Прескевю

Теплоход «Алла Тарасова» должен был прибыть в Дальние Зеленцы в час ночи, но разыгравшийся шторм отменил все расчёты и все расписания. Мы с Борисом сидели в бытовке перед причалом возле большой цилиндрической печи, и смотрели через запылённое окошко как бурлит море.
Мне нравилось общаться с Борисом, из всех прикомандированных он мне казался наиболее интересным собеседником, правда, времени на разговоры у нас с ним почти не было. Однако теперь, когда случай свёл нас вместе и создал непредвиденную временную лакуну, можно будет вернуться к тому, что ранее было недосказано или так и осталось нами непонятым.
– Как же можно всё знать и ничего не помнить? – продолжил я наш диалог, начатый ещё накануне, когда нам выписывали командировочные предписания и требования на проезд.
Борис обычно отвечал через паузу и никогда не смотрел в глаза своему визави. Нельзя сказать, что меня это раздражало, но когда он по привычке смотрел в сторону, мне казалось, что он разговаривает ещё с кем-то, невидимым и бессловесным третьим.
– Наверное, мы начинаем забывать ниспосланное нам даже до того, как в нас просыпается осознание себя.
– Ну, знаешь, это не согласуется со здравым смыслом. На чём зиждется твоя уверенность, что Мироздание уже при рождении поделилось с нами всеми своими тайнами?
– А как же тогда истолковать феномен интуиции? Или как объяснить существование вундеркиндов и нередкое для них явление утраты уникального дара?
Мне почему-то подумалось, что эта фраза Бориса относится непосредственно к нему самому, поскольку она была как-то по-особенному им эмоционально окрашена. Мне тоже, подчас, казалось, что какое-то знание, которым я обладал прежде, безвозвратно забыто и остаётся от него разве что смутное и тревожное чувство причастности к некоей тайне, о которой до сих пор ничего не известно миру. Да что там – миру, в первую очередь – самому себе.
Я подошёл к окну и приник лицом к стеклу, чтобы жидкий электрический свет бытовки не мешал мне наблюдать юную предполярную ночь.
На горизонте проглядывала белёсая полоска неба, небольшие острова в горловине Зеленецкой губы, которые можно было хорошо разглядеть при спокойном море, стали невидимыми, зато мощные волны, разбиваясь о причал и прибрежные валуны, устраивали в воздухе грандиозный фейерверк из воды и цветной пены. Природа будто бы указывала на наш незначительный масштаб или же, напротив, горячилась оттого, что мы всё делаем не так и совсем не о том говорим и думаем.
– Я предполагаю, что наша забывчивость обусловлена нашим же окружением. Заботы и хлопоты повседневности не позволяют нам размышлять о чём-то важном, вымывают из нас всё заложенное изначально, ибо мы погружены в мир, где не существует ценности непреложных истин. Однако мы мучительно пытаемся воскресить их в нашей памяти, но только уже не на языке Мироздания, а на простом, обычном, человеческом языке.
– А ты не допускаешь мысли, что Мироздание уже горько пожалело о том, что наградило нас таким знанием, и теперь всеми способами не позволяет нам о чём-то вспомнить…
Я знал, что если я отвечу Борису «нет», то он вряд ли со мной согласится. Мне-то казалось, что язык Мироздания мы в состоянии понимать исключительно благодаря нашему чувственному восприятию. Без чувственного опыта невозможно никакое познание: ни освоение всего того, что заложено в нас изначально, ни тем более того, чем природа ещё не успела поделиться с нами. Всякая мысль бессильна, если она не подкреплена чувством. Мои ощущения, то предвосхищение познания, которое я испытываю, взяв в руки новую книгу или оказавшись перед решением любой сложной задачи, всегда были залогом появления желанного «разумного доброго вечного», предписанного, по мнению Бориса, нам априори. И тем более я не могу видеть в нас несмышлёных детей, неблагодарных природе за её бесценный и щедрый дар. И в первую очередь этим её подарком я считаю эмоциональный настрой души, без которого неспособна возникнуть в сознании ни единая крупица «чистой и безупречной мысли». Ведь если рассуждать с точки зрения практичной житейской логики, то наше вынужденное пребывание здесь, в тесной бытовке, перед пустым причалом – это злокозненный сбой в жизненном распорядке, ошибка в изначальной программе действий, в то время как чувства подсказывали мне совсем иное. Мы на этих диких пустынных берегах единственные, кто ведёт живую беседу, которая нам наверняка запомнится, как запомнится мигающий свет из-под стеклянного абажура; чуть тёплая печь, обитая воронёными листами железа; и рокот бурлящего моря за запылённым стеклом. Северная ночь, смотрящая на нас из окна немигающим чёрным оком, сочувственно внимает нам, став незримым вездесущим третьим, с которым, наверное, обменивается взглядом Борис, отводя от меня глаза. И всё вокруг заявляет о своей причастности к нам, будучи тем самым ниспосланным и затерянным, чем прежде одарило нас Мироздание. Наш повседневный быт, бесспорно, отчуждает нас от любого искуса природы. От фейерверка прибоя, вздымающего ввысь мерцающие цветные всплески; от причуд предполярной ночи, рисующей чёрной тушью скалистые горы на влажной бумаге неба; от мелодии ветра, принесшего нам с арктических льдов свои холодные заунывные песни…
Но временная лакуна, не предусмотренная никакими нормами будничного уклада, позволила нам приобрести новый чувственный опыт и найти для неведомого его подлинные имена. Окружающий мир требовательно заявил о себе, и я, к нему прикоснувшись, вновь узнавал то, что прочувствовал и неожиданно для себя увидел и понял. Думаю, то же самое переживал и Борис, просто не позволяя себе признаваться в этом.
Я снова взглянул в окно, и там между облаков открылся небольшой уголок звёздного неба. Тут же припомнилось мне стихотворение моего давнего друга, Володи Смирнова:

Во тьме проснись
И на окно взгляни,
Ещё не зная – поздно или рано:
Маячат
В мутной сырости тумана
Неспящих окон редкие огни.

Часы молчат. Земля залита мглою.
Дома таят обличие и рост.
И только там,
Над самой головою,
Стальная ясность обнажённых звёзд.

Там истина
В инстанции последней...
Но что же делать,
Что же делать с ней? –

В густом тумане
Предрассветных бредней
Всё так невнятней.
Но и так ясней...

За окном бушевал шторм, и ветер гнал по небу рваные облака, но в моей душе было светло и ясно, как будто я получил от Мироздания очередную подсказку. Я смотрел на море, небо и скалы, и их подлинные имена, что были некогда мной подзабыты, возвращались с охватившим меня чувством, чтобы больше никогда не теряться в памяти.