. Её глаза сузились.
— Нас видят, — тихо сказала она.
— Лес всегда видит, — ответил Инг. — Вопрос — кто смотрит сквозь него.
Флоки вытянул шею, всматриваясь в верхушки деревьев. В небо устремился наконечник стрелы, тетива издала предупреждающий скрип. Флоки замер на месте, медленно поворачиваясь в сторону движения птиц, устремляя свою стрелу в глаз ворону огромному как облаку тьмы.
— Птицы. Вороны, вроде. Но странные…
— Не тронь их, — Калиста положила руку ему на плечо. — Это не птицы.
— Тогда кто? — нахмурился Ерм, медленно обернувшись.
— Свидетели, — произнёс Инг. — Отец богов любит знать, что рождается за пределами смерти.
И в этот миг вороны взмыли вверх, не хлопая крыльями. Просто исчезли в небе, как исчезает мысль при пробуждении.
Тишина легла снова.
;;;
Дорога, вытертая до камня копытами зверей и ступнями тех, кто бежал или гнался, тянулась между холмами, извиваясь, как след змеи на свежем снегу. Под ногами — трава, ещё влажная после ночи, оседала с хрустом. Тонкие побеги вереска цеплялись за сапоги, а в воздухе висел запах росы и молодой хвои. Шли они медленно, не потому что устали — тела их теперь не знали усталости. А потому, что каждый шаг был как выбор. И каждый — тяжелее предыдущего.
— Я не понимаю, — Ерм, идущий чуть позади, говорил в голос, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. — Почему именно Кальдир? Почему не… куда угодно, где нет глаз Всеотца?
— Потому что Кальдир — сердце, — ответила Калиста. Её голос был спокоен, но в нём вибрировала некая сила. — А если Лисье Сердце существует, то оно будет там. Или то, что от него осталось.
— Может, Локи придумал Лисье Сердце, чтобы обмануть даже саму Смерть? — задумчиво протянул Флоки, подбрасывая в руке камешек и потом точно попадая им в выбоину на дороге. — И мы теперь — его часть. Вечный обман. Проклятие в обёртке из благородства.
— Может, — отозвалась Калиста. — Но даже обман может быть истиной, если в него верят. Локи бы это оценил.
— Локи бы нас всех превратил в гадюк и бросил в гнездо к ворону Одина, — хмыкнул Флоки. — А потом, когда мы выползли бы обратно, сказал: «Я просто хотел посмотреть, как вы выкарабкаетесь».
Инг шёл позади, но смотрел на мелкающих в деревьях животных. Плащ волочился за ним по земле, а чернота все сильнее разливалась по его руке, сопровождаясь пронизывающим огнем. Перед глазами то и дело промелькивала полупрозрачная душа Ринд, благодаря его. Ее губы шевелились в немой благодарности, но из-за слова из за рта не выходили. Он не отворачивался от Ринд, не вмешивался и не спорил с отсальными. Но шагал ровно, как будто земля под ним складывалась сама, лишь бы принять его. И каждый знал: если он замедлит шаг — путь прервётся. Он был якорем. Или тенью руны, которую невозможно стереть.
Над ними, высоко в небе, снова пролетели вороны. Чёрные, как провалы между звёздами. Хугин и Мунин. Мысль и Память. Никто из четверых не посмотрел вверх. Не нужно было.
— Думаете, он уже знает? — спросил Ерм глухо.
— Он знал, как только ты вдохнул заново, — сказал Инг. Его голос был сух, почти невыразительный. Но в нём чувствовалось знание. И боль. — И он захочет, чтобы мы сами пришли. Чтобы увидеть, кем мы стали.
— Неужели… — Флоки притормозил, вытянув перед собой руку, как будто хотел поймать в ладонь каплю неба, — …неужели Один может бояться?
— Боги боятся не смерти, — Калиста прошла мимо, не глядя. — А того, что будет после неё.
— А мы, значит, уже там, — пробормотал Ерм. Он сжал в кулаке амулет, висевший у сердца. — И всё ещё идём.
Тропа становилась уже, ветви сосен нависали над головами, превращая путь в коридор. Где-то сбоку мелькнула тень — или олень, или лесная душа. Воздух был густой, как ткань. Пахло мхом, дымом далёких костров, и… пеплом. Ветви трещали над головами — или это были шаги? И хотя ни один из них не боялся, страх ходил рядом. Не как враг — как спутник.
— Если Один ждёт нас… — Ерм шёл всё ближе к Ингу, — …что мы ему скажем?
— Ничего, — спокойно ответил Инг. — Пусть слушает сейчас.
И снова тишина. Но на этот раз — с оттенком вызова. В лесу затихли птицы. В небе — ни ветра, ни облаков. Только вороны, что исчезли между соснами, оставив после себя след в сердце каждого. Будто чья-то мысль осталась недосказанной. Или память — не до конца забытой.
Флоки молчал недолго. Он всегда говорил больше, чем следовало. Так устроено было его сердце — вернее, то, что от него осталось.

Идти в тишине, в лесу, полном звуков — было пыткой. Птицы щебетали, но будто чужим языком. Ветви деревьев царапали не кожу, а саму душу, словно узнавали в путниках чужаков, что не должны были здесь быть. Даже дорога, будто раздумывая, пускала их дальше с нехотью — тропа петляла, запутывалась, мох рос прямо на камнях, как след проклятия.
Флоки шел сзади Калисты, временами отставал, временами забегал вперёд, чтобы вставить слово, а потом снова отставал, будто не мог найти себе места ни в колонне, ни в мире.
— Значит, молчите? — бросил он, бросая камешек в сторону и наблюдая, как тот срывает гриб с корня. — Мы все такие теперь: молчаливые, печальные, как баллады о воинах, которые умерли в сражении, но не дождались песен?
Ерм обернулся, глядя через плечо. В его взгляде было не раздражение, а усталость. Та, что приходит, когда боль — не свежая рана, а привычный фон.
— Ты думаешь, если будешь говорить — это сделает тебя живым?
— Нет, — фыркнул Флоки, резко обогнав всех, и пошёл первым, рубя воздух перед собой, будто врага. — Я думаю, что молчание вас делает мёртвыми. Ещё мертвее, чем мы есть.
— И что, по-твоему, мы должны делать? — тихо, но резко спросила Калиста. Её руны, сплетённые в нитку, качались на шее, отражая дрожащий свет сквозь ветви. — Плясать? Петь эдды и песни посвящённые Локи у каждого поворота?
— А почему бы и нет? — отозвался Флоки, обернувшись, глаза его блестели. — Мы всегда были чужими. А теперь — вообще вне законов. Так чего бояться? Если на нас проклятье — стань проклятьем! Кричи! Разрушай! Проклинай в ответ!
Инг всё это время шёл молча, но теперь замер. Его фигура застыла, как каменная глыба, и он медленно повернулся к Флоки. Ни гнева. Ни жалости. Только ровный, бездонный взгляд, как у замёрзшего озера.
— Ты хочешь стать эхом Локи, — сказал он. — Но эхо — не голос. Оно не ведёт. Оно повторяет.
Флоки шагнул к нему ближе, воздух между ними зазвенел. Где-то вдалеке захрустели ветки — как будто лес замер, услышав спор.
— А ты хочешь быть чем? — прошипел он. — Молчанием? Ты хочешь, чтобы мы шли, как марионетки? Пока Один следит за нами с неба, а в Кальдире на нас смотрят, как на ошибки?
— Мы уже не ошибки, — вмешался Ерм. Его голос дрогнул, но в нём была искренность. — Мы — следствие.
Флоки дернулся. Отвернулся. Пробормотал что-то, больше себе, чем им. Потом — снова резко:
— Вы все такие умные. Спокойные. Как будто смерть — это горячий отвар и сытный ужин поданный матерью после тяжелого дня. А я — единственный, кто чувствует страх. Кто хочет кричать!
— Так кричи, — спокойно сказала Калиста. — Только помни: даже эхо бывает слышно богам.
— О, да они давно уже нас слышат, — хрипло усмехнулся Флоки. — Я чувствую их взгляды, как иглы в спине. Один хочет знать, станем ли мы теми, кем нас считал Локи… или теми, кого он сам сможет уничтожить.
Он бросил взгляд в небо. Облака шевелились, сжимаясь в странные, зубчатые формы. Как лезвия. Как символы.
— Ты боишься, — спокойно сказал Инг. — Потому что впервые не знаешь, кто ты.
— А ты знаешь?! — взорвался Флоки, его рука сорвала ветку с куста и метнула её в лес. — Знаешь, кем ты стал, когда обрывал нить жизни Ринд и понял, что уже не живой? Скажи мне, кто ты, Инг, и я скажу, кто я!
Старший в гневе развернулся, в глазах вспыхнул минутный ужас. Инга не было перед ним, на земле остались лишь пара листов, опавших с дерева. Ни крика, ни шага. Просто пустота.
— Инг? — глухо спросил Флоки, срываясь с места и оббегая по кругу место, где они стояли. Трава и высокие заросли дикой ягоды хранили целомудрие до Флоки. Острые шипы кустарников рвали одежду, оставляя красные следы на смуглой коже.
— Ты видел куда он ушел? — удивленно спросила Калиста, внимательно осматривая два одиноких листа.
— Нет… — кузнец, в первые чувствуя себя неуверенно, сделал шаг вперед и склонился над пожелтевшими листьями.
— Братец, это не смешно! — громкий крик старшего сына разрезал лесной шепот.



Глава 13
Флоки резко остановился, отмахиваясь от столба поднятой им пыли. Его беспокойный взгляд все еще блуждал по поляне, а надежда медленно покидала его душу.
— Инг! Вылезай, чертов шутник! — голос сорвался на хрип, горло болезненно засаднило, — Я так не играю!
Флоки, тяжело дыша, обернулся к Ерму и Калисте, будто ожидая, что хоть кто-то из них сейчас ухмыльнётся, разрядит обстановку. Но Ерм стоял мрачный, нахмурив густые брови, словно пытался всмотреться в пустоту между деревьями, а Калиста опустилась на колени в траву и провела ладонью по холодной земле, прислушиваясь.
Тишина поляны была почти вязкой. Листья, обагрённые утренним светом, едва колыхались на ветру. С дальних кромок леса доносилось редкое пение птиц, осторожное и сдержанное, будто и они чувствовали чужое вмешательство в привычный порядок. Где-то в тени мха мелькнула спина зайца, но он тут же скрылся, даже не касаясь взглядом людей.
— Он жив, — тихо, но твёрдо сказала Калиста, подняв глаза на брата. — Я чувствую его нить.
— Какую ещё нить? — раздражённо бросил он, хотя голос предательски дрогнул.
— Ту, что боги вплели между близнецами, — ответила она спокойно, словно объясняла очевидное. — Даже смерть не разрывает её. Ты знаешь, где он. Ты просто боишься туда смотреть.
Флоки резко отвернулся, будто эти слова ударили сильнее, чем он готов был признать. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. В глубине груди, за колючей стеной шуток и бравады, что всегда его защищала, шевельнулась паника. Нить действительно была — тонкая, как паутина, и всё же прочная. Она тянулась куда-то за пределы поляны, вглубь могучей земли, дальше мира живых. Но он ощущал, что Инг там — и что место, в котором он оказался, чуждо даже богам. Боги боятся этого места, потому что оно им не подвластно и та могучая сила, что таиться в молодой Хель пугает их.
Ерм подошёл ближе, положив тяжёлую руку Флоки на плечо.
— Мы подождём, — сказал он. — Но не слишком долго. В таких местах ожидание может стоить дороже, чем путь.
Калиста снова опустила взгляд на траву. Её пальцы всё ещё чувствовали тёплый след той нити, что связывала братьев. Где-то далеко, за гранью, она ощущала слабое, но ровное биение — как сердце, бьющееся в темноте.
Поляна оставалась безмолвной. Даже ветер будто притих, не желая нарушать этот хрупкий миг между надеждой и страхом.
— Даже если я и знаю где, то вернуть не могу. — будущий ярл с трудом взглотнул вязкую слюну, медленно, осторожно подпирая слова, — И нам без него туда не попасть.
— Куда? — кузнец нахмурился, невольно осматривая поляну. Тонкая золотистая нить, повязанная на запястье Флоки переливаясь и мерцая тянулась в землю.
 — В Хельхейм, — наконец выдавил Флоки, и слова его прозвучали так, будто он выплюнул горсть ядовитых шипов.
Ерм нахмурился ещё сильнее, но взгляд его невольно метнулся к земле, туда, где тонкая золотистая нить, повязанная на запястье Флоки, медленно уходила в почву, пульсируя мягким светом, словно дышала. Она не была похожа на что-то живое, но всё в её мерцании — и ритм, и глубина цвета — говорило о том, что по ней струится сама душа.
— Ты с ума сошёл, — выдохнул кузнец, пятясь, как будто даже само название царства мёртвых могло притянуть его туда. — Хельхейм — не место для живых.
— А разве Инг сейчас жив? — резко бросил Флоки, и голос его дрогнул, выдавая страх за брата, спрятанный под колючей оболочкой. — Он там. Я чувствую, что он там… и я чувствую, что он ждёт меня.
Калиста, всё это время молчавшая, поднялась на ноги. Её жёлтые глаза, в которых тоился вечный огонь Локи, прищурились, а на губах появилась тонкая усмешка.
— Ну что ж… Путь туда открыт не каждому. Но если у нас есть эта нить… и моё знание троп, которые прячутся даже от богов… — она сделала шаг к Флоки, положив ладонь на его запястье, где золотое свечение стало ярче, — …то мы сможем найти вход. Вопрос в другом — выйдем ли мы оттуда.
Ерм сжал рукоять топора, словно от этого можно было отгородиться от бездны.
— Это безумие. Там нет дорог назад.
— Есть, — Калиста чуть наклонила голову, её косы звякнули бусинами и костяными подвесками, — но они требуют платы.
Флоки бросил на неё быстрый взгляд.
— И какой же?
— Такой, что даже Локи платил неохотно, — ответила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая насмешка.
Над поляной тихо пролетела тень. Две. Хугин и Мунин, вороны Одина, беззвучно кружили над ними, следя чёрными бусинами глаз. Их крылья едва шевелили воздух, но ощущение было такое, будто каждый из них уже донёс в Асгард весть о том, куда держат путь эти трое.
Ветер вернулся, прохладный и тягучий, словно дуновение из чужого мира. Листья на краю поляны зашуршали, и на мгновение всем показалось, что они слышат шаги — не здесь, не в этом мире, но где-то рядом, в другом, куда уходит золотая нить.
— Значит, в Хельхейм, — тихо сказал Флоки и, не оглядываясь, шагнул в сторону леса.
Флоки уже хотел сорваться в сторону, следуя за невидимой тянущей нитью, когда трава прямо перед ним будто вздрогнула, а воздух стал плотным, как вода.
В следующее мгновение в этой дрожащей, искривлённой пустоте проступил силуэт. Сначала — смутное пятно, затем — очертания фигуры, и, наконец, Инг, стоящий на поляне. Он был бледен, будто только что выбрался из ледяной воды, волосы прилипли к вискам, а грудь тяжело вздымалась.
Его глаза метались, цепляясь за лица друзей, словно он никак не мог поверить, что видит их снова. На мгновение губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но вместо этого вырвался короткий, рваный вдох.
— Что… — его голос сорвался, — что это было?..
Глаза его были широко раскрыты, в них плескался не ледяной холод, а чистый, обжигающий испуг. Он сжал руки в кулаки, будто проверяя, что они всё ещё настоящие, а не сотканы из того тумана, что, казалось, ещё стелился за его спиной.
Флоки моргнул, недоумённо глядя на брата:
— Ты… откуда, к чёрту, взялся?!
— Я… я не знаю, — выдохнул Инг, и в этом признании не было ни капли бравады. — Мгновение назад я был… — он осёкся, будто боялся назвать то место, — …и вдруг — здесь.
— Как ты там оказал…— Калиста не успела договорить, как земля под ногами задрожала, точно как тогда когда Сигюн уходила опорожнить чашу, а на лицо  Локи, с честью понесший наказание за смерть Бальдра, капал яд. Те землетрясения надолго останутся запечатлены в памяти всех народов, а огромные расщелины и горы будут хранить эту память еще дольше.
В мгновение ока земля начала скручиваться, утягивая на дно. Трава вокруг них взметнулась, словно пыталась удержаться за последний миг покоя, но тут же исчезла в гулкой, расползающейся трещине. Воздух стал густым, пропитанным запахом сырой земли и древнего, тяжёлого холода, что не принадлежал этому миру.
Флоки, инстинктивно схватив Инга за руку, почувствовал, как нить, что соединяла их, натянулась до предела и будто сама тянула вниз, к сердцу раскалывающейся земли. Ерм рявкнул, пытаясь удержать их всех, вонзив пятки в почву, но земля уже не слушалась — она была чьей-то волей, чьим-то зловещим приглашением.
Калиста, не сопротивляясь, подняла взгляд к небу, где вороны Одина закружили быстрее, будто предвкушая развязку.
— Держитесь, — сказала она тихо, и в её голосе не было страха, только холодное принятие.
Мир вокруг рванулся вниз. Поляна исчезла, сменившись стремительным, обжигающим провалом, где чёрные стены земли и корни древних деревьев проносились мимо, будто в бездонном колодце. Ветер свистел в ушах, но этот звук быстро сменился вязкой, удушливой тишиной.
Они упали — и очутились уже не на траве, а на чёрном, как обсидиан, камне. Вокруг тянулись пустые равнины, и тусклый свет, лишённый солнца, делал каждую тень плотной, как смола. Вдалеке, будто сама граница мира, возвышалась мрачная крепость с воротами в виде пасти чудовища, зубы которой были выточены из кости.
Калиста, болезненно простонав, поспешила подняться на ноги, падение было не из мягких, но она приземлилась на Ерма и практически не пострадала.
— Почему ж больно, то? Вроде бы уже умерли… — девушка потерла ноющую поясницу, осматривая мир мертвых. Она уже была в Хельхейме, когда, не послушав отца проводила ритуалы, для которых была не готова и ее душа медленно блуждала по черной дороге в поисках ответов или выхода. Она слишком хорошо помнила эту длинную черную дорогу, по крам которой, словно частокол, стояли сталагмиты, а за ними летали неупокойные души. 
В дали возвышался большой каменный дом, куда медленно стекали все души и позолоченные нити жизнь, что тянулись ото всех миров, а в небе висели большие корни мирового древа. Иногда по ним пробегал маленький, но слишком яркий комок. Значит Ратотоск бежит с новостями от верха корней.
Раздался громкий свист и на голову ничего не подозревающего флоки упал посох Калисты. Древко с хрустом сломалось, распавшись на две части.
— Да, что ж такое! — недовольно буркнул Флоки, прижимая руку к ушибленному темечку. В порыве гнева, он схватил хрупкие палки и выбросил их в сторону черной пустоты.
— Этот посох сделал мне отец. — Калиста язвительно фыркнула, — А ты его сломал.
— Я не ломал! Он сам сломался… об мою голову!
— Это ничего не меняет. — девушка недовольно покачала головой и повернулась в сторону дома, — Выход из Хельхейма находится у того дома.
— Но ни в одном из поверий не говориться про выход. —молодой кузнец скептически нахмурился, отряхивая запылившуюся от падения рубаху, — Точнее, что есть вход, но выйти из него нельзя.
— Нельзя выйти людям. — спокойно поправил Инг, возвращаясь в свое амплуа, — А мы полубоги.
— Даже если мы и выйдем отсюда, как нам попасть в свой мир? — Инг поправил тяжелую накидку, закрывая практически черную руку от чужих глаз, — Я не знаю, как переместил нас сюда.
— Хельхейм находиться в Нифельхеме. Там нам помогут. — девушка уверенно кивнула и не дожидаясь своих спутников не спеша двинулась вперед.
Темная, извилистая дорога, пропитанная чужими страданиями и болью, то резко поднималась, то наоборот опускалась вниз. Медленно вокруг плыли духи, сплетаясь в легкую серебристую дымку, в которой иногда можно рассмотреть очертания бравых воинов или опечаленной девушки. Печальный был вид матери с ребёнком на руках, чем воина, рыдавшего над тем, что Валькирии не забрали его в свою обитель.
Корни еликого древа медленно покачивались, словно танцевали на ветру. Иногда они задевали золотистые нити жизни и те растворялись в воздухе словно стайка светлячков, медленно оседая вниз или собираясь снова в нити.
— Интересно, Хель слышала наши молитвы? — Калиста задумчиво нахмурилась, проводя ладонью над пепельным следом. Между пальцев она держала руну раду, а под ладонью заиграл ветер, унося пепел в даль, — И наши подношения она принимала.
— Все еще не понимаю, зачем ей наши цветы и мед. —  Флоки с энтузиазмом кидал камни в особо раздражительные души, под недовольное наставление Инга, — Она же даже вкуса не почувствует! И вообще, может ей по душе жертва из очень нудной вельвы?
— Да пошел ты. — в сердцах выкрикнула Калиста, — Гном пустоголовый!
Флоки только усмехнулся, но его улыбка тут же исчезла, когда дорога задрожала, покрывшись миллионами трещин и перед ними выросла огромная дверь. Черная, как ночь в безлунную пору, высеченная из камня, который помнил рождение миров. Ее поверхность покрывали змеиные узоры — извилистые, словно живые, их чешуйчатые тела сплетались в древние руны, мерцавшие холодным синим светом
В центре — железная скоба, выкованная в виде волчьей пасти. Ее зубы сжимали массивное кольцо, покрытое ржавчиной и… чем-то темным, липким. Кровь? Или просто следы времени? Кто осмелится провести по ней пальцами, чтобы проверить?
Если приглядеться, между змеями можно было разглядеть окаменевший глаз — черный, бездонный, словно осколок самой преисподней. Говорили, что если прижать к нему ладонь, то увидишь лики тех, кто стучится изнутри. Тени умерших. Тех, кто не нашел покоя. Тех, кто ждет.
Но самое страшное — тишина.
Ни скрипа петель, ни гула ветра за ней. Только запах — медный, терпкий, как кровь на снегу, и ледяной, словно дыхание самой смерти.
— А вот и выход. — сухо заметил Инг, — У кого есть предложения, как нам ее открыть?
— Ты же мертвыми повелеваешь. —  старший фыркнул, а от былого страха и переживаний ни осталось и следа, — Поговори с ней, чтобы она открылась.
— Хель не повелевает ей. Это даже не ее рук дело. Дверь велел выковать Локи, чтобы навещать дочь.
— Отец рассказывал, что есть три способа открыть юту дверь. — девушка достала из ножен, висящих на поясе, слегка загнутый ритуальный нож и бесстрашно провела лезвием по ладони, — Самый простой, кровавая — дань.
Лезвие блеснуло в воздухе, покрытое темной, практически черной кровью. Девушка удивленно округлила глаза, но все же провела ладонью по извилистым барельефам змей, оставляя за ладонью длинный след.
Раздался громкий, оглушающий скрежет и дверь медленно отварилась. Яркий солнечный свет, отраженный от снега и морозный воздух ударили в лицо, прогоняя смог загробной жизни.
— Ну вот. — самодовольно прокомментировала девушка, быстро ступая на хрустящий снег, — Пошлите.
 — И где мы? Тут холодно. — Флоки поежился, когда холодный воздух пробрался под рубашку. Снег под ногами скрипел, а в воздухе витал запах чего-то особенного.
— В Нифельхейме. — хором ответили остальные.
— Страна великанов. — чуть погодя добавил Инг, — Ты бы и сам знал, если бы не сбегал с вечеров к распутным девкам.
— Зачем мне учиться, когда есть ты? — старший потянулся, оскалившись в самодовольной улыбке, — Я лучше погуляю.
— Но конунгом ведь не Инг будет, а ты. — Ерм хмыкнул. Его губы исказились в неком подобии ухмылки, а в глазах вспыхнул подозрительный азарт, — Или ты готов уступить место брату?
— Может вы уже перестанете? — Калиста прикрыла рукой глаза и подняла взор к ясному небу. Хоть мир тьмы и описывался как темное и ужасающее место, нынешний облик Нифельхейма был весьма приятен взору: светлый, отливающий голубым снег, укрывший собой некогда цветущие деревья и горы; многовековой, темный в глубине лед, который и образует горы и скалы, — Вокруг такая красота, а вы ругаетесь по чем свет стоит.
— Мы разговариваем. — спокойно поправил ее Ерм, — В этот раз тоже пойдем к поселению?
— Стоит найти какую-то пустую пещеру и разбить там лагерь, на время.
Они медленно двинулись вперёд, оставляя за собой ровные цепочки следов, будто вышитые на безупречно белом полотне. Снег, искрящийся в солнечных лучах, ослеплял, заставляя щуриться. Лёгкий ветер доносил отдалённое эхо — не то крик, не то гулкий вздох самой земли. Здесь, в Нифельхейме, даже воздух казался тяжелее, как будто наполненный древней памятью и холодом, что впитался в кости этого мира задолго до появления людей.
Под ногами то и дело попадались застывшие, почти прозрачные глыбы льда, внутри которых можно было разглядеть смутные силуэты — возможно, это были древние великаны или неудачливые путники, оказавшиеся в этих краях без защиты. Их лица застылли в гримасах страха или ярости, а руки тянулись вперёд, как будто к невидимому спасению.
— Не нравится мне всё это, — проворчал Флоки, разглядывая одну из ледяных статуй, — тут каждый камень глядит на тебя, как будто ты ему что-то должен.
— Они и правда смотрят, — тихо отозвалась Калиста, не отводя взгляда от замерзшего гиганта в синем льду, — здесь всё живое. Просто спит… или ждёт.
Дальше тропа вела их мимо застывших водопадов, чьи острые кромки льда отражали солнце, как клинки. Из глубины одной из трещин доносился низкий гул — будто под ними, в чёрных недрах, текла река, несущая замерзшие души.
Ерм шёл первым, проверяя путь, и каждое его движение было осторожным, но уверенным. Инг следовал за ним, оборачиваясь время от времени на Калисту и Флоки, как будто боялся, что ледяной мир попытается их увести.
— Пещеры должны быть у подножья той гряды. — кузнец показал рукой на могучие ледяные выступы и еле различимый в их темноте проходе, что словно прожилка уходил в глубь горы.
— Может не пойдем туда? — Флоки, мелко дрожа от холода и притонцовывая на месте, недоверчиво покосился на пещеру, — В прошлой пещере мы умерли.
— У тебя есть другая идея? — Ерм развернулся, окидывая Флоки недовольным взглядом, — Нам очень интересно послушать.
— Ну… — трикстер испуганно икнул, сжимаясь под пронзительным взглядом трех пар глаз, — Можно сходить к народу Льда… не тому, что в нашем мире, а тому, что ближе к Асгарду.
— И что мы им скажем? — голос Инга прозвучал ровно, но с такой сталью, что даже Флоки перестал переминаться с ноги на ногу.
— Ну… что мы хорошие, и нам просто надо пройти, — пробормотал старший, но глаза его бегали, как у зверька, чующий западню.
— Они не любят чужаков, — тихо сказала Калиста, и её слова утонули в глухом эхе пещерного входа.
Ерм сделал ещё шаг вперёд, и в тот же миг воздух вокруг будто стал тяжелее. Лёд на стенах начал испускать лёгкое синее свечение, а в тумане впереди проступили силуэты — высокие, массивные, с плечами, как у горных утёсов, и глазами, сияющими, словно осколки льда под солнцем.
— Засада, — коротко бросил кузнец, уже сжимая рукоять топора.
Скрип снега под тяжёлыми шагами приближался со всех сторон. Великаны Льда выныривали из тумана один за другим, перекрывая путь назад и вперёд. Их тела были покрыты большими шкурами с наростами инея, а бороды и волосы свисали, словно сосульки. Каждый держал в руках оружие, выкованное из чистого, непрозрачного льда.
Один, самый высокий, выступил вперёд и произнёс что-то на своём древнем наречии — слова прозвучали, как треск раскалывающегося льда. Его взгляд был устремлён на Ерма, словно кузнец оказался здесь главным виновником их вторжения.
— Вы спугнули нашу добычу. — неожиданно сказал тот же мужчина. Его голос был грубым и хриплым, будто вечная простуда ходила за ним по пятам. В грубых руках уверенно лежал топор, готовый в любой момент напасть, — Вы не местные, и не люди Асгарда. Кто вы?
— Мы идем из Ашхейма. — Калиста, стараясь из-за всех сил выглядеть смело, шагнула вперед, — И мы не хотели спугнуть вашу добычу.
— Ашхейм. — мужчина удивленно вскинул брови, опуская топор вниз. Еще двое, его спутники, переглянулись.
— Встань за меня. — тихо попросил Ерм, закрывая девушку собой.
— Скажи, Ашхейм все еще расстилается на просторах вулкана, а его стрекот так же служит людям? — мужчина несколько подобрел, даже не стараясь скрыть своего удивления и уважения.
— Да.
— Ты им веришь, Скраль? — второй охотник положил руку первому на плечо, — Ашхейм не мог выстоять.
— Они великаны. — невозмутимо возразил Скраль, подходя ближе к путникам, — Мы не можем провести вас в город, но укажем дорогу.
— Мы нет. — довольно хмыкнул третий охотник, — Но, Норд может их проводить. Женщине нечего делать на охоте.
Норд вышла из тумана не спеша, будто нарочно заставляя их ждать. Высокая, в мехах и длинном плаще, она напоминала вырезанную из льда фигуру, но в её движениях была кошачья лёгкость. Коричневые волосы, заплетённые в две легкие косички, падали ей на плечо. Лицо с резкими чертами было обветрено ветрами дальних дорог, а глаза — цвета зимнего неба — смотрели прямо, оценивающе и без страха.
— Ну если вы хотите прийти домой без добычи, то пошлите, молодежь. — женщина ухмыльнулась, ее обветренные губы исказились. Она легко развернулась и медленно пошла в сторону снежных барканов, виднеющихся в дали. Норд была не на много выше Калисты и даже чем-то была похожа на нее.
Путники, переглянувшись двинулись в след за проводником, стараясь от нее сильно не отставать.
Ветер в Нифельхейме был не просто холодным — он резал кожу, будто ножи изо льда, пробираясь под меха и одежду. Туман клубился между серыми скалами, сползая к ногам и превращаясь в изморозь на сапогах. Снег лежал неровными пластами — то утопаешь в нём по колено, то идёшь по обледенелому камню, который грозится сбросить в пропасть.
Норд шла впереди, ни разу не оглянувшись, словно дорога знала её лучше, чем сам Нифельхейм. Её шаги были точны, а каждый поворот и обход опасных мест — уверенный, выверенный за годы странствий. Иногда она поднимала руку, заставляя их замирать: впереди мог притаиться снежный зверь или открытый разлом, куда туман проваливался беззвучно, как вода в бездонный колодец.
Они шли часами, и солнце, медленно начало тускнеть. Лишь серое, равнодушное свечение в небе стало напоминанием о былом ярком солнце.. Дыхание превращалось в облака инея, застывавшие на бровях и бородах. Каждое слово, сказанное вслух, казалось слишком громким, нарушающим вековое молчание этих земель.
Иногда ветер стихал, и тогда слышался лишь хруст снега и далёкий гул — тяжёлый, ритмичный, будто в глубине гор что-то шевелилось и дышало. Норд сказала, что это шаги великанов — медленные, редкие, но такие, что земля их помнит ещё долго.
— Кто твой отец? — ближе к вечеру спросила Норд, когда рядом с ней оказалась Калиста, а остальные медленно шли за ними.
— Моего отца зовут Рун. — девушка устало зевнула, — Почему те охотники обсуждали, что Ашхейм не мог выстоять?
— Рун… — обеспокоенно повторила великанша, будто пробовала на вкус некогда забытое слово, — Некогда, часть нашего народа жила в Мидгарде, но из-за той ужасной бойни, что у вас называют Разломам, большинство вернулись домой. Те, что не смогли по разным причинам попасть домой, остались в Ашхейме.
— Поэтому мы выше остальных людей?
— Да. —женщина кивнула, — А брата Руна зовут случаем не Кальбрин?
— Как вы узнали? — девушка недовольно нахмурилась, но ответа она не получила.
;;;
На третий день пути, когда ноги уже казались чужими, они поднялись на высокий гребень. Туман на мгновение рассеялся, и впереди открылось видение — среди ледяных гор, как в лапах древнего зверя, лежало поселение великанов. Крыши из тёмного камня, заледеневшие мосты между башнями, стены, вросшие в скалы. Над всем этим клубился пар от огромных костров, где горели не только дрова, но и стволы вырванных с корнем деревьев.

— Ну, вот, мы дошли домой. — Норд с гордым видом осматривала привычные просторы деревянного города, — Вы можете остаться здесь, на любое время. Я помогу освоиться с новой стихией и понять свои силы. Поживете у меня, но в счет уплаты от вас я требую помощь по дому.
— Говорит как бабка. — тихо прыснул Флоки.
— Для тебя я и есть бабушка.




Глава 14
Город племени льда окружал каменный забор, чьи сторожевые башни поднимались выше редких деревьев. Главные здания, длинный дом и дом вождя, выделаны из цельных каменных блоков, в точь те, которыми вымещен Асгард. Остальные дома сделаны из дерева, но настолько мастерски, что от них нельзя было оторвать взгляд. Город погрузился в вечернюю тишину, в воздухе висел ночной холод, усталость и не озвученные вопросы. 
Дом Норд стоял дальше всех, у самой северной стены. Древесина потемнела от возраста, а белоснежная снежная шапка снега на крыше казалась вот-вот раздавит небольшую лочугу. Тропинка, что вела к резной двери, покрылась мокрым и липким снегом, тяжелыми слоями давя на промерзшую землю. Из окон нельзя было посмотреть в дом, толстые шторы закрывали весь обзор. Слева у двери стоял полупустой дровник с примерзшими поленьями березы.
— Дома я бываю очень редко, поэтому тут немного пыльно. — Норд проходила сквозь сугробы, с такой легкостью и грацией, завораживая своими годами отточенными движениями. Маленькая голова в обилии шкур казалась чужой, но когда такая хрупкая на вид женщина с легкостью навалилась на вздувшуюся от морозов дверь, открывая ее в два движения, ее минимализм сразу уступил ее истиной природе.
— Почему вы нам помогаете? — наконец озвучил волнующий всех вопрос Ерм, наблюдая за тем, как из открытой двери выплывают клубы пыли с частичками сухоцветов.
— Пока это еще слишком личное, хотя вы молодцы что не верите мне. — женщина попыталась улыбнуться как можно дружелюбнее, — Не все желают зла, но лучше все же никому не доверять.
— Говорите прямо как по заветам Локи. — равнодушно заметил Инг. Пыль осела на снегу, оставляя причудливые черные пятка. Норд, бросив короткий взгляд на свои гостей и зашла во внутрь.
— Ну, что идем за ней или к вождю? — Ерм повернулся к товарищам, ожидая слова Калисты.
— Не думаю, что вождь поверит нам. — Флоки говорил на удивление сдержано и даже взволнованно. От его прежней безудержной радости не осталось и следа. Он мелко подрагивал от холода, пытаясь согреть руки. Кончики пальцев, как и кончик носа уже приобрели легкий синеватый оттенок, — И я ей не доверяю.
— Вождь поведет нас к вельве, чтобы она подтвердила наши слова. — Калиста говорила медленно, подбирая каждое слово с особой осторожностью, — Только вельвей и является она… да и за нами следили Асы…
— Ну и что тут такого? —Флоки раздраженно всплеснул руками, — Они просто следили. Вон, в Ашхейме в банный день кто-то только не толпиться у бань в женский пар и ничего!
— Это ужасно и это совсем другое. — рыжеватые брови сдвинулись на переносице, придавая двушке серьёзный вид. Ее некогда белые волосы вспыхнули огненным пламенем, а в глазах странный, таинственный огонек, — Хотя, ты то скорее только так и смотрел на девушек, верно?
— Да ты… — Флоки вспыхнул от возмущения, надувшись. Он собирался высказать многое, что накопилось за этот короткий момент затишья между ним и сестрой, но из глубины деревяной лочуги раздался возмущенный окрик:
— И долго вас ждать?
Калиста, бросив на брата взгляд победителя, первая зашла в дом. Первые минуты глаза привыкали к слабой темноте, различая только общие силуэты мебели и самой Норд. В доме пахло травами, свечами и чем-то не от мира сего, чем-то таинственным и новым. Постепенно глаза привыкли к темноте и взору открылась прекрасная тайна убранства дома. Дом состоял из двух комнат, что разделяла стена. В высоком деревянном зале, полном тепла и древнего величия, царит особая тишина, в которой слышится только слабое колыхание недавно потухших углей. Длинный очаг, уходящий вглубь, тлеет красными искрами, освещая пространство мягким светом, отбрасывающим отблески на резные столбы и балки потолка. На стенах — ковры с узорами и шкуры зверей, словно память о суровых охотах и победах над стихией.
По обе стороны очага тянутся массивные столы и скамьи, укрытые густыми мехами, приглашающими усталого путника опуститься и согреться. В углах мерцают свечи и канделябры, их свет — золотистый, теплый — смягчает суровую простоту интерьера. Каждая деталь, будь то кованая цепь, поддерживающая светильник, или сундуки, спрятанные под лавками, дышит древностью и силой рода, живущего в этих стенах.
Перед обоими столами, у их углов, стояли высокие массивные колонны из дерева. Каждая грань была высечена с разными узорами, хранящими в себе разную историю. Калиста с удивленном подошла к ближайшей колонне, осторожно проводя кончиками пальцев по дереву. Ее взору открылись практически все мифы, что были ей известны. Вот во всем своем величии стояла прекрасная Фрея, зачарованно глядя на золотое ожерелье, а перед ней мастер этого ожерелья — Двалин; на другой грани плыл скидбландир, во главе со своим хозяином Фрейром, в его в ручную расшитые паруса всегда наполнялись попутным ветром, неся своего владельца точно в желанное место; на третий грани расположился Один, бог войны и побед держа в одной руке свое копье гунгнир, что всегда летело в цель, а на его широких плечах сидели Хугин и Мугин.
— Разве это не удел смертных, верить в саги и сказания? — девушка ухмыльнулась, поворачиваюсь к Норд. Дверь в дом закрыли и свет падал только из черновых отверстий в крыше. Тяжелая, вяжущая тишина повисла в воздухе.
— Саги? — женщина ухмыльнулась, выкладывая на один из столов ключи от дома и небольшой мешочек с золотом, — Это мои предсказания.
— Это все конечно прекрасно, но может мы начнем решать более важне вопросы? — неугомонно поинтересовался Флоки, брезгливо отмахиваясь от пыли, — Обедать пора!
— Еду нужно заработать. Хочешь есть, сходи за дровами.
— Но…
— Здесь ваши титулы и звания ничего не значат. — невозмутимо продолжила Норд, — Сейчас вы простые жители деревни, работающие, как и все, с такими же правами. Поэтому, хочешь есть — иди на улицу и наколи дров.
— Стерва. — в сердцах воскликнул будущий ярл, уходя из комнаты.
— Хороший нрав у парнишки. — женщина довольно хмыкнула, — Так, далее: ты, здоровяк иди к конунгу и объяви о прибытии. Скажи, что от меня и живете теперь в моем старом доме. А ты, — она кивнула на Инга, — Иди на базар и купи продукты.
— С какой стати мы должны выполнять твои приказы? — холодно отозвался Инг, сдвинув плечи, будто волк перед броском. Его глаза вспыхнули мраком, и казалось, что ещё миг — и он сорвётся.
— Потому что в этом городе вы никто, — спокойно и жёстко ответила Норд, встречая его взгляд с пугающей стойкостью, — а если хотите прожить здесь хотя бы до рассвета, то лучше слушать советы тех, кто знает, как устроен этот мир.
Ерм молчал, сжимая пальцы в кулак. Ему не нравилось подчиняться, но в словах женщины он чувствовал ту правду, что резала сердце. Он шагнул ближе к Калисте, будто ища подтверждения её выбора. Он отчетливо видел как в глазах девушки поселилась не покорное пламя хитрости. На мгновение показалось, что в слабом свете, падающего с чернового окна, волосы девушки вспыхнули ярко-оранжевым цветом, а на руке загорелась метка, отчетливо выделя три руны: анзус, кеназ и дагаз. Руны, что символизируют Локи в разных проялениях.
— Мы разделимся, — тихо сказала девушка, наигранно вздыхая, отводя взгляд от колонн, где лица богов казались теперь слишком живыми. — У нас нет выбора.
Норд, будто удовлетворённая её решением, мягко хлопнула в ладони. Тени на стенах дрогнули, и в воздухе почувствовался странный запах дыма и горьких трав.
— Вот и хорошо. Но помните, — её голос зазвенел непривычной холодной силой, — Асгард смотрит на вас. И чем дольше вы здесь, тем ближе их глаза. Все же в нижнем мире он бывают чаще чем в среднем.
Калиста вздрогнула — ей показалось, что вороны на плечах резного Одина на колонне вдруг повернули головы и уставились прямо на неё.
— Ладно, — наконец нарушил тишину Ерм, облизнув пересохшие губы, — я пойду к конунгу.
— Только будь осторожен, — добавила Калиста.
Инг молча развернулся, забрав с полки пустой мешок, что лежал среди прочих вещей. Его шаги глухо отдавались в деревянном полу, и было ясно: он пойдёт на базар.
Флоки, ворча за стеной, как с проклятьями крушил лёд, пытаясь добраться до примерзших поленьев.
Норд же осталась в полумраке комнаты. Она провожала их взглядом, чуть улыбаясь уголками губ, и только Калиста заметила, как в её глазах на миг промелькнул алый отсвет — такой же, какой вспыхивал в её собственных, когда говорила рунами.
И тут девушка поняла: Норд не просто знахарка и не просто жительница этого города. Она знает куда больше, чем говорит.
— Кто ты на самом деле? — шепнула Калиста почти неслышно.
Норд обернулась, словно только и ждала этого вопроса, и ответила:
— Тебе пока рано это знать. — морщинистая рука женщины легла на плечо девушки и в первые за время путешествия, Калиста осознала, что ее тело не выглядит инородным в мире обычных людей, — За стенкой есть еще 1 комната, спальня. Это твоя комната.
— А где будете жить вы?
— Я редко бываю в этом месте и обычно ночую у своего ученика. — Норд кинула последний взгляд на некогда цветущий дом, таящий в себе прекрасные воспоминания и не спеша пошла к двери, — Я пойду.
— Подождите!.. — Калиста последовала за ней, резко сорвавшись с места, — Вы можете провести нас к Кальдиру? Нам нужно найти там Лисье Сердце…
— Нет. — голос Норд прозвучал глухо и отрезал, будто лезвием. Она даже не повернулась, всё так же стояла у двери, её силуэт сливался с тьмой, а шкура на плечах казалась огромной, хищной.
— Но… почему? — Калиста остановилась в нескольких шагах от неё, руки дрожали не от холода, а от нарастающего напряжения.
Норд медленно повернула голову. В полутьме её глаза блеснули, отражая искры тлеющего очага.
— Потому что Кальдир — не место для живых.
Калиста вздрогнула.
— Вы ведь знаете, что мы… — начала она, но слова застряли.
— Мертвы? — спокойно договорила Норд, её морщинистые губы изогнулись в едва заметной усмешке. — Конечно знаю. Я чувствую запах ваших душ. Он иной… пахнет землёй и холодной водой, а не дыханием.
В комнате повисла вязкая тишина. Где-то снаружи жалобно скрипнули доски дровника, будто сама деревня услышала это признание.
— Но тогда почему вы нас не отведете?
— Даже боги могут умереть. — холодно возразила Норд, — Они стареют, мучаются, умирают. И вас там убьют. Разговор окончен, до завтра.
Калиста, не дождавшись возвращения остальных, медленно шагнула к двери, что вела в ту самую комнату, названную её спальней. Половицы жалобно скрипнули под ногами, и этот звук в полутёмном доме показался ей слишком громким, почти кощунственным.
Она осторожно отодвинула ткань. Внутри царила полутьма: ни огня в камине, ни свечей, только редкий блеклый свет из щелей в ставнях разливался по каменным стенам. Всё вокруг казалось чужим и одновременно манящим.
В углу темнел массивный сундук, покрытый тонким слоем пыли, с резьбой по краям, будто звери и руны сплелись в вечной охоте. Рядом возвышалось большое зеркало в резной раме, но тусклое, затянутое мутной дымкой, словно отражало не то, что перед ним, а то, что осталось позади.
Посреди комнаты стояла широкая деревянная бадья, едва различимая в полумраке, и от неё тянулся запах старого дерева и влаги. Пол был устлан мехами, мягкими и белыми, но теперь они выглядели мертвенно-серыми, будто лишёнными тепла.
У дальней стены виднелась кровать с высоким изголовьем, на которой лежало покрывало с вышитыми узорами. В сумраке казалось, что нити узора переливаются и меняют форму, складываясь в руны.
Калиста остановилась в проёме, сжимая пальцы в кулаки. В груди клубилось странное чувство: тревога и какое-то предчувствие. Эта комната будто дышала сама по себе, хранила чью-то память, чужие сны. Ей показалось, что если она сделает ещё шаг — шёпот стен станет слышен, а в зеркале мелькнёт не её отражение.
Она всё же решилась войти. Шагнула на мягкий мех у входа, и комната словно дрогнула от её присутствия. Калиста медленно прошла вглубь комнаты, и её взгляд зацепился за полку, скрытую в тени напротив кровати. Она прищурилась — и сердце невольно забилось быстрее. Там висели маски.
Старинные, вырезанные из дерева, потемневшие от времени и копоти. Лики шаманов и вельв, суровые и гротескные: одни напоминали звериные морды — с волчьими пастями, с птичьими клювами, с глазами, прорезанными узкими щелями. Другие — человеческие, но искажённые, словно застывшие в вечном заклинании. Каждая маска дышала тайной, и казалось, что из пустых глазниц за ней следят.
Под полкой лежали свитки и кожаные тетради, завязанные ремнями. Калиста наклонилась, провела пальцами по старым записям — и кожа её ощутила лёгкий трепет, будто слова, выведенные чернилами и рунами, продолжали жить. Чернила кое-где поблёкли, но знаки тянулись к ней, заманчиво и властно, как шёпот в глубине её собственного разума.
Свитки звали её: "Открой, прикоснись, узнай…". Маски же молчали, но их молчание было тяжелее грома — оно давило, словно они судили её, проверяли, достойна ли она заглянуть дальше.
Калиста не могла отвести глаз. В ней боролись два чувства: страх и жгучее влечение. Эти древние вещи хранили силу, слишком старую, чтобы быть понятый до конца. Сила шаманов и вельв, что владели первозданной магией, словно оставили ей вызов — принять или отвернуться.
Она протянула руку, почти коснувшись одной из масок с застывшей ухмылкой. В тот миг ей показалось, что рот деревянного лица дрогнул, а из глубины комнаты донёсся тихий смех — женский, чарующий, но не принадлежащий никому живому.
— Скрою лик от злой судьбы, от накликанного горя, от недоброй ворожбы. — зачарованно повторила девушка старое поверие, передаваемое из уст в уста.
Снизу, между многочисленных свертков и кожаных тетрадей, покрывшись слоем пыли лежали кожаные повязки с бахромой. Традиционные кельтские узоры украшали целую часть кожи, а вниз уходили тонкие полоски.
Пальцы девушки легко подцепили одну из повязок, поднимая на уровень своих глаз. Калиста подняла повязку и почувствовала сухой, тёплый запах старой кожи, впитавшей в себя дым костров и пот хозяев. На ней были вырезаны переплетённые спирали и линии — узоры, что будто шевелились при свете факела, складываясь в образы змей, птиц и переплетённых миров. Тонкие полоски бахромы дрожали, словно их тронула невидимая рука.
Она приложила повязку к лицу — не надевая, лишь примеряя, и в тот же миг ощутила странное биение, будто это не вещь, а сердце, когда-то жившее. В висках у неё зашумело, а в голове зашептались чужие голоса.

Слова были на древнем языке, но она понимала их без труда, словно вельвы и шаманы, писавшие записи, нашёптывали прямо в её сознание:
"Смотри глубже, дитя. Маска — не прикрытие, а врата. За ней — мир, что скрыт от глаз смертных. Осмелишься ли?"
Повязка потяжелела в её руках, и вельва заметила — узоры стали ярче, проступили свежим тёмным оттенком, как будто кто-то только что заново вырезал их ножом. Бахрома колыхнулась, хотя воздуха вокруг не было.
Она оглянулась на маски. Их пустые глаза смотрели внимательнее, чем раньше, а у некоторых губы искривились так, словно они едва сдерживали слова.
Калиста замерла, сжимая повязку. Сердце билось так, что гул отдавался в груди. Это было испытание — она чувствовала это каждой клеткой. Шаг к тайне, который уже невозможно будет отменить.
Девушка прижала повязку к лицу, завязала её, и тонкие полоски кожи коснулись её щёк и шеи, холодные и живые, будто влажная трава на рассвете. В тот миг, когда узоры сомкнулись на её коже, девушка ощутила, как вокруг неё будто растворился воздух. Всё стало плотнее, тише.

Тогда её взгляд упал на одну из масок — череп животного, возможно, волка или оленя, с вытянутыми костяными скулами и пустыми глазницами. Маска была чёрная от копоти, но сквозь трещины проглядывала белизна древней кости. Её манила эта тьма. Не давая себе времени на сомнение, Калиста сняла её с полки и осторожно водрузила поверх кожаной повязки.
Холод пробрал её до костей. На миг ей показалось, что маска прилипла к лицу, слилась с нею. Она судорожно вдохнула — и в тот же миг провалилась в иной мир.
Огонь и пепел. Всё небо — в красных, чёрных и золотых оттенках, словно рушится сама ткань мира. Волны бьются о берега, и море кипит. Солнце чёрное, луна кровавая. В небе парят вороны, но их крылья горят, и от каждого взмаха сыплются искры.
Из-за горизонта поднимается змея — огромная, её тело извивается по морям и землям, обвивая мир. Ёрмунганд открывает пасть, и его дыхание — яд и тьма. Из огненных врат вырывается Сурт, поднявший меч, что сияет как тысяча закатов. За ним идут великаны, и шаги их сотрясают землю.

Калиста стоит в центре, но её тело — словно из ветра, бесплотное. Она видит, как небесный волк, Фенрир, разрывает свои путы. Как в его образе просвечивают черты Флоки. Его глаза сверкают, пасть разевается до небес, и он глотает солнце. Мир содрогается, рушатся горы, трескаются деревья, реки пересыхают, превращаясь в огненные трещины.
Среди всего этого хаоса она различает голоса. Это снова вельвы и шаманы. Их пение — не молитва, а пророчество:
"Конец не конец. Рагнарёк — не смерть, но перерождение. Пламя пожрёт старое, чтобы дать жизнь новому. Сумеешь ли ты стать мостом, Калиста? Или станешь пеплом?"
Маска словно впивается ей в кожу, не даёт вырваться из видения. Она видит, как из пламени выступают силуэты — Инга, ведущий за собой мертвые души из мира мертвых, забирая живых; Флоки, поднимающий на копье голову Одина; Ерма, сражающегося с Тором, а вся вода среднего мира иссушилась до небольшого кулона, что в пылу битвы то и дело подпрыгивал на широкой груди кузнеца. Их образы колышутся, будто сотканные из дыма, и каждый несёт на себе печать судьбы.
И только Локи, в облике, который отражается в Калисты, улыбается в этом хаосе. Улыбка хитрая, живая, полная тайного знания.
Девушка рвано вдохнула, будто только что вынырнула из ледяной воды. Маска жгла лицо, и на миг ей показалось, что кожа под ней действительно срослась с костью. Она попыталась сорвать её — пальцы дрожали, но наконец повязка с бахромой поддалась, и маска с хриплым треском оторвалась от лица.
Она упала на пол, но удар был глухим, словно не дерево встретило кость, а земля приняла обратно то, что ей принадлежит.
Калиста осталась стоять, тяжело дыша, с дрожью в пальцах. Её сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Мир вокруг вернулся — шёпот ветра, запах смолы, холодная древесина под ладонями. Но видение, только что поглотившее её, не исчезло. Оно врезалось в память так ярко, словно её душа выжгли каленым железом.
Она ещё слышала отголоски голосов шаманов и вельв, их напевы тянулись эхом, словно раздавались прямо изнутри её груди. Внутри не осталось сомнения: Рагнарёк реален. Он ждёт. И она — как бы ни отрицала это сама — уже стала его частью. Частью, что может создать его или той, что остановит его.

Глава 15
С того момента, как четверо путников появились в племени льда, принадлежавшее великим йотунам, чьи тела и сила превосходили асов, минуло уже две полные луны. Не мало воды утекло с той поры, не мало напутствий Норд было провозглашено, словно главный указ. Она, с непонятным рвением, внимательно следила за достижениями своих подопечных, то и дело ворча из-за их нерасторопности или неумелости, ласково называя «недотепами». Племя, на диву, легко приняло новых жителей, только редкий старик или сварливая баба ворчали при виде кого-то из них.
Короткие зимние дни они проводили в работе, как и остальные. Ерм напросился помощником в кузню, близнецов забрали охотники, помогая освоить мечи и лук, а Калиста осталась в попечительстве самой Норд и парнишки – подмастерья пожилой вельвы Митара. Но как только наступала холодная ночь, скрывшись за дверью своего починенного дома, ребята посвящали все время старым свиткам, с трепетом разгадывая записи на древнем языке.
Снег практически полностью расстаял, проглядывая черная земля, а редкое солнце начинало немного греть. Его тепло было не сравнимо с жаром Ашхейма, но после долгой зимы и оно было в радость. Месяц даунманадр этой ночью должен поделится пополам и начнется лето. В эту ночь, племя праздновало прекрасный праздник Белтейн.
Эта ночь должна была стать практически сказочной: от заката и до восхода солнц будут петь песни и плясать у костра. Перебродивши мед и вино будут литься рекой, а особо смелые юноши и девушки будут орошать своей любовью слегка прогретую землю.
Калиста, в первые за долгое время, осталась полностью одна. Девушка сидела у еще горящего очага, с трепетом вышивая узор в виде переплетенных змей на побеленном льняном платье. Огрубевшие от работы руки с невероятной легкостью оставляли стежок за стежком, обрамляя аккуратной вышивкой подол и ворот платья. Ее некогда белоснежные локоны, превратились в огненно-рыжие и были заплетены в толстую косу. Мелодичный гальдр наполнял комнату, только давно он потерял своё значение и вместо защитной магии, влек любовь.
Калиста погрузилась глубоко в свои мысли и воспоминания. Она часто стала вспоминать, как будучи ещё крошкой, дружно играла со своими кузенами и первая придумывала шутливые планы, а анкле Фригг рассказывала им сказки; как отец объяснял основы ритуалов, играясь с ней в куклы, что сам делал из соломы, ласково называя Трикстером; вспоминала как в более зрелом возрасте батюшка и тётушка пытались говорить с ней о любви, о браке и о супружеском долге, но Калисте было это не интересно. Девушка с головой погрузилась в ритуалы и гадания.
Тихий скрип разрезал мелодичную идиллию, резко возвращая вёльву в явь. В дом зашел Ерм. Щеки его горели алым румянцем, а от одежды исходил жар горна. За последние месяцы он стал более открытым и улыбчивым.
— Красиво. — неуверенно пробормотал парень, подходя ближе. В руках он держал небольшой свёрток, нервно теребя край ткани.
—Это тебе. — свёрток лёг на стол перед девушкой, а Ерм смущенно отвернулся, — Надеюсь понравится.
Хорошо, вот переписанный фрагмент с амулетом вместо браслета:
Калиста на миг замерла, глядя на свёрток. Полотно, в которое он был завёрнут, хранило запах огня и металла, словно ещё недавно лежало возле наковальни. Она отложила иглу и аккуратно развернула ткань.
Внутри оказался амулет. Тонкая цепочка из тёмного металла держала оправу причудливой формы, будто сплетённую из ветвей и змей, и в её центре сиял голубой камень. Он был огранён так искусно, что в глубине его блистали всполохи света, словно крошечные искры летнего неба и льда, спрятанные в сердце камня.
Солнце отражалось от разных граней камня, собираясь в центре. Ерм уже делал похожие статуэтки в Ашхейме, назвав из ловцами Солнца принеся кузне в мирном племени огромную известность.
— Ты… сам сделал это? — голос её прозвучал мягко, но в нём слышался лёгкий трепет.
Ерм, почесав затылок, неловко улыбнулся:
— Да. Камень я нашёл у старого торговца, а оправу выковал сам. Я подумал… он должен хранить тебя.
Калиста взяла амулет в ладони. Металл был прохладным, но чем дольше она держала его, тем теплее становился, будто отвечал на её прикосновение. В груди у девушки защемило странное чувство — смесь благодарности, нежности и чего-то ещё, чего она сама боялась назвать.
— Он… прекрасен. — наконец прошептала она, поднимая на Ерма глаза, в которых плясал отблеск огня очага. — Ты даже не представляешь, насколько это важно для меня.
Их взгляды встретились. В тишине комнаты, где слышалось лишь потрескивание дров, между ними возникла невидимая нить, тонкая и прочная, словно руна судьбы, вплетённая в их жизнь.
Ерм смущённо хмыкнул, стараясь скрыть улыбку:
— Рад, что тебе нравится. Завтра праздник, подумал… может, наденешь его тогда?
Калиста не раздумывая кивнула, не в силах оторвать взор от амулета. Работы Ерма всегда были наполнены какой-то особой красотой, что никто другой повторить не мог.
— Я пойду. — неуверенно пробормотал парень, неловко шаркая ногами по полу и уходя. Калиста проводила его тёплым взглядом и одев амулет, продолжила вышивать узоры.
;;;
Ночь Белтейна расцвела пламенем и смехом. Огромный костёр ревел в центре поселения, и вокруг него, в круге, что становился всё шире, женщины завели свой древний танец. Их волосы, распущенные и пахнущие травами, взлетали в ритме шагов, браслеты звенели, подолы платья мелькали, словно языки пламени. К возлюбленным присоединялись и мужчины. Опьяняющий мед лился рекой. Приятная опьяняющая легкостью переходила от одного к другому, зазывая тело в ритуальный танец.
Среди них танцевала Калиста. Её платье, доведённое до совершенства, сияло в отблесках огня: вышитые змеи, будто ожив, скользили по ткани, а на груди вспыхивал голубой камень амулета. Он отражал пламя так, что казалось — в её груди спрятано небо и вода одновременно.
Её движения были другими — мягкими, но властными. Она не просто кружилась, как остальные женщины, она вела танец, словно сама стала частью огня и ветра. Плечи двигались легко, руки взлетали, очерчивая рунические знаки, ноги ступали то в землю, то в её ритм, будто в каждом шаге таился шёпот богов. Мужчины молча наблюдали, многие — заворожённые, не отводя взгляда.
Ерм стоял чуть в стороне, не решаясь приблизиться. Его лицо озарял свет костра, и в чёрных глазах отражался её танец. Он видел в ней не только девушку — он видел силу, тайну, огонь, от которого невозможно отвести взгляд. В груди что-то болезненно сжалось, но вместе с тем он чувствовал, будто весь мир сужается до этой девушки и её движения.
— Чего застыл? — вполголоса спросил Инг, стоявший рядом. Его русые волосы и холодное выражение лица резко контрастировали с жаром праздника, но взгляд он всё же направил на Калисту. — Она смотрит на тебя чаще, чем на костёр. Подойди.
Ерм недовольно нахмурился, будто хотел что-то возразить, но не успел.
Флоки уже отплясывал ближе к кругу. Лёгкий, с озорной ухмылкой на лице, он поднырнул к танцующим девушкам, и, поймав взгляд Калисты, бросил ей подмигивание, но тут же отвернулся к более смелой и распутной девушке, что кружила около вёльвы. Её рубаха практически сползала с широких плеч, обнажая бледную грудь и руну Ису на шее.
— Эй, красавица, может, кружок со мной? — выкрикнул он весело, стараясь перекричать барабаны и смех.
Калиста лишь улыбнулась краешком губ, не сбив шага, отступая в сторону огня. Она закружилась быстрее, отчего амулет на её груди вспыхнул ярче, словно сам костёр пытался перепрыгнуть в её сердце.
Стрекот мунхрапа долгим эхом расходился по местности. Рог, шалфей и флейта соединялись в странном танце, мягко контрастируя с усиливающими ударами бубна. Праздный гальдр звучит от каждого. Каждый пел о своем, но вместе они взывали к земле, даже к богине Сив и солнечной богине Соль, что каждый день убегает от волка Сколль.
Калиста все сильнее отбивала ногами свой ритм, кружа в известном только ей танце. Движения медленно переходили в агрессивные, сменяясь с милой девушкой, на хитрого Бога.
Ерм сжал кулаки, глядя, как самый младших из их компании расправляет плечи, явно намеренный привлечь внимание, хоть и других девушек. Но внутри кузнеца разгоралось другое пламя — не зависть, а решимость, ещё робкая, но настоящая.
— Вижу, огонь не только в костре разрастается, — снова тихо сказал Инг, бросив на Ерма косой взгляд. Кубок с перебродившим медом в его руке будто и не заканчивался, а бледные щеки Инга так и остались мертвецки бледными, словно хмель не действовал на него, — Либо подойдёшь, либо смотри, как она уходит к другому.
Калиста в этот миг резко подняла голову, и их взгляды встретились через круг танца и пламя. Голубой камень на её груди вспыхнул, отражая отблеск в чёрных глазах Ерма.
Он стоял, словно прирос к земле, пока Инг не толкнул его плечом вперёд. Тот едва не споткнулся, но шагнул. Внутри всё горело от смущения, но взгляд Калисты держал его крепче любых оков.
Он вошёл в круг, и барабаны, словно почувствовав это, зазвучали громче. Калиста остановилась на миг, её губы изогнулись в лёгкой улыбке — будто именно этого она ждала. Девушка протянула руку, и Ерм, почти не веря самому себе, вложил в неё свою ладонь.
Танец между ними был неуклюжим только первые мгновения. Потом шаги сами сложились в ритм, тела нашли общий поток. Калиста двигалась плавно и властно, а Ерм — тяжеловато, но уверенно, будто каждая его опора в землю была обещанием. Камень амулета сверкал на её груди, и кузнец чувствовал, как он словно соединяет их через каждый взгляд, каждое прикосновение.
Флоки, заметив, как незадачливый кузнец оказался рядом с сестрой, только хмыкнул, радуясь за кузину. Его глаза блеснули весёлым огоньком — он всегда знал, что Ерм не тот тугодум как о нем говорили все. Не дожидаясь, начала танца между Калистой и Ермом, он схватил за руку смеющуюся девушку из толпы и, с ухмылкой, утащил её за круг, туда, где поля уходили в темноту. Их смех ещё долго раздавался со стороны, пока они исчезали в ночи.
— Вот и всё, — с усмешкой пробормотал Инг себе под нос, наблюдая издали. Его взгляд задержался на Калисте и Ерме, что уже кружились вместе.
Калиста танцевала так, словно и правда не было никого вокруг — только она, пламя и Ерм. А кузнец, не отводя глаз, вдруг понял: вся его сила, вся его жизнь и даже эта ночь Белтейна теперь принадлежали не только ему.



Вскоре громкие удары по бубну сменились на легкие, практически не затейливые. Флейта звучала все громче, а гортанные напевы старейшин стали спокойнее, мелодичней.
Калиста, покрепче сжав руку Ерма, легко вывела их из толпы. Круг танцующих с шумом и весельем сузился за их спинами, а впереди открылась дорога к тёмным, укрытым снегом и камнем домам. Огонь костра ещё плескался отблесками на их лицах, но с каждым шагом становился всё дальше, словно уходил в иной мир.
Ерм, тяжело дыша после танца, не решался первым заговорить. Казалось, что каждое слово может разрушить хрупкую тишину, что повисла между ними. Калиста же улыбалась едва заметно, будто всё происходящее было для неё давно известным — словно эта ночь лишь подтвердила то, что она знала ещё раньше.
На полпути к дому их нагнал Инг. Он шёл молча, руки его были скрещены на груди, взгляд — суров и спокойный. Но в уголках глаз мелькал тот же свет, что и в отблесках костра. Он посмотрел на них и коротко произнёс:
— Хорошо танцевали. Почти как дома. — Его слова прозвучали как похвала, но в них сквозила и тень испытания.
Калиста ответила мягкой улыбкой, но ничего не сказала. Ерм же кивнул, не найдя голоса.
Они втроём вошли в посёлок. Праздничные крики и песни ещё долго тянулись за ними, как эхо далёкой битвы. Но с каждой секундой ночь всё сильнее обволакивала их — запах хвои, тихий треск факелов на стенах, редкий лай собак.
Дом, что достался им после долгих трудов и починки, стоял чуть в стороне, и в темноте казался тише и надёжнее всего праздника. Калиста первой переступила порог, пригнувшись под низкой притолокой. За ней вошёл Ерм, осторожно закрыв за собой дверь, и последний — Инг, чьи шаги звучали в тишине особенно тяжело.
Огонь в очаге ещё тлел, оставляя мягкое свечение на стенах. Трое остановились внутри, и казалось, что весь шум мира остался за стенами.
Калиста села ближе к огню, поправив косу, и на миг её лицо осветилось отблеском пламени. Ерм стоял рядом, смущённо теребя рукав, не зная, стоит ли садиться рядом. А Инг, устроившись чуть поодаль, следил за ними обоими — так, как волк наблюдает за костром, в котором есть и тепло, и угроза.
Тишина в доме держалась дольше, чем ожидал каждый из них. Только потрескивание углей в очаге и редкие завывания ветра за стеной нарушали её.

— Ты хорошо танцевал, — первой заговорила Калиста, мягко улыбнувшись Ерму, будто желая разрядить напряжение.
— Я?.. — кузнец замялся, чувствуя, как щеки вновь вспыхнули. — Ты вела… я лишь следовал.
— И всё же, — добавил Инг, глядя прямо на кузнеца, — не каждый мужчина выдержал бы ритм с вёльвой. Твои шаги были тяжёлы, но верны.
Калиста хотела ответить, но вдруг дверь дома распахнулась с треском. Внутрь ворвался ледяной ветер и вместе с ним — Флоки. Щёки его горели, волосы растрепались, глаза сверкали так, будто он только что увидел самих богов.
— Нашёл! — выкрикнул он, почти спотыкаясь на пороге. Он захлопнул дверь, оперся о неё рукой, пытаясь перевести дыхание, неуклюже поправляя одежду.
— Тебе мед в голову ударил? — спокойный голос Инга заставил старшего скорчить недовольную гримасу, — Иль девушка не красивая попалась?
— Ой замолчи. — легко отмахнулся Флоки, падая на скамью.
— Так, что же ты нашел, Фенька? — Калиста, всё ещё с улыбкой после плясок, лукаво прищурилась и подперла щёку ладонью. В её голосе не чувствовалось тревоги, только мягкая насмешка, как будто младший брат снова принес очередную «великую находку».
Флоки вспыхнул, будто его кольнуло.
— Ты смеёшься, а зря! И не Фенька я! Меня Флоки величали, вот так и называй. — парень нахмурился, но уже спустя минуту продолжил, — Я нашел тонкое место. Оно не далеко.
— Тонкое место? — переспросил Ерм, нахмурив брови. Он откинулся от стола и подался вперёд, его рука инстинктивно сжала край лавки.
— Да! — Флоки ударил ладонью по столу так, что кубок с недопитым мёдом дрогнул и пролил каплю на доски. — Я шёл через поля и вдруг почувствовал… воздух дрожал. Как будто сама земля там не своя. Словно граница между мирами истончается.
— Ты уверен, что это не просто дым костров и твоя буйная фантазия? — скептически бросил Инг, но в голосе его не прозвучало насмешки. Он внимательно вглядывался в брата, как будто пытаясь понять — врёт он или действительно испуган и воодушевлён.
Флоки распахнул глаза шире, в них полыхал огонь.
— Я не вру! Оно снова появилось и нам нужно бежать, пока все заняты праздником!
— Хорошо, мы пойдем. — Калиста встала первая, — Берем только оружие, еду, плащи и маски.
— Да зачем нам эти вонючие маски? — недовольно протянул Флоки, морщась так, словно вспомнил запах гнилых трав, из которых их плели.

Калиста взглянула на него исподлобья, улыбка уже сошла с её лица.
— Затем, что они скрывают нас от того, что может поджидать по ту сторону. Не зря старые вёльвы говорили: духи чуют лицо лучше, чем запах крови.

Флоки хотел было огрызнуться, но наткнулся на спокойный и холодный взгляд Инга.
— Сестра права, — твёрдо сказал он. — Мы идём не в лес за дичью. Если это и впрямь тонкое место — без защиты туда глупо соваться.

Ерм поднялся со скамьи, медленно, тяжело, будто каждый его шаг был решением.
— Я возьму молот. — Он посмотрел на Калисту и добавил, — и железо. Пусть звенит, если встретится нечисть.
— Возьмём и железо, — кивнула Калиста, но в её голосе слышалась уверенность, будто она уже знала: ни сталь, ни огонь не помогут, если духи решат иначе.
Флоки вскочил, хлопнув в ладони:
— Ладно, ладно! Маски так маски. Но идём быстрее, пока праздник не
.
— Спешка недруг в дороге, — отрезал Инг, затягивая ремень плаща. — Но и медлить не стоит.
Огонь в очаге догорал, когда они начали собирать свои вещи. В доме царила та тишина, в которой каждый слышал лишь своё сердце — одно билось нетерпеливо, другое — размеренно и осторожно, третье — тяжело и напряжённо. А у Калисты сердце пело, будто продолжало тот самый танец у костра, только теперь — в шаге от неизвестности.

Она поправила амулет на груди и сказала тихо, почти себе:
— Пусть Норны сплетут нам благую нить.
И они вышли в ночь. Четыре извилистые тени, с головами животных и длинными рогами, двинулись в сторону леса, пока праздничный гальдр звучал над крышами домов.