Приключения одного пиджака

В каморке, закупоренной, как склянка с бальзамом, где воздух густел до состояния варенья из кофейной гущи, за столом, цвета дубового гробового ложа, восседал некий мужчина. Пред ним лежала разверстая книга, и он, будто бывший прокуратор, выносящий приговор самому себе, вписывал в нее строки тяжкие и безнадежные:

«Есть событие, неизбежное, как зубная боль у сладкоежки. Размышление о смысле. Оно-то и отличает человека разумного от, скажем, стула или добермана. И вот парадокс, достойный пера и строк о ктулху: сей разумный человек, возомнивший себя венцом, в суете дней своих объяснить ничего не может! Спроси его: «Зачем ты, как приговоренный, каждый день шествуешь в контору (или учебное заведение)?» Ответит: «Чтобы познавать и стяжать злато». «А зачем тебе злато и премудрость?» — «Чтобы жить хорошо». «А зачем хорошо жить?» — Тут-то речь его и кончается. Он умолкает, бедняга, и начинает подозревать, что его, как пьяного в отделении, водят по кругу.

Но если вдуматься: зачем вообще чем-то заниматься, коль скоро тебя в конце, как последнего нищего, всё равно вынесут вперед ногами? Смысл друзей, смысл развлечений, смысл всех этих потуг? От сего многогранного и беспощадного «смысла» рассыпается в прах человеческая жизнь, будто дешевая гипсовая статуэтка. Вспомни, читатель, детство! Там ты этим вопросом не мучился. И жизнь была ярка, красочна и, главное, чувственна, ибо не отравлена рефлексией».

На этом месте несуразные, но оттого не менее правдивые строки обрывались. Чернила, казалось, высохли от отчаяния. А за столом, укрытым пылью, как снегом, уже никого не было.

Следующее утро в этом старательном, как ученик-переросток, городе началось, как всегда. Заводы, чугунные легкие города, хрипели и дымили, изрыгая в небо свою чадную молитву. В их чреве копошились люди с гримасами, достойными кисти Вангога. По улицам, точно тараканы от внезапно вспыхнувшего света, бегали людишки. Большинству из них давно осточертело это изо дня в день повторяющееся утро. Но ничто не объединяло их так крепко, как общая неспособность Серьезно и Разумно ответить на проклятый вопрос. Почему именно «Серьезно и Разумно»? Ах, увы, сознание человеческое – театр самый причудливый. На один и тот же вопрос мозг даст куда честнейший ответ под дулом у виска старого «ТТ», нежели под теплым крылом перины и домашнего благополучия. В последнем случае непременно вступит в свои права возвышенная, творческая натура, то бишь индивидуальность. Цель – кто изощреннее соврет, тот и прав. Но когда жизни угрожает опасность – тут уж не до высоких штилей.

Работал где только возможно тот самый дядька со щетиной, автор злополучного трактата. Вкалывал на фабриках, гнул спину в конторах, терпел унижения в ресторане. Хотя место, огороженное перегородкой метр на метр, все же было приятнее: ты, компьютер и тишина. Делай пятилетку за день и отдыхай, предаваясь вольным размышлениям. И каждое утро в голове его, как назойливая муха, выскакивало одно малое, но страшное слово: смысл.

Смысл – это, прежде всего, причина. Но что кроется за причиной? Поток мыслей не иссякал, пока не приходилось браться за работу. И вот, после очередных жалких потуг разобрать вопросы мироздания, в офисе заслуженного сотрудника уже никто не видел.

Та же деловая одежда, сиявшая некогда под мертвым светом ламп, теперь болталась на нем, пока он шел по кирпичным ущельям улиц. Пиджак, верный спутник канцелярской каторги, бессильно висел у него в руке за спиной.

Палящее солнце и удушливый смрад цивилизации сменились сперва редким румянцем зелени, а затем и бескрайним зеленым полем. И солнце стало вдруг родным, и ветер – братом. Чем дальше уходил он от города, тем больше поле казалось ему настоящим домом. И вот, наконец, штиль. Трава. Солнце. Равнина. И – никого. В такие мгновения остается одно: рухнуть на землю, закрыть глаза и выключить навязчивый театр в собственной голове. Что наш герой и сделал.

Темнота. Тишина. Полное отсутствие мыслей. «Неужели это и есть то, что чувствуют после смерти? – промелькнуло последнее подобие мысли. – Вечное тепло и блаженство?» Лежа на спине, он обнаружил, что все поле усыпано дикой клубникой. Символично, черт возьми!

Так продолжалось несколько дней. Ходьба, краткие отдыхи, снова ходьба. Пока не заявили о себе старые, забытые было в каморке, господа: Голод, Боль, Эмоции. Всё то немногое, что способен ощущать человек, этот странный сосуд для страданий. Прекратить чувствовать невозможно – разве что искусственно ограничить нервную систему. А что если… что если не только чувства, но и само восприятие их можно выбрать?

Подойдя к подножью гор, он уже изрядно оголодал. Действовать, стараясь не думать о еде, было трудно. Но когда ты вообще ни о чем не думаешь – невероятно легко. Однако судьба, большая насмешница, подстроила каверзу: сорвавшись с небольшого обрыва, мужчина вывихнул палец. Тот самый, что стучал по клавишам и держал пиджак.

Боль была нестерпимой, адской. «Но что, – прошептал он сухими губами, – если ни о чем не думать?» Болит – и пусть болит. Зачем кричать и корчиться? Реальность от этого не изменится. Штиль в голове. Полный, абсолютный штиль. И тогда случилось чудо: он перестал ее чувствовать. Боль осталась где-то там, за толстым стеклом бесчувствия.

Утреннее солнце, то самое, что заливает безмерные дни, отведенные на поедание ягод и прочих порождений щедрой и лукавой земли, лило на гору свет свой — алый, густой, как вино. И вот вопрос, не дававший покоя иным умам: чем же, в сущности, отличается сие утреннее светило от вечернего? Только ли расположением на небесной арене? А мысли, чувства — разве не преображаются они чудовищно, когда вздымаешься из чадной тесноты дола сюда, в царство ветра и пустоты?

Теология, наука о Боге… А что есть Бог? Восточный Бог намазов — жесток и неумолим. Индийский — причудлив и многорук, как кошмар. Бог христианский… Ах, какой же именно? Католики, сами себя не понимают, запутавшись в папских устоях. Православные же, хоть и кричат о предании, давно не держатся того, что должны. Впрочем, сия дрянь присуща им всем.

У подножия дерева, столь похожего на призрачную сакуру, прислонился спиной тот самый изнеможенный мужчина. Дышал он трудно, но в груди его, под усталым сердцем, шевелилось нечто, не поддававшееся городским меркам. Чувства! Вот единственный и верный проводник в дебри божественного. Что чувствуешь ты на выси сей? Неопалимый восторг? Покой, подобный забвению? Жажду жить и, главное, — творить добро, бескорыстное и тихое?

И музыка… незримая, изящная, пронизывающая душу до слез, рождающая мысли о будущем, которого, быть может, и нет вовсе. И тут героя моего осенило, словно молнией в ясном небе: как назвать тот вихрь, что поднимается в груди, когда взираешь на безбрежные, великолепные дали под звуки сей глубокой, бессловесной музыки? Ибо музыка без слов мертва, господа! Слово в песне понятно даже ослу, но песня без слов… она говорит напрямую с тем, что прячется в тебе за семью печатями.

Умиротворение. Созидание. Созерцание. Блаженство. Фриссон, пробегающий по коже. Все это клокотало в его сердце, когда глядел он, как у подножия горы раскинулась зеленая, шелковая степь, облитая тем же алым солнцем, а вдали пылали багрянцем и золотом леса, наполненные неведомыми, прекрасными голосами. Теплый ветер, вечный странник, касался щеки, будто пытался шепнуть какую-то древнюю, забытую истину. И вся эта картина ясно говорила: путь был проделан не зря. Ибо единственный смысл, достойный человека, — это созидание и созерцание. Не борьба слепая, но помощь миру в его вечном движении. Полная отдача себя ему, ибо мы — его блудные дети и плоть от плоти его. И Бог… Бог есть всё, что окружает тебя. А понимание Бога — это то, что ты чувствуешь, когда на это смотришь.

Утреннее солнце, исполнив свою роль, сменилось вечерним, багровым и печальным. Внизу, в городах, продолжилась своя цикличная кутерьма. А здесь, у корней призрачной сакуры, на вершине горы, лежало бездыханное, изможденное тело. Но на лице его застыла улыбка — странная, истинная и недоступная более никому из живых.