Старый владелец времени, роман

Фантастическая рапсодия о любви

Часть 1. Огюст

1. 1991 ГОД, ДВЕНАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ
Испания. Приморский городок Сан-Педро. Оздоровительный бассейн «Талассия» на окраине города. Йодистый аромат подогретой морской воды.
Я, двадцатилетний оболтус по имени Огюст, иду по коридору, разделяющему голубой оазис бассейна и многочисленные кабинеты спа-процедур. Долгое двухчасовое купание в солёной сорокаградусной псевдо-марине превратило тело в антропоморфный сгусток взопревшей биологии. Спешу покинуть влажные пределы Талассии и окунуться в прохладу вечернего морского бриза.
Из бокового прохода вышаркивает огромный сутулый старик и, покачиваясь на худых жилистых ногах, направляется к выходу. Его походка напоминает колыхание шлюпки в волнах на короткой береговой привязи. Скрежет шагов наполняет коридор отвратительной мелодией смерти. «Вот ещё!» – мысленно восклицаю я и пытаюсь обойти старую развалину. Хм – не получается. Сила, похожая на взаимодействие однополярных зарядов, отбрасывает назад. Делаю вторую попытку. Вновь старик «включает» закон Кулона и не подпускает меня.
Ах, так! Демонстративно перестаю куда-либо спешить. Если честно, мне и спешить-то некуда – вторую неделю не случилось найти хоть какую-то работу. Безделие, как известно, – опаснейшая процедура! В голову лезут всякие мысли. Например, не заняться ли частным сыском. Зачем? Неважно. Сыскарь, как комар, высасывает из объекта непонятку и сцеживает её в свои порожние умственные пазухи. Отлично сказано!
– Верно, Шерлок?
– Да, Огюст! – отвечает дух знаменитого сыщика, «набивая» вирджиниевым табаком глиняную трубку. – Тебе двадцать лет! Помни: жизнь – игра, в которой ты должен играть на выигрыш независимо от окончательного результата!
Для справки: я, Огюст Родригес Гарсиа, окончил лучшее Bachillerato  в Сан-Педро. Сам сеньор Пабло тискал меня в объятьях и бубнил в ухо: «Иди, сынок, пусть дорога укажет тебе путь к счастью!» Какая дорога? Всюду, где я ни пытался устроиться на работу, холёные менеджеры лапали мои документы и отвечали, лыбясь, как раздавленные помидоры: «Сеньор Огюст, очень сожалеем, но ваше досье нас не убеждает. Позаботьтесь обзавестись протекцией».
Протекцией! Где я возьму протекцию? Мой отец простой рыбак и не вхож в денежные кабинеты. А протекция сеньора Пабло им нужна как на базаре тухлая рыба: вечно, мол, этот школьный нянька пристраивает своих бездельников в тёплые местечки. У-у, сволочи раздавленные…
Перевожу взгляд на объект сыска. Полированный затылок старика колышется из стороны в сторону, как маятник напольных часов в конференц-зале Bachillerato. Примечаю необычайно развитые теменные бугры. Старикан-то непростой! На уроках психометрии модница Эльза утюжила нас цитатами из какой-то тёмной книжонки: мол, развитые теменны;е кости указывают на наличие в экстрасенсорике человека паранормальных способностей. Чушь собачья, но я запомнил. Может, потому что отец часто говорил мне: «Где б ты ни был, наблюдай человека, так познаешь самого себя».
Пока я припоминал бородавку на шее Эльзы, старик набрал крейсерскую скорость и футов на шестьдесят ушёл вперёд. Э-э, дырявая субмарина, так дело не пойдёт! Прибавляю в скорости. Огюст, ты сегодня – Шерлок и не валяй дурака.  Fac quod debes, fiat quod fiet!

2. СЫСК НАЧИНАЕТСЯ
Как гребцы на двухместном каноэ, мы синхронно движемся по извилистому коридору и через пару минут выходим в просторный вестибюль. Старик останавливается возле стойки ресепшн, что-то говорит консьержке. Та улыбается и подаёт конверт. Мой «визави» вскрывает печатку и погружается в чтение. По мере того, как его глаза перебегают с одной строки на другую, корпус старика медленно разворачивается в мою сторону. Внезапно он прекращает читать и... Я едва успеваю сменить маску охотника на гримасу беззаботного гуляки и увернуться от выпущенных в меня двух колких смоляных стрел.
«Ошибка! – подумал я тогда. – Он целился не в меня, а в того, о ком сказано в депеше». В вестибюле людно, и каждый мог быть его «законной» целью. Увы, я действительно ошибся, как показали дальнейшие события – стрелы предназначались мне.
…Старик мнёт бумагу и бросает комок в урну. С минуту стоит неподвижно, затем расправляет сутулые плечи, отпускает в мою сторону ещё одну стрелу «с прищуром» и решительно направляется к выходу. Следую за ним. Эпизод со стрелами рассыпается в памяти. Так волна при ударе о волнорез крошится на миллионы незначащих брызг и перестаёт существовать. А ведь только что она, как всякая большая форма, обладала уникальным внутренним содержанием…
Наше «двухместное каноэ» пересекает бурлящую гавань вестибюля, минует пороги выходных дверей и оказывается на ступенчатой отмели огромного уличного океана. Я крадусь футах в пятнадцати от старика. А он прибавляет шаг, будто сбрасывает с сутулых плеч мне под ноги мгновения прожитой жизни.
Я полон молодецкого задора. Интрига происходящего погружает меня в чужую тайну. «Будь я писателем, – подумалось тогда, – судьба подносит перо – пиши!»

3. СТАРИК
Вышагиваю за спиной старика и любуюсь деталями его забавного экстерьера. Передо мной необыкновенный «исторический» артефакт! Длинные шорты болтаются, как открепившиеся паруса двухмачтовой бригантины. Обут старикан в поношенные кроссовки поверх плотных шерстяных носков. Сутулое, обнажённое до пояса тело исковеркано бесчисленным количеством лилово-коричневых пятен и мозолистых бугорков. Спина напоминает старый морской бакен с налипшими чешуйками устриц, рачков и перевязей ссохшейся морской травы. Поминутно спрашиваю себя: «Зачем ты идёшь за ним?» – и продолжаю идти, не ожидая ответа.
Старик покидает территорию бассейна. На одном из круговых перекрёстков он задерживает шаг и неожиданно оборачивается. Я тоже оглядываюсь. На балконе старинного особняка резвится девушка лет семнадцати. Она подбрасывает красный шарф и перебегает с одного края балкона на другой, при этом шарф, как воздушный змей, послушно следует за ней. Вдруг девушка останавливается, многократно обматывает шарфом тонкую шею и превращается в огненный кокон! Припоминаются строки из учебника начальной мореходки: «Красный свет маяка обозначает левую от безопасного сектора область для приближающихся судов». Знать бы тогда, сколько горя добавит к моей судьбе этот красный ориентир житейского фарватера!..
Очарованный танцем милой сеньориты, стою, забыв о старике. Но вот сквозь шум машин и дальние крики чаек доносится шарканье его подошв. Оборачиваюсь в сторону моря и вижу покатую спину старика, идущего далеко впереди, почти у самой бухты. Несоответствие расстояния и звука озадачивает. Вновь оглядываюсь, ищу глазами девушку на балконе – милой сеньориты нет в помине. На месте старинного особняка тусуется обыкновенная курортная мля, и чёрные размалёванные негры липнут к посетителям, как сладкая вата…

4. ЯХТА

С того дня прошло шестьдесят лет, но я отлично помню ужас, охвативший меня от внезапной перемены декораций. Однако самым ужасным оказалось вовсе не это. Увлечённый преследованием, я не стал ломать голову над очевидным смещением пространства, но беспечно – о, молодость! – поспешил за стариком.
Я догнал старика уже у пирсу. «ОбъектЯ догнал «объект сыска» у причальной стенки. Старик махнул кому-то рукой, и через пару минут к пирсу подошла двухмачтовая яхта. Судя по облупившейся покраске и канатным скруткам, время службы старой посудины давно подошло к концу. Я не большой знаток бригантин, но смею сказать: в послужном списке причалившей яхты значится не одна сотня бедовых океанических лет. Допотопное убранство старушки-марины напомнило мне картинки про пиратов, которые я любил рассматривать, сидя на коленях отца.
Корпус яхты обволакивало странное мерцающее над водой облако. Оно скрывало судно от посторонних глаз, в то же время для тех, кто находился на самой яхте (в этом свойстве «облака» я вскоре убедился сам), окрестная видимость никак не менялась. Сейчас я видел одновременно яхту и облако.
* * *
Что значит: «С того дня прошло шестьдесят лет» – удивится читатель. Какие шестьдесят, когда герою, если верить всезнайке Холмсу, исполнилось двадцать, не более! И ещё. Описанные выше события, произошли (судя по названию первой главы романа) двенадцатого апреля 1991 года. В то же время, когда я пишу эти строки, на перекидном календаре, висящем над моим рабочим столом, значится… второе февраля 1971 года. Как так? Я человек верующий и готов засвидетельствовать перед читателем крестное знамение: обе даты верны и относятся ко мне – главному герою этой книги! Скажу более, моему протагонисту, коренному испанцу с французским именем Огюст, через три с половиной месяца предстоит родиться, и ему же (это обстоятельство касается нас обоих) не далее, чем через три с половиной месяца или раньше предстоит… закончить земную жизнь. Так в романе складываются наши общие с ним биографические обстоятельства.
Не много ли загадок для небольшой книги? Что тут скажешь? Автор призывает читателя вооружиться терпением – смысл заявленного противоречия откроется непременно!
* * *
Старик обогнул парапет и по трапу перешёл на палубу судна.
– Ты идёшь? – обратился ко мне матрос, заканчивая скручивать канат с оголовка пирса.
Я перемахнул ограждение и, не задумываясь о том, что происходящее всё более лишает меня свободы в выборе следующего шага, перешёл на палубу вослед старику. Судно изрядно качала приливная волна. Я присел на кормовую поперечину и стал ждать, когда старик или кто-то из команды вежливо попросят случайного пассажира сойти на берег или ткнут шваброй в спину и погонят восвояси парой солёных морских прибауток. Однако никому не было до меня никакого дела. Капитан со стариком укрылись в рубке, матросы совершали последние приготовления к отплытию.
Минут через пять судно отчалило от пирса, подхватило ветер и уверенно легло на курс. Я покинул поперечину и, желая расспросить моряков о цели путешествия, стал бродить по палубе. Участники плавания деловито выполняли обыкновенную морскую работу, и на меня по-прежнему никто не обращал внимания. Невнимание команды я объяснил элементарной флотской дисциплиной.
От волны к волне моё любопытство росло.
– Куда направляется наша яхта? – спросил я матроса, занятого креплением каната на оголовок кнехта.
Матрос глянул в мою сторону, собрал к переносице густые чёрные брови и, не говоря ни слова, продолжил наматывать канат.
– Любезный, скажите: куда направляется наша яхта? – обратился я к другому матросу, который ловко орудовал шваброй, разгоняя по палубе пенный следок перекатившейся через борт волны.
Матрос выпрямился, опёрся рукой о древко швабры и крикнул товарищу:
– Васса, ты чё пузырь дуешь? (О чём спрашиваешь? – догадался я).
– Топи, Филя (отстань)! Крысиная ты голова…
Васса хотел ещё что-то прибавить для убедительности, но в этот миг первая серьёзная волна сшиблась с носовой частью яхты и задрала палубу. Я упал и, кувыркаясь на мокрых и скользких, как стекло, палубных досках, покатился куда-то вниз. Ударился головой об угол металлического ящика и ненадолго потерял сознание.
Вторая волна взлетела над корпусом яхты и крупными водяными комьями «просы;палась» на палубу. Один ком пришёлся мне в голову, вспучив шапку морской пены. Пена лопалась и стекала по щекам солёными струями. Несмотря на тошноту, вызванную повторным сотрясением головы, я приподнялся на локтях – хотелось увидеть, куда попа;дали матросы, ведь устоять в такой качке невозможно. К моему величайшему удивлению, оба моряка спокойно продолжали свои занятия, не обращая ни на волну, ни на меня никакого внимания.
«Что происходит? – подумал я. – Если яхта пойдёт ко дну, кто будет меня спасать, ведь я для них, кажется, не существую!» Впервые среди людей я ощутил одиночество.
Тем временем погода улучшилась. Как барышня, засидевшаяся за рукоделием, яхта резво бежала в открытое море, посверкивая начищенным судовым металликом. Берег плющился и превращался в узкую, едва различимую полоску суши, готовую вот-вот исчезнуть вместе с моей двадцатилетней биографией. Тёплый морской бриз просушил одежду. Я вернулся на корму, привычно расположился на кормовой поперечине и вскоре уснул, обласканный попутным ветром и мерными покачиваниями моего нового пристанища.

5. СНОВИДЕНИЕ
Помню, как отец посмеивался, слушая мои пересказы сновидений. «Папа, что всё это значит?!» – теребил я отцовскую смекалку. «Успокойся, сын, – отвечал отец, – просто раньше времени ты оказался в собственном будущем!»
В тот вечер мне снилось…
Плывёт яхта по морю. Непогода крепчает, раскачивает мачты, срывает паруса. Матросы карабкаются в надежде поправить парусиновые полотнища, но порывы штормового ветра сбрасывают братишек вниз, сдирают с них просоленные тельняшки.
И видится мне: не матросы это вовсе, а причудливые морские существа присосались хоботками к древкам мачт и ползут вверх, упираясь головами друг в друга. Самые бесстрашные доползают до грот-брам-рея, но, не удержав высоты, шлёпаются на палубу и разбегаются по корабельным щелям. Мне весело, я готов смеяться над чудачествами беспомощных каракатиц. Но что это?! Гул водяного переката доносится до моего слуха. Вглядываюсь в волнистую рябь и вижу: море сворачивается в огромную воронку! Вращение воды увлекает бригантину и, как щепку, уносит в бездонную вертикаль, ломая мачты и превращая корабельный порядок в месиво из человеческих тел и судового оборудования.
Вдруг некая сила выхватывает меня из воронки и, как мёртвую чайку, бросает в сторону, миль за десять от адской круговерти. Волны смыкаются надо мной, я погружаюсь в глубину и через неопределённое время касаюсь дна. Гибельная центрифуга ещё крутится в сознании. Но вот замирает и она...
Открываю глаза и вижу гигантский трон, сложенный из розовых кораллов. Коралловые пряди переплетены пучками водорослей и скрутками корабельных канатов. Свесив по сторонам щупальцы и десятки жировых складок, на троне восседает морское чудище. Отвратительное тело сокращается, подобно колыханию зонтика медузы.
– Здесь останешься! – голос чудища, гулкий, как вздох затонувшего «Титаника», слышится отовсюду.
Каракатицы выводят из тины русалку. Плечики дрожат, глазки испуганные. Хвост длиннющий, как утренняя тень.
– Женить его! Не то сбежит, ей-ей, сбежит! – настаивает донное сообщество.
– Откуда ты, милая? – спрашиваю.
– Из Картахены, господин, – отвечает русалка.
– Соседушка, значит!
Расспрашиваю дальше. Как зовут, как в море оказалась. Выясняю: зовут Катрин (странное скандинавское имя). В море оказалась по любви – дело обычное. Был жених, рыбачок из Сан-Педро. Был да сплыл. Не вернулся парень из путины. Узнала о том дева, написала отцу с матерью прощальную записочку и в море искать жениха подалась. Велико оказалось море. Не встретила горемыка Катрин суженого рыбачка. Так и осталась ни с чем, одно слово – русалка.
Поженила нас морская братия, и зажили мы с Катрин душа в душу. Вместе над чудищем посмеиваемся вместе о родине скорбим – чем не любовники!
– Ах, Огюст, Огюст! – нашёптывала дева. – Открою тайну: моего суженого тоже Огюстом звали. Уж не ты ли новый он?..
Время под водой – понятие неопределённое: день, ночь – всё одно. За тинными шепотками да любовными переглядами забыл я, что всё на свете (и под водой тоже) заканчивается. «Счастливые часов не наблюдают!» – любил повторять отец русскую поговорку. Вот и счастье моё недолгим оказалось – пропала девонька.
Вызвало меня чудище как-то на разговор. То да сё. Возвращаюсь домой – нет моей любимой. «Где она, что случилось?» – спрашиваю. Каракатицы отвечают: объявился Огюст, суженый её, с ним и уплыла…

6. ДЕРЖИ РУМПЕЛЬ, ПАРЕНЬ!
К вечеру погода стала меняться. Проснулся я от звука испаряющейся влаги, огненный зигзаг молнии пронзил море футах в ста от корпуса яхты. Мой испуг прервал хриплый голос.
– Эй, челнок, тебя кличет хозяин.
Огромный матрос с рыжей копной вьющихся до плеч волос навис над кормовой поперечиной. «Хозяин? Какой ещё хозяин? – проворчал я, втайне радуясь, что обо мне наконец вспомнили.
Дверь в рубку управления отсутствовала. Я постучал кулаком по сводчатой притолоке и, не ожидая ответа, – за грохотом волн всё равно никто ничего бы не услышал  – переступил порог крохотного, уставленного приборами помещения. Старик в повелительном тоне беседовал с капитаном о предстоящих морских передвижениях. Оба стояли ко мне спиной. Кэп обернулся и кивком головы приветствовал меня.
– Кого там носит? – проворчал старик, не оглядываясь.
Неожиданно я ответил так:
– Хозяин, ты звал меня.
Старик ухмыльнулся и прошамкал съеденной нижней челюстью:
– Ну-ну.
Шестое чувство подсказало мне, что этим «ну-ну» я только что зачислен в судовую команду.
– Эй, парень, рулить умеешь? – ухмыльнулся кэп. – Нет? Ну и лады, держи румпель прямо на волну и не сс…
Меня подмывало съёрничать и в витиеватой манере поблагодарить кэпа «за оказанную честь», но он уже отвернулся и продолжил разговор со стариком, видимо, хозяином яхты.
Вскоре у двери в рубку собралась в полном составе корабельная команда. Кроме старика-хозяина, кэпа и рыжего матроса, ещё пять отпетых морских волков в рваных просоленных тельняшках представляли это странное сообщество. Все ждали, когда старик и капитан закончат разговор. Наконец собеседники обернулись. Старик сел.
– Как зовут? – спросил меня кэп, стоя за спиной хозяина, развалившегося на единственном судовом стуле, привинченном к крепёжным вертикалям рубки.
– Огюст, – ответил я.
– Ага, тёзка, значит, – прошепелявил старик, и все в рубке уставились на меня. – Ты шёл за мной. Зачем?
– П-просто, – ответил я, не зная, что следует прибавить.
– Просто? – он усмехнулся. – Просто ничего не бывает. Я вёл тебя, мальчик.
Рыжий матрос поднёс кальян старику. Тот сделал затяжку, закрыл глаза и, казалось, отключился от происходящего.
– Это мои товарищи, – продолжил он через пару минут, указывая рукой на собравшихся матросов, – они свидетели моей долгой жизни.
Старик откашлялся.
– По глазам вижу, тебе не терпится узнать: какова твоя роль в этом спектакле на водах? – хозяин посмотрел на меня как-то особенно, печально, что ли. – Потерпи, дружок, скоро всё узнаешь сам. А теперь спать. Вахтенные – Филипп и Васса.
Из рубки я выходил последним. Переступая металлический порожек, почувствовал спиной взгляд старика и невольно задержал шаг.
– Постой, Огюст! – послышался его голос.
Я с готовностью обернулся.
– Подойди, мой мальчик.
Старик внимательно посмотрел на меня. Во взгляде не было черноты, скорее, глубина, и только жёлтые белки с красными прожилками вздувшихся капилляров поблёскивали в изумрудной тине глазниц, как две перламутровые жемчужины.
Вдруг старик стал… раздваиваться, отслаиваться от самого себя! Вспомнился ролик про то, как змея сбрасывает кожу. Его крутили нам на уроке зоологии. «Какая хрень!» – думал я тогда, с отвращением глядя на естественный акт обновления. Теперь же мне выпало наблюдать эту зоологическую метаморфозу применительно к человеку. Бред!
…От старика отделилась оболочка (пространственный скриншот). Она была прозрачна и походила на рисунок, выполненный объёмным графопостроителем. Слепок старческой фигуры (так и хочется сказать – прожитой жизни) застыл в полуметре от тела и оставался неподвижен, несмотря на то что «оригинал» продолжал двигаться.
От увиденного я потерял дар речи.
– Что встал? – старик нахмурился, тон его голоса обрёл волевые нотки. – «Быть или не быть», – так, кажется?..
Глубокий грудной кашель сотряс дряхлое тело, взор потух, зрачки стали чёрными. «Опять те же глаза…» – подумал я, припомнив старика возле стойки ресепшен. Через минуту судовладелец пришёл в себя. Смоль во взгляде вновь сменил ровный изумрудно-карий brown.
– Что скажешь? – старик исподлобья посмотрел на меня.
Я не ответил. Время замерло, вернее, приобрело резиновые свойства: не шло вперёд, просто растягивалось, не позволяя совершиться никакому действию. Я медлил с уходом, однако старик сам положил конец свиданию. Он расправил брови и миролюбиво пробурчал:
– Тоже мне Шерлок.
И тут же отрывисто выкрикнул, сверкнув глазами:
– Вон отсюда, щенок! Баста!
Мне ничего не оставалось, как вернуться на корму и расположиться на кормовой поперечине, положив под голову канатную скрутку. Я лежал на спине и смотрел на звёзды. Непогода стихла. Небо прояснилось. Серебристые горошины сверкали на бархате небосклона, как песчаная отмель в лунную ночь. Звёзды казались настолько рядом, что пару раз я невольно протянул к ним руку. Вскоре сон сморил меня. Несмотря на тягостный разговор со стариком, я уснул, спокойно и легко, доверив судьбу новым биографическим обстоятельствам.

7. ПРОБУЖДЕНИЕ
Солнечный луч брызнул в расщелину растянутых в небе парусин. Я открыл глаза и увидел над собой футах в трёх… улыбающуюся физиономию капитана.
– Господин Огюст, – кэп склонился надо мной, подобно знаку вопроса, изъеденному морскими течениями, – как почивали?
– Спасибо, хорошо, – ответил я, немало удивлённый его вниманием.
– Завтрак готов! – гаркнул один из матросов, подбегая с подносом, полным морской всячины. У подноса были загнуты края, чтобы при качке горшочки с кушаньями не падали «за борт».
– Спасибо… – ещё раз ответил я, стараясь скрыть удивление перед весьма странным вниманием к моей персоне.
Пока я завтракал, матрос покачивался надо мной сообразно наклонам яхты. Поднос он держал строго горизонтально независимо от положения тела.
Окончив завтрак и отпустив матроса, я огляделся. Первое, что показалось странным, – отсутствие старика. Несколько раз я внимательно обшарил глазами палубу, но хозяина яхты действительно нигде не было… Вокруг меня деловито совершалась обыкновенная морская работа. Я подошёл к капитану.
– А где старик?
– Какой старик, господин Огюст? – переспросил кэп.
Я хотел продолжить дознание, однако в голове мелькнула странная мысль: «Что если роль старика в «этом спектакле на водах» перешла ко мне? Его самого нет и быть не может, потому что теперь есть я...» Невероятно! Но как иначе объяснить изменившееся поведение команды и исчезновение хозяина яхты? Значит, ночью случилось неизвестная мне метаморфоза. Припомнился жуткий момент пространственного раздвоения и странный взгляд старика. Он прощался!..
Я бродил по палубе и внимательно всматривался в лица матросов. Каждый из них склонял голову в знак послушания моей ещё не высказанной воле. Нагулявшись, я перешёл в рубку управления и присел на тот самый стул, на котором ещё вчера сидел старик. В голове отчаянно пульсировала кровь. Необходимо было сосредоточиться, обдумать новое положение и тактику общения с командой. Переубеждать их не было никакого смысла. Я ещё раз вспомнил прошлый вечер. Говоря «уходи», старик глазами умолял остаться, словно просил: «Стой, я ещё не нагляделся на тебя! Побудь рядом…» Но я выполнил его команду – вышел вон. И он не остановил меня.
– Господин Огюст, – в рубку вошёл капитан, отдал честь и обратился ко мне с докладом, – фарватер, предложенный вами вчера, слишком сложен даже для такого маневренного судна, как наше. Мы правим на шельф, где каменистые пороги могут повредить корпус и создать нам определённые трудности. Прика;жете не менять курс?
«Зачем он это сделал? – подумал я, понимая, что решение о порожистом фарватере было принято стариком сознательно. – Этой ночью закончилось его время. Он передал мне право на продолжение жизни и решил, не откладывая, проверить, готов ли я заменить его, – так, что ли? Ну, хитрец!»
– Нет, кэп, мы меняем курс на обратный. Возвращаемся в порт! – объявил я как можно более твёрдым голосом и хотел уже выйти из капитанской рубки, но один из матросов, кажется, Филипп, неожиданно вырос на моём пути.
Он держал перекинутую через локоть идеально выглаженную одежду.
– Господин Огюст, вчера вы просили подготовить вам новую одежду, – кэп склонил голову в вежливой улыбке, – она готова.
С этими словами он принял у матроса и переложил на свою согнутую руку милый старомодный костюмчик с большими узорчатыми пуговицами и жёстким накрахмаленным воротничком.
– Пройдёмте в вашу каюту, я помогу вам переодеться.
Честно говоря, необходимости в каком-либо переодевании я не видел, но по правилам игры, невольным участником которой я стал, другого выхода у меня не было.
Начинался прилив. Движение воды увеличило без того предельную скорость хода, и через три с половиной часа перед нами забрезжил тонкий горизонтальный силуэт берега.

8. КАТРИН
Не передать словами изумление, которое я испытал, когда яхта готова была войти в гавань Сан-Педро. Вместо привычной многоэтажной гостиничной застройки 1991 года, напоминающей игольчатую спину гигантского дикобраза, мне предстал одно-двухэтажный уездный городок с симпатичной вереницей домишек вековой давности!
Капитан направил яхту к ближайшему свободному пирсу. Команда стала готовиться к швартованию. Матросы поглядывали в сторону берега и улыбались, приветствуя друг друга жестами, понятными только им.
«Странно! – удивился я. – Они что, не видят, куда мы причаливаем? Это же не Сан-Педро!»
Я искренне возмутился и готов был отдать приказ к отплытию, но услышал за спиной добродушный голос кэпа:
– Господин Огюст, согласитесь, милее нашего Сан-Педро нет города на свете, не так ли?
– Капитан, вы сказали: «Сан-Педро»? – воскликнул я, хмурясь от мысли, что он меня разыгрывает. – Но это не Сан-Педро, капитан!
– Вы шутник, сеньор Огюст. Я узна;ю Сан-Педро с закрытыми глазами!
– Это как же?
– Сердце подскажет. Порой сердце лучший советчик, чем глаза и уши! – улыбнулся кэп, всматриваясь в берег.
Я ничего не ответил, но подумал про себя: «Ладно, главное – не торопить события».
* * *
«Они тронулись умом!» – горячился я, сходя на берег по перекинутому трапу. Вместо суматошного курортно-туристического Сан-Педро родных девяностых передо мной, как в сферическом кинозале, предстал тихий портовый городок давно минувшего времени. Чопорные двухэтажные особняки, журнальные тумбы, экипажи и фасоны платьев горожан походили на бытовые зарисовки первого десятилетия двадцатого века. Высокие жёсткие воротники, широкие шляпы и причёски в стиле девушек Гибсона, худые, спортивные силуэты и однобортные костюмы мужчин – всё это давным-давно вышло из моды и прочно забыто ею. «Наверное, – рассуждал я, пытаясь зацепиться хоть за какое-то разумное объяснение увиденного, – за время моего плавания в городе что-то изменилось, и на набережной прямо сейчас снимается исторический фильм». Я стал искать глазами съёмочную группу, но ни рельсовых вышек, ни толпы зевак, ни прочих атрибутов киношной суматохи не было, хотя прямо на глазах одна за другой разыгрывались потрясающие исторические мизансцены, и их действие не прерывалось ни на минуту.
Мои наблюдения прервал хрупкий, похожий на «перезвон» полевых колокольчиков девичий голосок:
– Хэй, Огюст!
Я обернулся. Ко мне спешила девушка в лёгком клубящемся платье. Подбежав, она обвила мою шею тонкими, будто соломенными, ручками.
– Огюст, Огюст, – шептала юная пери, – ты вернулся, я так счастлива!
Ситуация!.. Богиня заключает вас в объятья, густые золотистые волосы ласкают лицо, щекочут шею, а вы… вы даже не знаете, как зовут прекрасную незнакомку!
– Пойдём скорей! – девушка чмокнула меня в ухо и потянула за руку в сторону первой линии домов. – Мои падрики, – она засмеялась, – с утра уехали в Торревьеху, я в доме одна и так по тебе соскучилась!
– Сейчас, – ответил я, оборачиваясь в сторону причала, – только распоряжусь…
Я подумал о судовладельческих обязанностях не напрасно. Три колоритных морских волка – кэп и два матроса, Филипп и Васса, – приближались ко мне с намерением засвидетельствовать почтение перед увольнением в город.
Футах в восьми они остановились. Кэп сделал шаг вперёд, взял под козырёк и отрапортовал:
– Господин Огюст, не извольте беспокоиться! Радуйтесь жизни и помните: мы всегда у вас под рукой, что бы ни случилось.
– Д-друзья!.. – от волнения я стушевался, слёзы благодарности брызнули из глаз.
Кэп шмыгнул носом. А рыжий громила Васса, «позабыв» правила флотской субординации, подошёл и дружески обнял меня за плечи. Щерясь в улыбке, как арбуз, расколотый на две половины, он гаркнул, перекрикивая шум моря:
– Хозяин, благослови выпить за твоё здоровье десяток кастильских либр  добрейшего «Аликанте Буше»!..
– «Аликанте Буше»? – удивился я.
– Вот-вот! – отозвался Филипп. – Наше южное вино, оно как море. А в море, известное дело, моряк не тонет – он возвращается!
Матросы закатились шершавым штормовым хохотом.
– Эй вы, жареные селёдки, малый назад! – добродушно крякнул кэп, усмиряя развеселившихся парней. – Господин Огюст, – добавил он с лёгким наклоном головы, – не смеем вас задерживать!
Вослед капитану матросы неуклюже раскланялись (по всему было заметно, что кастильские либры уже потекли в их иссохшие на ветру глотки), и колоритная троица зашагала вразвалочку по направлению к наиболее оживлённой части портовой площади, туда, где над толпой утренних гуляк значилась вывеска «Таверна "Белый Сандро"».
«Сандро? – подумал я. – Странное имя, какое-то нездешнее».
 
9. ДОМ КАТРИН
Я смотрел, как они уходят, и задавался вопросом: «Это мои новые друзья?..» Как много странного явила судьба за последние сутки: старик, яхта, кэп, эта девушка… Я прервал размышления и обернуться. Милая дева находилась в состоянии крайнего возбуждения и по-рыбьи беззвучно шевелила губами, умоляя поторопиться.
«Она хорошенькая», – подумал я. Припомнился недавний сон. Не может быть! Прелестная незнакомка точь-в-точь походила на русалку Катрин. Те же тонкие хворостинки рук, то же золото волос… «Разве что нет рыбьего хвоста», – ухмыльнулся я, совершенно сбитый с толку.
– Огюст, что с тобой?
Не дожидаясь ответа, девушка схватила меня за руку и повела вглубь прибрежного квартала. По дороге она без умолку рассказывала новости Сан-Педро, случившиеся в моё «отсутствие», а я вглядывался в приметы незнакомого времени и не мог налюбоваться их причудливым разнообразием.
Мы подошли к роскошному особняку. Фасад дома был украшен затейливой колоннадой. Над центральным портиком на уровне второго этажа располагался просторный балкон, увитый многолетней виноградной лозой. Точно такую архитектурную деталь я видел по выходу из «Талассии», когда вслед за стариком задержался на круговом перекрёстке.
Скаты крыши и пологие фронтоны дома посверкивали свежей кровельной медью. Ступенчатое крыльцо было выполнено из ценных пород мрамора и украшено затейливыми вазонами с садовыми цветами. Во всём чувствовались умная мужская рука и женское внимание к мелочам.
– Пойдём же! – девушка открыла парадную дверь и буквально впихнула меня в прихожую. Навстречу вышла служанка средних лет.
– Беренгария, это сеньор Огюст, – девушка представила меня, – его пригласил папик. Я покажу гостю дом, а ты, пожалуйста, иди к себе.
Лицо служанки осветила едва заметная улыбка. Женщина ответила: «Да, сеньорита», – и вышла.
Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору с высоким потолком и, распахнув узорчатые двери, оказались в большой светлой зале. Богатство настенной декорации определённо указывало на то, что зала является центральным помещением в доме. Потолок был украшен крупными архитектурными кессонами, выполненными из дерева. Потоки дневного света вливались в пространство залы через три высоких готических окна. Солнечные лучи дробились в узорах тюлевых занавесок. При малом колыхании тюля на стенах возникало движение света, и причудливый рисунок венецианской штукатурки включался в танцевальный круговорот. Я невольно улыбнулся, разглядывая дивный солнечный аквариум, в котором человек должен был по замыслу архитектора ощущать себя весёлой рыбкой, потерявшей связь с земной гравитацией.
В центре залы торжественно стоял большой дубовый стол, нарочито витиеватой формы. «Не иначе Гауди проектировал эту чудаковатую столешницу!» – подумал я, припоминая свои впечатления от экскурсии по Барселоне. Я считаю себя истинным испанцем, но разделить национальный восторг по поводу Гауди и исковерканных им фасадов не могу. Простите, тошнит!
* * *
– Ну что ты стоишь? Идём! – шепнула дева.
Мы обогнули угловую китайскую ширму, покрытую изображениями аистов на фоне болотной растительности, и оказались в уютном уголке, обставленном мягкой мебелью. Я заметил небольшой лист бумаги, подколотый к ширме на поперечную шёлковую вязь. Лист был исписан крупным неровным почерком. Мне удалось прочитать первую строку: «Катрин, любимая…»
Катрин!.. Не надо объяснять, какое потрясение произвела надпись в моей душе. Вновь перед глазами пронеслись чудище, трон, каракатицы, карабкающиеся по грот-брам-реям, и… нежная русалка Катрин, моя печальная подружка.
– Это что?.. – спросил я, указывая на листок.
– А-а, это… – девушка вздохнула. – Только, пожалуйста, не ревнуй! Это Рикардо, мой двоюродный брат. Влюбился в меня, как мальчик! Я ему говорю: «Рикардо, я же тебе сестра, ты не должен меня любить как женщину», – а он за своё: «Браки заключаются на небесах. Кто там знает, что ты моя сестра?» Я ему говорю: «Бог всё про нас знает, и Дева Мария тоже!» А он: «Ну и пусть знают. Я всё равно тебя люблю и хочу на тебе жениться!» Тогда я рассказала отцу про проказы Рикардо…
– И что отец? – спросил я, думая совершенно о другом.
– Отец любил Рикардо и сказал: «Он смелый!»
– И дальше?
– Дальше? Да ничего. Рикардо не вернулся из плавания. Говорят, слишком много выловили дорадо и перегрузили яхту. Из их звена не вернулся никто. А на следующий день мне сказали, что видели твой вельбот у Розовых островов целым и невредимым. Я так за тебя обрадовалась, что совершенно не могла скорбеть по Рикардо, когда его память отпевали в церкви. Отец на меня страшно рассердился: «Твой брат погиб, а ты даже слезы не прольёшь!»
Девушка опустила голову и добавила:
– Не обижайся. Я тебя так долго ждала, я ни в чём перед тобой не виновата! Ты мне веришь?
– Конечно, верю, Катрин, – ответил я, улыбнувшись.
С меня вдруг слетело смущение, будто камень упал с души. Внезапный прилив горячей нежности к настоящей, невыдуманной Катрин затопил сердце и понёсся по кровотокам. «Сон в руку!» – ликовал я, наслаждаясь событием, указавшим имя моей «возлюбленной».
Она присела на диван.
– Иди ко мне…
Я опустился на колени и прижал к лицу её протянутые ладони.
– Катрин, милая, я очень по тебе соскучился. Ты помнишь, как нам было хорошо там, на дне? Помнишь, как мы тайком потешались над чудищем и гнали с порога зануду стригуна, когда тот стучался в нашу пещерку и пискляво требовал, чтобы я отдал тебя ему? А когда ты пропала, я долго искал твои следы и не находил. И вдруг… обнаружил здесь, в родном Сан-Педро. Счастье моё, мы снова вместе!
– Пресвятая Дева Мария, что ты говоришь, Огюст? Какой стригун?! Ах, я глупая девчонка! Ты устал, ты очень устал, а я…
Её тревожный голос заставил меня очнуться. «Господь сладчайший! Что я несу!» – кровь ударила в голову.
– Ты права, Катрин, я устал. Позволь мне немного передохнуть с дороги.
– Конечно! – девушка облегчённо выдохнула, улыбнулась и спорхнула с дивана. Ни тени смущения или огорчения я не увидел на её лице, вновь искрящемся любовью и трогательной заботой обо мне.
– Отец разрешил, чтобы ты какое-то время пожил у нас. Он хочет с тобой поближе познакомиться и надеется подружиться. Идём же!
Катрин проводила меня на первый этаж в крохотную, любовно убранную комнату. Усадив в кресло, она без лишних слов поцеловала меня в плечо и вышла, прикрыв за собою дверь.

10. ОТКРОВЕНИЕ
С уходом Катрин я ощутил себя рыбой, сорвавшейся с крючка. Очарование милой девы отступило, и ко мне вернулась способность анализировать происходящее. «Господь Всеведущий! – взмолился я. – Что происходит?» Мысль о потере родного дома и близких (отец, сестра, как они сейчас… там?) жгла сердце и плавила сознание. С другой стороны, исполнилась заветная мечта идиота о личной независимости. «Неужели для того, чтобы обрести свободу, – усмехнулся я, – надо сменить эпоху?»
Говорят, большое видится на расстоянии – подтверждаю! Из глубины времени я ощутил огромную любовь к отцу. Его вечное недовольство теперь казалось мне сладчайшим выражением родительской любви. Ещё я открыл в себе платоническую привязанность к главному оппоненту юности – сестре Тони. Ах, Тони! Ты считалась в семье старшей, хотя на самом деле была моложе меня на два года. Как давно мы не сидели напротив и не таращили глаза, переглядывая друг друга! Милая сестрёнка, твой брат в самом деле полный идиот! Ты представить не можешь, куда его угораздило провалиться: в историческом подземелье исполнять игры живой плоти вместе с ожившими мертвецами! Может ли здравый рассудок представить такое?..
Я истязал себя размышлениями о случившемся и одновременно… любовался проснувшимся красноречием. Действительно, там, наверху, в славном испанском будущем я безуспешно пытался реализовать хоть что-то из очевидных талантов, которыми наделили меня Бог и попечение отца. Я неплохо владею пером и мог бы писать приличные тексты. Но о чём писать? О воинствующем дарвинизме просвещённой Европы? Да пошла она в жопу со своими развращёнными респектами! Надо или уметь, как Сервантес, из навозной жижи выписать романтическое приключение, или использовать эту жижу вместо чернил, чтобы текст обрёл соответствующий запашок. Увы! Делать первое не умею, второе – не хочу.
Я мог бы стать неплохим референтом или бизнесвокером, но устроиться в приличную компанию на мало-мальски значимую должность – трудней, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. 
Да, я читал Библию и могу цитировать Бога, я образованный человек. Но жизнь – это не знания. Таинственный диалог со временем – вот что такое жизнь. Я рано остался без матери. Отцовское воспитание походило на десятилетний курс самостоятельности без права на ошибку. С любимой девушкой отношения, несмотря на взаимную любовь, не сложились. Она не приняла моего хронического безденежья, я – её высокомерную заносчивость по пустякам и внутренний настрой на всеядный разорительный шоппинг.
«Тут, пожалуй, такого нет», – подумал я, возвращаясь к воспоминаниям дня. Какого дня?! На афишной тумбе, мимо которой мы с Катрин пробежали, значилось… 12 апреля 1911 года. И ещё. Отсутствие техники на улицах, за исключением двух-трёх забавных автомобилей с ревущими, как львиный прайд, двигателями и выхлопными трубами, извергающими громады чёрного дыма, меня нисколько не напрягло. Наоборот, я наблюдал городские экипажи и огромные, несоразмерные человеческим пропорциям велосипеды с трогательным удовольствием. Меня так и подмывало остановить какую-нибудь пролётку, развалиться на кожаном сидении и мчаться вдоль набережной, глядя свысока на осанистое дефиле гуляющих горожан!
Но самое главное: «новины» незнакомого времени вызвали во мне ощущение… дальнего с ними родства. Я смотрел на причудливые изгибы архитектурных форм и не чувствовал к ним культурного отторжения Так упавшее дерево оглядывает свои вывороченные из земли корни. «Всё, что я вижу, мне уже известно не только по фильмам и историческим книгам...» – размышлял я, погружаясь в сладкую дремоту.
Юнг прав, коллективное бессознательное действительно существует. Сегодня мне открылось то, что по разным причинам припрятано в подсознании за ненадобностью. Выходит, я не былинка перекати-поле, а фрагмент общечеловеческой культуры, это круто!

11. ХУАН АНТОНИО ГОМЕС ГОНСАЛЕС ДЕ САН-ПЕДРО…
Проспав, вернее, пролежав в забытьи ровно сутки, я очнулся только на следующее утро. Меня разбудило осторожное постукивание.
– Кто там? – спросил я, выдавливая звук из пересохшего горла.
– Сеньор Огюст, вас ждут к завтраку, – ответил низкий женский голос, видимо, служанки.
Голос показался знакомым. «Опять коллективное бессознательное?» – подумал я и вдруг вспомнил: Беренгария! Ну конечно, этот голос я слышал вчера, когда Катрин запихнула меня в этот чудесный дом. Выждав небольшую паузу, я ответил, впервые украсив речь вежливым словом благодарности:
– Благодарю, сеньора Беренгария, сейчас иду!
Вдруг сгусток крови, как вылетевший из пращи камень, сотряс мой рассудок. Надежда на то, что я в бреду, обмороке, больнице – где угодно! – ещё трепетала в моём сознании. Но теперь… Я остановился посреди комнаты. Вернуться назад – как? Идти вперёд – куда?..
Повторный стук прервал мысли и заставил поторопиться. Я оделся, тщательно оглядел себя в зеркало и вышел из комнаты.
Моё появление Беренгария приветствовала лёгким приседанием и, не говоря ни слова, торжественно поплыла вверх по парадной лестнице. Я последовал за ней. Служанка ввела меня в залу, описанию которой я уже посвятил несколько восторженных строк. В центре за столом «а-ля Гауди» сидели три человека – мужчина лет пятидесяти, красивая статная женщина неопределённого (бальзаковского!) возраста и моя несравненная Катрин. Мужчина, в котором нетрудно было определить главу семейства, встал из-за стола и вышел мне навстречу.
– Папа, это Огюст, я прошу вас с ним познакомиться, – сказала Катрин отрывисто, как бы роняя слова; она казалась взволнованной.
– Хуан Антонио Гомес Гонсалес де Сан-Педро, – торжественно произнёс хозяин, протягивая мне руку.
– Огюст Родригес Гарсиа, – ответил я, принимая рукопожатие.
– Моя жена, Мария де Монтсеррат Риарио Мартинес де Сан-Хосе, – выговаривая имя жены, дон Хуан отвесил супруге церемониальный поклон, – моя дочь, э-э… впрочем, мою дочь вы, насколько я понимаю, уже знаете. Прошу за стол, сеньор Родригес, – он улыбнулся и указал на единственный свободный стул.
Не успел я присесть, как слуга в потёртой малиновой ливрее поставил на стол четвёртый прибор и принялся украшать его всевозможными яствами.
– Сеньор Родригес, моя дочь рассказала нам о несчастье, которое случилось с вашим родовым гнездо в Картахене: пока вы были в плавании, ужасный пожар уничтожил всё дотла, и вам предстоит отстраиваться заново. Примите мои самые искренние сожаления.
Я склонил голову, лихорадочно соображая, как следует реагировать на это печальное известие.
– В связи со случившимся позвольте мне, сеньор Родригес, – продолжил дон Гомес, – предложить вам услуги нашего дома, пока вы не исправите положение погорельца.
Отмалчиваться дальше не представлялось возможным.
– Досточтимый дон Гомес, примите мою искреннюю благодарность, – коротко ответил я, припомнив наказ отца: «Меньше слов – меньше печали».
По завершении ритуала знакомства дон Гомес, за ним все остальные приступили к завтраку. Впервые в жизни я чинно принимал пищу. Это что-то! В нашем светлом будущем мы совершенно не заботимся об изобразительной стороне дела. Польза целиком определяется количеством и качеством съеденного. Во время трапезы за спиной практически каждого едока изнывает от безделья какая-нибудь техника. Электроника не знает этикета и ежеминутно просит аудиенции, нарушая установленные правила жизни.
Теперь же я постигал науку неторопливого разговора и по ходу беседы вживался в чужую, незнакомую мне реальность. Одновременно резал на кусочки дымящуюся мякоть кордеро, сдобренную десятью приправами и соусами, которые предлагали слуги и лично сам хозяин. Я глотал отрезанные кусочки, не пережёвывая. Жевать и одновременно отвечать на вопросы у меня просто не получалось.
– Сеньор Родригес, – обратился ко мне дон Гомес, – пусть дамы простят меня за не свойственную их интересам тему, но мне непременно хочется знать одну деталь. Скажите, вы играете в шахматы?
Он перевёл на меня взгляд, полный нетерпеливого ожидания. При этом тело дона Гомеса подалось вперёд и выразительно нависло над столом, готовое вот-вот потерять равновесие и упасть прямо на приборы. Опасение, что хозяин действительно может грудью коснуться тарелки с недоеденным кордеро, заставило меня поспешить с ответом: «Да, играю». Краем глаза я подметил, как донна Риарио подняла к глазам лорнет и внимательно посмотрела в сторону мужа. О причинах её необычной реакции на столь безобидную тему я узнал чуть позже.
Оказывается, шахматы для дона Гомеса были не азартной игрой с целью победить соперника, но скорее средоточием некоего философского ритуала. Именно в шахматах дон Гомес находил мистическое отражение всего, что так или иначе происходило в испанской действительности. Поэтому всякий играющий с ним в эту древнюю игру становился для добрейшего дона Гомеса желанным духовным собеседником. Для остроты дискуссии играли на мелкие деньги. Проиграть пару реалов (а то и не пару) за разговорами о мистике бытия дон Гомес не считал для себя зазорным.
Должен признаться, я весьма неплохо разбираюсь в шахматах. Моё умение видеть игру – скорее следствие природных причин, чем результат осмысленных занятий шахматной практикой. Я легко запоминаю расстановку фигур, могу восстановить позицию с любого хода.
– Огюст, ты настоящий кент и должен стать гроссмейстером к пятнадцати годам! – говорил старый Санчо, добряк и шахматный дока, обучивший меня основам этой древней игры. Он любил словечко «кент», и я не обижался, когда Санчо называл меня не по имени.

12. ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ
– Да, – ответил я, опасаясь, чтобы дон Гомес не рухнул ниц, – играю, сир.
– О, досточтимый Огюст! – вспыхнул хозяин. – Вы употребили слово «сир», потому что слишком любезны ко мне. Даже в своей семье я не монарх, но скорее добросовестный исполнитель воли моей несравненной Дульсинеи донны Риарио! Мари, ну что ты молчишь? Подтверди мои слова!
Казалось, Дон Гомес был в наилучшем расположении духа. Ему не сиделось на месте. Хаотичные движения, которые он совершал в подтверждение сказанных слов, выглядели забавно и походили на беспорядочное кружение мошки вокруг горящего ночника.
– Вот и замечательно! Не правда ли? Пойду принесу фигуры. Почему бы нам не сыграть партейку прямо сейчас?
Как только дон Гомес скрылся за небольшой дверцей, ведущей в его личную потайную каморку, донна Риарио подошла ко мне и торопливо с волнением в голосе заговорила:
– Милый Огюст, как бы вы хорошо ни играли в эти ужасные шахматы, умоляю вас: будьте снисходительны к моему мужу. Он не умеет проигрывать. Каждый проигрыш побуждает его задуматься о конце света. И тогда он превращается в совершеннейшего тирана. Он требует от нас с Катрин беспрерывных молитв и каких-то немыслимых жертвоприношений. Я ему говорю: в христианстве нет жертвоприношений, Христос – жертва, и всё такое. Но нет! Ничего не хочет слышать дон Гомес.
Она виновато улыбнулась.
– Но стоит ему выиграть, как у нас в доме наступает рай. Я читаю ему свои стихи, Катрин поёт нам и танцует фламенко. Мы с дочерью совершенно счастливы! Иногда я беру на себя смелость и прячу эти дурацкие шахматы в самый дальний угол, от греха подальше. Иначе беда! Но он их находит, и всё самое ужасное повторяется. Как-то муж пришёл домой в обнимку с доном Хуаном, это его служебный приятель, и давай искать шахматы. Я знаю, Хуан играет лучше. Уж как я просила: «Хуан, голубчик, сыграйте вполсилы. Ну что вам стоит проиграть Гомесу? Вы же крёстный Катрин! Пожалейте свою крестницу, не наводите на неё, голубку, отцовского мракобесия. И что бы вы думали, милый Огюст? Этот лицемер Хуан кивает, соглашается, обещает проиграть во что бы то ни стало, а потом берёт и выигрывает. Я ему: «Вы же обещали!» А он: «О, Мари, сам не знаю, как это получилось. Только подумал: надо бы поддать ладью, гляжу, а Гомесу уже и ходить некуда. Прости ради бога!»
В это время дверь каморки распахнулась, и на пороге показался сияющий дон Гомес. В руках у него была шахматная доска, а в глазах восторг и сладостное предвкушение игры.
– Я, пожалуй, пойду, – донна Риарио встала со своего места, – Катрин, проводи меня. Я должна тебе кое-что показать.
Сеньора бросила на меня умоляющий взгляд и в сопровождении дочери покинула залу. Мы остались с доном Гомесом вдвоём.
– Ну-с, милый дружочек, давайте расставим наши преимущества!
Хозяин водрузил на стол большую красивую шахматную доску и положил рядом два батистовых мешочка с фигурами.
– Вы расставляйте белых храбрецов, а я соответственно чёрных, – сказал он и принялся развязывать свой мешочек, – расставим и потом кинем жребий.
Я взял свободный мешочек и принялся вытряхивать из него шахматные фигуры. Но нет, это были не шахматные фигуры, а сказочные нэцкэ невероятной красоты. Пешки изображали бравых вояк времён италийской войны 1504 года. Фигуры слонов походили именно на слонов, а не на башенки из обиходных шахматных наборов конца ХХ столетия. А ладьи! Ладьи представляли из себя дивные пиратские вельботы, ведомые одноглазыми Флинтами и его дружками-головорезами.
Мои руки буквально задрожали от волнения, когда я взял первую выпавшую из мешочка фигуру. Этой фигурой оказался ферзь. Представьте себе Александра Македонского в военных регалиях средневекового императора. Фигуры были вырезаны из дерева особой, неизвестной мне породы, отдельные места фигур инкрустированы смальтой мельчайшего подбора или расписаны цветной эмалью.
– Ну, что вы так долго? – услышал я нетерпеливый голос дона Гомеса. – Расставляйте, пожалуйста, быстрее!
– Да-да, – я отложил рассмотрение нагрудных лент короля до будущих баталий и принялся выкладывать передовую линию из видавших виды средневековых аркебузиров с походными ранцами за спиной и тяжеловесными аркебузами. Все детали воинской экипировки были выполнены так тщательно, что, потемнев от времени, они производили впечатление настоящего оружия, а сами аркебузиры воспринимались как живые воины-лилипуты, застывшие в ожидании кровопролитного боя.
Наконец оба войска выстроились друг перед другом, и настал черёд жребия.
– Послушайте, дон Родригес, – обратился ко мне отец семейства, – как вы думаете, не заключена ли в шахматах главная дилемма нашего бытия: противостояние добра и зла? Ведь если принять, что белые – это добро, а чёрные, соответственно, – зло, перед нами разворачивается их нешуточное сражение, причём цель этого сражения – завладеть душами людей! В самом деле, вы, например, играете белыми и утверждаете добро везде, где появляются ваши фигуры. Я же, напротив, принимаю на себя – временно, конечно! – роль зла и пытаюсь вам противостоять. Если выигрываете вы, значит, проигрываю я. По-своему это хорошо – в мире утверждается добро. Но поверженное зло ведь никуда не делось, оно тут же рядом в мешочке и при первой возможности вновь бросается в бой. Как в картах, проигравший, ослеплённый неудачей и мечтающий о реванше, готов пойти на любую мерзость ради того, чтобы доказать противнику свою силу.
На мгновение мне показалось, что дон Гомес забыл о своём желании сыграть в шахматы, настолько расстановка фигур увлекла его сознание, побудив к витиеватым размышлениям о смысле жизни.
– Помните, у русских лет сто назад был такой поэт Пушкин? Хотя нет, вряд ли вы что-то знаете об этом. Так вот, у него есть забавный рассказик про то, как некий Германн узнал карточный секрет и стал выигрывать крупные суммы денег. Но рок судьбы выше удачи. Этот хитрец Пушкин заставляет Германна совершить ошибку и обнуляет все ранее приобретённые им богатства.
– И что же?
– А ничего. Германн заканчивает жизнь в больнице для умалишённых. Согласитесь, печальная история.
Я почувствовал, как дон Гомес постепенно приходит в волнение.
– Вот к чему ведёт проигрыш чёрных! Зло, даже побеждённое добром, может нанести ответный удар. Разрубленная на части змея по-прежнему опасна и готова угостить вас ядом. Умирающий зверь из последних сил грызёт вложенную в пасть палку. А уж куда приводит нас ситуация, в которой над добром торжествует зло и белые терпят поражение, – общеизвестно. Впрочем, – он хитро улыбнулся, – это у русских так. Всё-то у них странно и не по-человечески!
Я был смущён прелюдией дона Гомеса. «Опять Пушкин! – подумалось мне. – Что нам, испанцам, до него? О чём ни заговори – он на слуху. Что за человек?»
– Дон Гомес, – осторожно ответил я, – может, нам вообще не стоит играть? Зачем создавать заведомый цугцванг добрым намерениям?
Мои слова привели дона Гомеса в состояние полной растерянности.
– Как не играть? – едва слышно прошелестел он губами. – Мы же всё расставили…
– У меня есть предложение! – я попытался разрядить неловкость минуты. – Не взять ли нам какую-нибудь интересную шахматную задачку и вместе поискать на неё ответ?
– Это как?
В глазах хозяина засветились искорки любопытства. Недолго думая, я убрал с доски лишние фигуры и из оставшихся составил позицию, воспроизводящую поединок Капабланки и Маршалла на недавнем турнире в Сан-Себастьяне. Помнится, сыграли они тогда вничью.
Изобразив вид третейского шахматного судьи, я произнёс речь, придав голосу как можно более официальный тон:
– Сеньор Хуан Антонио Гомес Гонзалес де Сан-Педро, вы согласны играть за Капабланку?
– О, да! – рассмеялся он, стряхивая с себя мировые рассуждения, как ловчие сети.
Часа полтора мы разбирали эту непростую позицию, вместе отыскивая наилучшие на наш взгляд продолжения игры, как за Капабланку, так и его противника Маршалла. Несколько раз наш общий ум заходил в тупик, и тогда мне приходилось вспоминать реальные ходы гроссмейстеров и таким образом подталкивать игру к благополучному окончанию.
Где-то в середине партии я услышал за спиной шуршание дамских платьев и ощутил лёгкий сквознячок со стороны входной двери. Наверняка это была Катрин. Вряд ли донна Риарио подсматривала за нами с порожка. Через минуту дверь щёлкнула, и сквознячок прекратился.
Наконец мы согласились на ничью и торжественно пожали друг другу руки. Как раз в этот момент «совершенно неожиданно» в залу вошли донна Риарио и Катрин. Сеньора искоса взглянула на мужа и, заметив его расплывшуюся в улыбке физиономию, также улыбнулась и спросила:
– Хосе, ты выиграл у нашего гостя, как я понимаю? – И иронично добавила: – Это не гостеприимно!
Дон Гомес всплеснул руками, торопливо подошёл к супруге и обнял её за плечи.
– О, mi amor, игра в шахматы – это великолепный способ постичь мудрость мира и достоинства своего шахматного собеседника!
При этом он обернулся ко мне и призывно махнул рукой как бы в подтверждение сказанных слов.
– Я рада, – ответила донна Риарио, – если ваш гость, сир, не в обиде на вас.
Она взглянула в мою сторону и лёгким наклоном головы дала понять, что исполнена ко мне искренней благодарности.
– Мама, ты не против, если Огюст проводит меня на набережную? – спросила Катрин, довольная не меньше матери мирным окончанием шахматной баталии.
– Ступай, детка, – ответила донна Риарио, помогая мужу собрать фигуры.

13. ВИВАТ, ИСКУССТВО, ИЛИ НЕРЕАЛИЗОВАННЫЕ ДОСТОИНСТВА
Мы шли вдоль вереницы швартовочных пирсов, пока не оказались на месте нашей недавней встречи.
– Любимый, здесь закончилась наша разлука, – тихо сказала Катрин.
Я вновь вспомнил отчий дом, представил состояние отца и действия, которые он предпринимает в поисках сына. Произошла трагедия. Отец потерял сына, сестра – брата, я – отца и сестру. Плохо всем, но труднее всего мне – волей судьбы я несу на плечах груз исторического одиночества…
– Катрин, скажи, твоего настоящего возлюбленного тоже звали Огюст? – неожиданно спросил я, злясь на путаницу в мыслях.
Девушка остановилась и испуганно посмотрела на меня. Почудилось, будто в её глазах под вуалью испуга проносится время, мелькают мириады житейских подробностей.
– Не спрашивай меня так! – она схватила мою руку и до боли вжала острые ногти в ладонь. – Ты мой настоящий любимый, только ты, Огюст. Понимаешь? Ты!..
Столь проникновенного заверения в любви (если судить по отпечаткам на подушечках ладони) оказалось достаточно, чтобы я… влюбился в Катрин без памяти! Как долго зрело в моём «будущем рацио» это сладчайшее чувство! Потребовалось «столетие», чтобы отыскать его и в нём найти самого себя.
 * * *
С приходом любовного чувства всё встало на свои места. Непутёвая жизнь получила пристанище. Через месяц мы с Катрин поженились, и я зажил в доме добрейшего дона Гомеса по праву члена его родовитой семьи.
 Ночами мне снились Мадрид, ревущий «Сантьяго Бернабеу», огромный железнодорожный муравейник Аточа. Просыпаясь поутру, я возвращался в неспешный рай милых прародителей и с каждым днём всё более радовался этому обстоятельству! Я с грустью думал о насельниках будущих силиконовых и матричных долин, которым предстоит родиться через шестьдесят лет в обстоятельствах, мало приспособленных для простой и счастливой жизни.
И всё-таки! Почему моя жизнь «в будущем» сложилась так никчемно, ведь я был одним из лучших в вachillerato – любимый ученик сеньора Пабло? К аттестату Bachillerato прибавилось второе образование, полученное от отца. Да-да, мой отец – великий умница! Профессиональный рыбак, отменный фотограф, тонкий ценитель японской чайной церемонии, знаток русского фольклора, поклонник поэзии Пушкина и посвящённый в тайны мировой живописи. Но главное достоинство отца – педагогический талант! Вопреки моим чудовищным пристрастиям к лени и подростковому нигилизму, отец сумел распахнуть передо мной двери в мир искусства, в мир красоты человеческого гения. Помню наши поездки по выходным дням в Мадрид и сотни часов, проведённых в музее Прадо. Каждое посещение этого живописного сундучка отец обращал в событие! Он останавливался перед какой-нибудь значительной картиной и начинал рассказывать. О, говорить он умел! Я слушал и забывал обо всём на свете. О том, что скоро полдень, а мы с отцом не съели ни одного мороженого. И о том, как я умолял родителя изменить маршрут и хоть разок сводить меня вместо музея на стадион «Сантьяго».
…Покончив с историей написания той или иной картины, отец приступал к обсуждению живописного колорита, особенностей рисунка и общего композиционного построения. При этом он поминутно спрашивал: «А скажи, Огюст, фигуры на картине даны в контражуре или в боковом освещении? Верно, в боковом, а для чего? Чтобы выгодно показать игру рефлексов или выявить рисунок переднего плана?..»
Как-то раз – по собственной инициативе! – я остановился у единственной в коллекции музея картины Рембрандта. Живопись вдруг заговорила со мной: женщина, одетая в костюм, усыпанный драгоценностями, размышляет, принять или не принять чашу с розовым напитком из рук служанки. Сквозь темноту проступают предметы, покрытые атласной материей и парчой. Меховой воротник на шее женщины, жемчужные бусы на запястьях написаны так, что хочется дотронуться до холста и убедиться: нет ли подвоха...
– Поздравляю! – улыбнулся отец, когда я отошёл от картины. – Сегодня тебе открылся опыт сопереживания.
Однажды случился перебой в отправлении электричек. Желая культурно убить время, мы с отцом зашли в Музей современного искусства королевы Софии, недавно отстроенный по соседству с вокзалом. То, что я увидел, изменило моё представление о возможностях и назначении живописи.
Мы блуждали из зала в зал, разглядывая без особого интереса работы современных художников, пока в перспективе выставочных залов наше внимание не привлекло оживление возле какой-то большой картины.
– Иди, – сказал отец, – это Герника.
Я протиснулся в первый ряд смотрящих, перегнулся через выставленное перед картиной ограждение и прочитал табличку: «Пабло Пикассо. "Герника"». Взглянул на полотно и…
В лицо полетели обломки кирпичей и пунцовые сгустки крови! Не понимая смысла изображённых на картине форм, я ощутил сердцем накал трагедии и впервые в жизни испытал чудесную – нет, слово «чудесная» не точно – проникающую силу искусства!
Отец не торопился вводить меня в мир формальных построений. Первой кубистической картиной, которую я увидел, оказалась «Герника». Говорят, кубизм невозможно полюбить с первого взгляда. К художественному языку кубизма надо привыкнуть. Свидетельствую: не подготовленный к абстрактной живописи ни умом, ни воспитанием, влюблённый в Веласкеса и Рембрандта, я испытал глубочайшее потрясение перед «Герникой»!
Конечно, не сам кубизм вызвал во мне лавину эмоций. Причиной потрясения стала кисть великого Пабло. Перед встречей с этой удивительной картиной мы обошли десятки залов со множеством кубистических картин. Но я их попросту не заметил! А перед «Герникой» испытал шок. Шедевр Пикассо стал моим первым знакомством с будущей взрослой жизнью.
Когда мы сели в электричку, отец рассказал историю возникновения картины. Я слушал и никак не мог успокоиться, хотелось знать о «Гернике» всё. И тогда родитель поведал мне о разговоре Пикассо с немецким офицером, посетившим мастерскую художника. Офицер спросил, указывая на «Гернику»:
– Это вы сделали?
На что Пикассо ответил:
– Нет, это вы сделали…

14. ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ
Через год, как и положено в благородных семьях (знал ли я, что стану благородным доном!), у нас с Катрин родилась дочь Мария Луиса Родригес Гомес Гонсалес де Сан-Педро. Мы по-прежнему жили у гостеприимного дона Гомеса, всеми возможными уловками отдаляя его внимание от Картахены. Катрин была моей верной союзницей. Однако наши разговоры и интимные шёпоты по ночам неизменно прерывались её гробовым молчанием, лишь только я заводил речь о прошлом. Мне это казалось странным. Чудилось, что есть некто третий, и мы с Катрин странным образом ему служим. Я даже хотел наделить эту таинственную личность приметами благородного дона – всё сущее приводить ко благу. Однако вскоре ощутил, как невидимая петля затягивается вокруг моей шеи, приятно щекоча кожу…
В одно из посещений церкви (на воскресную мессу мы ходили торжественно всей семьёй) я исповедал святому отцу душевное смятение, вызванное предчувствием тяжких перемен. Я поведал падре всё, как есть, умолчав… о главном. И получил дежурный совет: «Молись Благому Богу, сын мой, Он наставит во всём». Исповедав полуправду, я не прояснил для себя ничего.
* * *
Население Сан-Педро состояло в основном из рыбаков и торговцев рыбой. Наблюдая второй год жизнь, где царствовали невод и попутный ветер, я обратился к занятиям… литературой! Во мне открылся талант писателя-фантаста. Я строчил одну книгу за другой, погружая читателей в невероятные метаморфозы будущего. Признание публики мне принесли «смелые научные гипотезы и предвидения». Смешно сказать, знаний, полученных в вachillerato, оказалось достаточно для производства успешной фантастической беллетристики.
Моё увлечение сочинительством началось с того, что в один из первых дней знакомства с Катрин я решил скрасить незнание окружающей жизни и неожиданно для самого себя погрузился в фантазии. Мои «фантастические» трели привели Катрин в совершенный восторг. Её восторг передался мне, и, как говорится, «быка понесло на пикадора»!
– На смену конкам, – вещал я доверчивой девушке, – придут электрические трамваи. В Мадриде, говорят, такие уже встречаются. Вдоль набережной поднимутся высокие многоэтажные дома! Первые опыты воздухоплавания положат начало освоению неба, а лет через пятьдесят и самого космоса!..
Катрин слушала, затаив дыхание. Когда я немного успокоился, она взяла меня за руку и сказала, серьёзно глядя мне в глаза:
– А ты напиши про всё это!
Я пытался возразить, но она сжала ладошками мои виски и повторила:
– Да-да, напиши, обязательно напиши! Это так странно!
В тот же день я засел за непривычную работу и с первых строк ощутил в руке ветер! Писчее перо, будто перо птицы, трепетало и мчалось вперёд, обгоняя неповоротливые мысли. Когда оно останавливалось перевести дух, мысли, задыхаясь от бега, настигали строку-беглянку. Они начинали упрекать перо в излишней самостоятельности и «ветреном» (!) поведении. Но перистое диво, не дослушав их, снова мчалось вперёд, и шум встречного ветра заглушал нравоучительную болтовню обоих полушарий.
В плане фантастического предвидения я имел неоспоримое преимущество перед собратьями по перу – реальные знания. Поэтому приключения моих героев отличались изысканной достоверностью. Например, я знал, что 14 апреля 1912 года произойдёт крушение знаменитого корабля «Титаник», и вёл сюжетную линию одного из последних своих романов прямо через это событие. К слову сказать, обнародовав «необычайное предвидение» катастрофы незадолго до того, как она реально случилась, я едва не поплатился репутацией честного человека.
Занятия литературой подарили мне довольно внушительную порцию личной свободы. Катрин, которая прежде не желала расставаться ни при каких обстоятельствах, теперь не препятствовала моему одиночеству. «Я понимаю, – говорила она, – труд писателя – это прежде всего размышления наедине с самим собой».
Я часами бродил вдоль берега, обдумывая главы очередного романа. Однако внутреннее беспокойство не утихало. Подобно бобру, подпиливающему комель дерева, предчувствие беды подтачивало мои счастливые дни страхом и путаницей в действиях. К примеру, желая взять со стола чашку, я почему-то брал кусок хлеба и начинал его намазывать маслом.
– Дорогой, зачем тебе второй бутерброд? – шептала Катрин. – Вот твоя чашка.
 Дон Гомес и донна Риарио, увлечённые разговором, не обращали внимания на мои «чудачества». Однако с каждым днём скрывать недуг становилось всё трудней.
По вечерам, бродя вдоль моря, я мучительно искал выход из создавшейся ситуации и всё более осознавал причину странного недомогания. Да, я занял чьё-то место и проживаю чью-то предназначенную не мне жизнь. Но разве я виноват? Меня никто не спросил, хочу ли я вот так запросто стать путешественником во времени. Да, мне повезло. Я обрёл любовь, профессию и тихое семейное счастье. Так неужели за обыкновенное человеческое счастье я должен ежедневно расплачиваться угрызениями совести и испугом перед продолжением собственной жизни?..

15. САНДРО
Взяв за привычку бродить вдоль береговой кромки не только вечером, но и днём, я отправлялся на прогулку сразу после семейного обеда. Во время одного из дневных путешествий со мной случилась странная история. Милях в полутора от города среди прибрежных гранитов я обратил внимание на существо, отдалённо напоминавшее человека. На него было больно смотреть – исковерканное, сложенное пополам тело, вдавленная в таз грудная клетка и непомерно широкие плечи, прикрытые ветхим куском парусины. Я перевёл взгляд на ноги. В песок упирались обрезанные чуть ниже коленных суставов культи. Руки, на которых я насчитал в общей сложности шесть пальцев, выполняли функцию общения с окружающим миром. Всё говорило о великом несчастье, выпавшем на долю этого широкоплечего и сильного в прошлом человека.
Я хотел пройти мимо, но чувство сострадания и, не скрою, писательское любопытство остановили меня. Я подошёл, поздоровался. Калека удил рыбу. Рядом с валуном, под которым он сидел, посверкивали на солнце три небольшие рыбки, нанизанные на верёвочку, привязанную к торчащей в песке тростине. Волна оплёскивала улов и, несмотря на полуденное солнце, вид у рыбёх был вполне свежий. Они прыгали, ворошили песок хвостами и разглядывали немигающими шарами глаз воздушный аквариум, в котором оказались по досадной неосторожности. Не зная, с чего начать разговор, я подсел к калеке поближе и бестактно спросил:
– Где это вас так?
Несчастный взглянул на меня голубыми глазами альбиноса и в свою очередь спросил:
– А вас?
Я отшатнулся и едва не загремел в воду.
– Э-э, осторожней, приятель! – хмыкнул калека.
Он повернул голову к заливчику, где плавал поплавок, и, казалось, забыл о моём существовании. Омыв лицо морской водой, я вновь подсел к неразговорчивому собеседнику.
– Огюст. Меня зовут Огюст, – представился я.
Калека отложил удочку, обернулся, и… я заметил, что он плачет. Слёзы одна за другой намывали дорожки на спёкшихся морщинистых щеках и падали в песок.
– Ну что вы! Что вы! – я принялся утирать отворотом манжета глаза нечастного. – Будет!
– Меня зовут… – он запнулся. – Когда-то звали Сандро. Его больше нет. Если хочешь, я расскажу тебе о нём. А ты напишешь книжку, ведь ты писатель, так?
Второй укус пришёлся аккурат в ладонь правой руки, вернее, в подушечку указательного пальца, к которому я прижимаю цевьё пера, когда пишу тексты.
– Сандро, – ответил я, стараясь не показать внутреннего волнения, – я вас внимательно слушаю.
 * * *
Сколько любопытнейших историй скрывают неведомые перу человеческие биографии! Тронь человека лаской или вниманием, и тотчас из него вместе с песком времени просыплется целый ворох уникальных событий и переживаний сердца. Вот послушайте.
Крепыш Сандро вырос в сицилийском городке Мессина. До двадцати пяти лет батрачил матросом на рыболовецкой шхуне мерзкого и жадного сеньора Бруни. В один из дней шхуна отплывала коротким рейсом из Мессины в Палермо. Сеньор Бруни лично присутствовал на корабле и был в отвратительном настроении. Поймав пробегавшего мимо матроса, он заставил его перегнуться через борт ограждения и несколько раз с оттяжкой ударил беднягу по заднице кованным ботинком. Что тут скажешь, одно слово – хозяин, потроши его крабы. Но вот какое дело. Морячком, которого перегнул судовладелец, оказался силач Сандро. Кровь ударила молодцу в голову, помутила рассудок. Когда очередной тычок ботинка должен был коснуться упругих ягодиц Сандро, моряк развернулся, схватил ногу сеньора Бруни и зашвырнул её вместе с хозяйским телом в открытое море.
Обвитый взметнувшейся на ветру плотной верхней одеждой (случилось это в декабре), судовладелец тотчас захлебнулся и пошёл бы ко дну, однако плащ расползся по поверхности и не позволил телу утонуть. Забавное зрелище: мерзкий сеньор Бруни повис под водой на рукавах плаща, как на стропах парашюта!
Спустили шлюпку, выловили тело, доставили на корабль. Сандро заключили в судовой карцер и по приходу в Палермо передали в руки полиции. Если б не капитан шхуны сеньор Кальяри, втайне мечтавший занять место Бруни и стать полновластным хозяином крохотного пароходства, состоявшего из трёх старых двухмачтовых шхун, никто бы Сандро не отдал в руки правосудия. Объявили бы по приходу в Палермо о несчастном случае – чего в море не бывает!
Однако сеньору Кальяри крупно повезло! Он избавился от Бруни, и в то же время по делу проходил официальный убийца. Сам же Кальяри со всеми своими мыслями и планами оказался вне подозрений! Подобного стечения обстоятельств капитан упустить не мог и, несмотря на свои личные симпатии к Сандро, не раздумывая, сдал его с потрохами.
Был суд. Сандро дали пятнадцать лет. Хотели дать больше, но команда шхуны в полном составе (во главе с Кальяри!) ходатайствовала перед присяжными о снисхождении. Суд пошёл команде навстречу, заменив пожизненное заключение на паршивую пятнашку.
Сидел бы Сандро по сей день, но наши судьбы писаны не нами. Утром 28 декабря 1908 года в окрестностях Мессины случилось самое крупное в Европе землетрясение. Одна за другой поднялись три волны цунами. От ударов водной стихии и подземных толчков город был полностью разрушен. Несокрушёнными остались только два здания: тюрьма и психиатрическая больница. Если по понятным причинам из больницы убежит не всякий, то из тюрьмы вслед за обезумевшими от страха надзирателями разбежались все.
Несколько дней Сандро скрывался в окрестностях Мессины, затем с русскими кораблями (дай бог здоровья русским морякам ) перебрался подальше от Сицилии и оказался в Испании, в тихом гостеприимном городке Сан-Педро.
Не имея жилья и средств к существованию, Сандро нанялся на яхту к доброму человеку, дону Габриэлю, и стал ходить на тунца. Высокий широкоплечий сицилиец одним своим видом поднимал настроение команде. Дон Габриэль подумывал поставить Сандро управляющим и даже выдать за него свою дочь. Но…
Шёл верный тунец. Капитан Элтон прибавил хода и на свой страх отклонился от фарватера. Отклонился вынужденно – косяк стерегли акулы. Тунец метнулся в сторону, вот-вот уйдёт. И кэп рискнул. Ох уж этот азарт старого морского волка! Короче, напоролась яхта на риф, да так смачно напоролась, что через пять минут от судна осталась груда бесформенного дерева, плавающая на поверхности воды, и четырнадцать человеческих тел, пытающихся зацепиться за торчащие из воды шпангоуты.
…Море кипело. Обезумевшие от крови акулы рвали матросов, как крупного тунца, утаскивали на глубину, возвращались и снова рвали…
Проходившая невдалеке шхуна слишком поздно подоспела на помощь. От четырнадцати членов команды в живых осталось шестеро, а если зрительно собрать тела воедино – и того меньше. Сандро, с переломанной поясницей, вдавленной в торс грудной клеткой, без обеих голеней и четырёх пальцев на руках уже не тянул на роль завидного жениха хозяйской дочери.
Оплатив лечение, добрый дон Габриэль с миром отпустил Сандро, снабдив бывшего жениха немалыми деньгами. Тот, не желая цепляться за жизнь, раздал деньги беднякам, сам же уединился на берегу моря и, подобно Диогену, нашёл пристанище среди ветра и морской волны. И хотя Сандро никогда не покидал береговой линии, его малое общение с людьми случалось. Добрая память о сицилийском отшельнике бродила среди утлых рыбацких хижин. Возникло даже местное поверие: кто не отнесёт Сандро хоть одной рыбёхи с улова, в другой раз вернётся пустым, если вообще вернётся.

16. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Сандро закончил рассказ, а в моём воображении ещё катилось по улицам Мессины грозное пенистое цунами, и отвратительные зубастые пасти акул пожирали попавших в беду моряков.
– Почему ты решил, что я писатель? – спросил я после некоторого молчания.
– У тебя в глазах будущее, – ответил Сандро.
Слово «будущее» он сказал так просто, будто моя история была ему знакома. «Он знает обо мне всё!» – ужаснулся я, возбуждая себя мыслью о роли, которую Сандро сыграл в том, что со мной случилось. Смута, терзавшая меня последнее время, внезапно вырвалась наружу, помутила разум и…
– Ты скажешь правду?! – закричал я, впиваясь, как барс, в беспомощные плечи уродца. – Кто ты? Говори, кто ты?
– А-а-э…
В сущности, несчастный не сделал ничего дурного. Моё возбуждение стало проявлением элементарного эгоизма: в каждом встречном видеть источник собственных бед. Почудилось, что Сандро вовсе не калека, а огромная, изготовившаяся к прыжку блоха. Стало противно.
Такое же пакостное ощущение я испытал однажды на уроке биологии. Кто-то принёс банку с блохами и поставил на стол учителя. Мы надеялись, что будет скандал и отменят занятие. Но Альварес, наш биологический мачо, не обратил на банку никакого внимания. И только в конце урока, перед тем как выдать домашку, сказал: «Бестолочи, заберите эту гадость и живите с ней сами».
Помню общее охватившее нас чувство мерзости от прикосновения к банке. Кого-то даже стошнило. Короче, закопали мы эту стеклянную кунсткамеру на соседнем дворе и запомнили на всю жизнь: удар ниже пояса всегда имеет обратную силу!
Это сейчас я так складно рассуждаю про банку. Но тогда, возбуждённый нелепым молчанием Сандро, я не вспомнил урок Альвареса, но, раздосадованный упорством калеки, обхватил несчастного поперёк торса и хорошенько встряхнул, как полупустой мешок с костями.
– А, эх-хо… – раздался мучительный вздох.
Отбросив обмякшее тело в сторону, я отвернулся и зашагал прочь. Но что это? С каждым шагом идти становилось всё трудней. Сила, как нарастающая за спиной волна, заставила меня обернулся. Тело Сандро лежало неподвижно между камней и напоминало фрагмент огромной сферической рыбы, выброшенной на берег штормовым всплеском моря. Рыба была мертва.
Завалив тело прибрежными валунами, я покинул место невольного убийства. К калеке могли прийти люди, с которыми встречаться не следовало. Послышался гул. Гул нарастал. Масса ревущего от напряжения неба сконцентрировалась в форму пролетающего реактивного самолёта. «Как хорошо!» – подумалось мне. Стальная птица чертила в небе знакомую белую дорожку, а в розовой дымке остывающего дня виднелась не разрозненная вереница рыбацких домишек, но многоэтажная застройка, похожая на кардиограмму молодого здорового сердца…
Я глядел на современное Сан-Педро и попросту терял голову: во мне проснулся источник смерти, или судьба повторно сыграла со мной каверзную шутку?..

17. САН-ПЕДРО ДЕВЯНОСТЫХ
В неопределённом расположении духа я шагал по знакомым улицам. Щемящее чувство упущенного, недожитого в девяностые годы времени терзало сердце и «девственную» историческую память. Как малыш, потерявший мать, я плакал, утираясь манжетами раритетного сатинового сюртука.
От покаянных мыслей меня отвлекла разгульная болтовня за спиной. Я обернулся. Ватага рослых марокканцев вальяжно дефилировала по противоположной стороне улицы. Причмокивая пухлыми, как отъевшиеся гусеницы, губами, африканцы жевали фри и пили фастфудовскую дрянь из больших бумажных стаканов.
Вообще-то афропарни – ребята безобидные, никогда не проявят себя открытым образом, даже те, кто приворовывает у туристических простофиль. Но сегодня всё было иначе. Компания из десяти верзил пялилась на меня и явно шла на конфликт. «Пьяные, что ли?» – подумалось мне.
Парни перешли улицу. Кто-то бросил в спину пустой бумажный стаканчик.
– Эй, чучело! – загоготали они. – Дай прикид поносить?
Моя историческая одежда и вправду располагала к подобным скабрезностям, но наглость африканцев зашкаливала. Я вытащил из кармана сюртука небольшой малахитовый ларчик. Эту забавную кабинетную безделушку я всегда брал с собой, отправляясь на прогулку. «У человека должен быть талисман-оберег, – не раз вещали мои главные герои, – если его нет, надо создать!» Направив ларчик на наглецов, я сказал:
– Видите эту белую кнопку?
В крышку ларца была встроена круглая клавиша по весьма незначительному поводу.
– Если я её нажму, через тридцать секунд здесь будет полиция.
Мой палец недвусмысленно завис над крышкой. Повторять не пришлось. Несмотря на баскетбольный рост, компания исчезла под притолокой ближайшей подворотни.
 * * *
Перелистывать страницы прошлых лет необычайно интересно. Я погружался в сентиментальные воспоминания по поводу всего, что попадалось мне на глаза. «Автопилот» привёл к Городскому управлению, неподалёку от которого врос в асфальт наш старый родовой домик. «Как-то там отец?» – подумалось мне. О сестре я не беспокоился. Наверняка она сейчас в Мадриде выходит за кого-нибудь замуж. «Эта мойрочка не пропадёт, – улыбнулся я, – в ней есть то, чего мне всегда не хватало, – глубина чувства. И вообще, яхта, Катрин, дон Гомес - не сон ли?.. Вот моя родина!» – воскликнул я и для убедительности потряс в воздухе руками. Взгляд скользнул по рукавам старинного сюртука. Я запнулся на полуслове и молча продолжил путь.

18. ПРОСТИ, ОТЕЦ
Когда до родительского дома оставалось футов шестьдесят, на балкон мансардного этажа вышел… отец. Мне ничего не оставалось, как укрыться за распахнутую дверь соседского особняка. Это была «резиденция» дона Диего. Вечно он забывал запахнуть входную дверь – заходи, бери, что приглянется!
Отец опёрся на ограждение и застыл, глядя поверх крыш в сторону моря. Вдруг его руки взметнулись вверх, приветствуя меня. Я распрямился и готов был броситься на зов, если бы не… В мысли ворвалась Катрин. «Нет! – закричала она, стремительная, как порыв ветра. – Уходи отсюда! Слышишь? Уходи!»
…Минут через двадцать отец покинул балкон, я выбрался из укрытия и направился к гавани – на сегодня с меня хватит! Обогнув бассейн «Талассия» – да-да, тот самый, с которого начались мои приключения! – я зашагал по извилистой асфальтовой дорожке в сторону знакомого яхт-клуба. Рестораны и прибрежные танцполы зажигали посетителей причудливыми «а-ля фламенко». Джентльмены увесистых средних лет гуляли вдоль кромки воды от пирса к пирсу и болтали без умолку о пустяках. Я подошёл к стоянке сотен первоклассных парусных яхт, назначенных для чего угодно, только не для рыбной ловли. «Старина Хэм был не дурак выпить! – ухмыльнулся я. – Но этих…» Я запнулся, не находя подходящего слова для огромной армии бездельников, оккупировавших лучшие мореходные снасти.
– Этих ему не перепить!
Миновав территорию клуба, я вышел к береговой кромке. Солнце уже село, бордовые скрутки облаков тлели в седеющих сумерках. Укрывшись от ветра в распадке песчаных дюн, постелил под голову носовой платок, свернулся калачиком и уснул, как если бы оказался в открытом море на жёсткой и гостеприимной кормовой поперечине.

19. СЛОЖНЫЙ ДЕНЬ
Утром меня разбудило чувство тревоги. «Пора принимать решение», – шепнула приливная волна. Явиться к отцу с повинной и предать Катрин? Или вызвать «Viejo due;o» – возможно ли это? – и отправиться на поиск утраченного счастья?.. «Впрочем, – решил я, – первое, что следует предпринять, – не умереть с голоду». Я поднялся, стряхнул песок с одежды и зашагал к Городской управе. По приметам, известным лишь коренным жителям Сан-Педро, мне не составило труда определить: сегодня четверг, день работы городского рынка.
Навстречу двигались полуголые толпы иностранцев. Одетые в набедренные лоскуты скорее для хохмы, чем для приличия, они испытывали на прочность моё патриархальное чувство социальной этики. «Ну что, – усмехался я, пересчитывая складки на животе очередного вальяжного европейца, – отвык, братец? Это тебе не примитивное пуританское прошлое! Это, дружок, – твоё прекрасное будущее».
Город постепенно оживал, улицы наполнялись людьми. Я вышел на V;ctor(а) Pradera, с которой начинались торговые ряды. Испанский рынок – оазис общения, где можно купить, продать или обменять что угодно. Как  только я извлёк из кармана сюртука шкатулку и показал её первому попавшемуся на пути старьёвщику, глаза милого на вид старичка вспыхнули огнём нечаянной наживы. Он несколько раз пренебрежительно чмокнул губами, сбивая цену, и предложил за антиквариат двадцать евро. Я понятия не имел, какова на самом деле цена моей вещицы, но, понимая, что меня топят, назвал спокойно:
– Sesenta.
Старьёвщик схватился за голову и стал кричать в толпу, указывая на меня, что этот молодой сеньор его немилосердно обкрадывает! На что я ответил:
– Entonces setenta.
При этом демонстративно завернул ларец в носовой платок и положил обратно в карман.
Старик выбежал из-за прилавка, ухватил меня за манжет камзола и забормотал, как сумасшедший:
– ;Bien, bien, setenta! Aqu; est; el dinero .
Отсчитав пачку новеньких червонцев и ласкаясь ко мне, как собака к руке хозяина, он буквально выцарапал из ладони раритетную вещицу. «На пару сотен старик от меня подкормился, это точно», – подумал я, деловито пряча деньги во внутренний карман.
С деньгами на рынке вообще следует быть осторожным. Раньше я негодовал: «Сволочи!» Теперь же, вглядываясь в суету девяностых из далёкой и неспешной идиллии двадцатых, смотрю с жалостью на будущих сверстников, вынужденных жить, позабыв нормы благородства и приличия.
* * *
Став «сказочно» богатым, я купил половину жареной курицы, недорогого красного вина и присел на парапет ограждения. Развернул упаковочный крафт и уже готов был приступить к завтраку, как передо мной материализовались те самые марокканцы, которых я давеча так ловко пугнул на подходе к городу. И всё бы ничего, но в руке одного из них поблёскивал ларец с белой перламутровой кнопкой. «Бедный старьёвщик!» – подумал я. Парни бычились конкретно. Уйти в окружении народа от десяти ловких и юрких, как глисты, африканцев не представлялось возможным. В моём сердце вспыхнула здоровая национальная злость. Испанец я или нет! Отложив начатую трапезу, я слез с парапета и встал боком к ближайшему мясному прилавку.
Началась потасовка. Один из марокканцев ухватил меня за камзол и движением наотмашь вспорол воротник сюртука. Я почувствовал, как по шее потекла тёплая струйка крови. Лезвие! Ах, так!.. Как в случае с Сандро, я испытал внезапное помрачение ума. Не ведая, что творю, схватил с прилавка тесак для разделки мяса и воткнул его по самую рукоять противнику под ребро. Парень вяло всплеснул руками и рухнул на асфальт, разбрызгивая алые сгустки крови.
– Убили! Полиция! Грех-то какой!.. – послышалось округ.
Африканцы отпрянули, толпа замерла и уставилась на меня тяжёлым немигающим взглядом. «Вот и всё, – мелькнула отчаянная мысль, – прощай, Катрин…» Я опустил голову и положился на волю обстоятельств.
Вдруг, разбрасывая зевак, из толпы выбежали два огромных моряка. От обоих нещадно несло чесноком и выпитым ромом. Выхватив из ножен клинки, они прикрыли меня спинами, оттого я не сразу признал старых знакомых Филиппа и Вассу. Филипп с нарочитой брезгливостью отшвырнул в сторону умирающего африканца, а Васса перехватил меня поперёк туловища и с рёвом бросился в толпу. Болтаясь на ручищах Вассы, я видел, как Филипп взметнул клинок и, виртуозно вращая запястьем, стал прикрывать наше бегство.
Братья-разбойники промчались по улицам города, как титулованные олимпийцы. Лишь когда показалось море, Васса опустил меня на песок, и мы перешли на шаг.
Футах в ста от берега стояла на рейде моя «Viejo due;o», у кромки воды покачивалась в волнах корабельная шлюпка.
– Пошевеливайся! – Васса прикрикнул на Филиппа. – Щас тута ихние вельботы будут.

20. РАЗГОВОР С КАПИТАНОМ
Яхта подхватила попутный ветер и набрала ход. Я стоял на корме и всматривался в исчезающую «кардиограмму» девяностых. Два патрульных катера промчались метрах в ста от нас. Если бы не «фирменный дымок», окутавший яхту сразу, как только беглянка снялась с якоря, у нас могли быть неприятности. Яхту долго преследовал сухой треск вертолёта, то зависающего прямо над головой, то уходящего в сторону и блуждающего вдоль берега. Потом стих и он.
Когда все опасности остались позади, я попросил капитана собрать команду. Шесть головорезов во главе с интеллигентным и рассудительным кэпом столпились у железной дверцы, не смея войти без приглашения. Я жестом пригласил их в рубку.
– Друзья, – начал я свою речь, – сегодня вы спасли мне жизнь, и я хочу отблагодарить вас. Давайте накроем в кают-компании хороший стол и на время забудем о штормовых обязанностях!
 * * *
До поздней ночи длился праздничный разгул. Каждый матрос непременно просил выпить с ним «накоротке» (слава богу – не на брудершафт) и, с грохотом возвращая пустой кубок на стол, ещё долго изливал свои чувства преданности и флотской любви.
В отличие от гуляк матросов, кэп на протяжении вечера был молчалив и задумчив. Всякий раз, когда очередной член команды подходил ко мне с кубком, полным пенящегося грога или рома, весело хлопал меня по плечу и заявлял, что лучшего хозяина он не знал ни в одной своей прожитой жизни, кэп хмурился и пожимал плечами.
Я решил выяснить причину его отстранённого состояния и, обогнув праздничный стол, присел на соседний с кэпом табурет.
– Капитан, что хмурит ваши светлые мысли? День заканчивается удачно, не правда ли?
– Да, хозяин, – ответил кэп, не глядя на меня, – если не считать того, что вы сегодня убили человека.
Меня передёрнуло от этой «новости».
– Но я же не хотел!
– И вчера убили…
– Я…
– Бедный Сандро. Мы так и не успели его навестить.
– Вы знали Сандро?
– Кто ж его не знал. Знатная была личность.
– Почему вы считаете, что его убил именно я?
Кэп не ответил. Он отхлебнул грога и в свою очередь спросил:
– Теперь вы понимаете, что вам нельзя возвращаться?
Я задумался над ответом. В эту минуту совершенно пьяный Васса навалился на меня, как Каменный гость из одноимённой маленькой русской трагедии. Я сбросил с плеч его огромные руки, вежливо, как мог, опустил тело на ближайший табурет и вновь обратился к кэпу.
– Нет, капитан, не понимаю.
– Многие скорби ждут тебя, мой мальчик. Верь слову – многие скорби.
Мальчик? Меня кольнула его должностная фамильярность, однако вспомнилось доброе морское правило из учебника начальной мореходки: «Этикет дружеской посиделки позволяет обратиться к старшему не по рангу службы». Я внимательно посмотрел на капитана и подумал: «Мой жизненный опыт, несмотря на необычную, мягко говоря, биографию, свободно уместится на одном листке его увесистой книги жизни. И ещё: он, как и Сандро, знает тайный смысл моих невольных приключений».
– Кэп, – начал я развязно, намекая на наши возможные отношения дружбы, – ответьте честно: то, что случилось со мной, может иметь обратный ход? Дело не в том, хочу я или нет отыграть назад историю. Мне интересно, что реально произошло с моим временем жизни?
– Бедный Сандро! – после некоторых раздумий ответил кэп. – Вы, хозяин, поступили с ним так же неосторожно, как поступили с самим собой в то роковое утро. Мы-то, малосольные селёдки, обрадовались: молодой хозяин пришёл на смену – значит, жизнь продолжается!.. Но то, что случилось с Сандро… Ведь он был вашим талисманом, путеводной звездой, можно сказать. Даже старик его боялся. Существование Сандро гарантировало вам весьма сносное продолжение задуманной стариком каверзы. Но вы убили Сандро. Знаю, вытрясли жизнь случайно. Увы! Событие свершилось, и оно отразится на вашей судьбе, милый Огюст, весьма роковым образом.
От слов капитана я протрезвел.
– То, что вы вернулись в будущее, – это подарок, который Сандро приготовил вам, когда вы в тот день только выходили на прогулку. Он намеревался вернуть вас обратно по истечении дня. Но вы убили его, и всё смешалось. Согласитесь, если б не мы, где бы вы были сейчас?
– А марокканцы?
– Группа бестолковых марокканцев – это испуганный крик его умирающего тела.
– Умирающего тела? – я нахмурился, припоминая ссору. – Всё произошло так быстро…
– Такие, как Сандро, умирают долго. Вы, хозяин, убили тело, но тело – лишь малая часть Сандро.
Капитан замолчал и протянул руку к недопитому кубку. Я понял, что разговор окончен.
– Кэп, что дальше?
– Три тысячи жареных черепах! – он сверкнул глазами. – Не знаю!
Бросив взгляд на стол, за которым, балансируя на табуретах в такт качки, похрапывали шесть морских волков, кэп принял свирепый вид и обратился ко мне:
– Хозяин, прикажите прекратить это форменное безобразие!
Действительно, обстановка в кают-компании была удручающей. Моряки отчаянно храпели и просыпались лишь затем, чтобы влить в себя очередной кубок, гаркнуть: «Три тысячи жареных черепах!» – и, припав щетиной к ближайшей на столе лужице рома, слизывать языком, как собака, драгоценную влагу. Напротив, капитан исполнился благородной решимости.
– Да, конечно, – улыбнулся я, – прекращайте.
– Полундра! Свистать всех наверх! – гаркнул кэп.
Волки зашевелились и, расталкивая друг друга, стали выбираться из кают-компании по узкому, почти вертикальному трапу. Через минуту вся шестёрка замерла на корме в дежурном построении.
Вслед за командой я поднялся на палубу и в сопровождении капитана осмотрел строй. Строй был исключительно ровный. Каких-либо изъянов построения, связанных с огромным количеством выпитого рома, мы с кэпом не обнаружили.
– Всем спать! – скомандовал я, припомнив слова старика. – Вахтенные Филипп и Васса.

21. МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ
Утром следующего дня я никак не мог проснуться. На море начинался шторм, а как известно, штормовая качка – источник упоительных сновидений. Точно так замерзающему от холода человеку незадолго до паралича сердца становится тепло и уютно. Меня разбудила какая-то мелочь, упавшая со стола. Я открыл глаза и только тогда услышал негромкие постукивания. Под дверью наверняка стоял капитан, никто другой так интеллигентно постукивать не мог. Напрягая голос, чтобы кэп услышал меня за громовыми раскатами моря, я крикнул:
– Войдите!
– Доброе утро, господин Огюст.
Капитан протиснулся в отверстие входного люка, взял под козырёк и доложил:
– Картограф Грегор утверждает, что за ночь мы удалились от берега достаточно далеко, и приспело время сделать выбор: или мы следуем дальше в открытое море, полагаясь на ветер и причуды звёздного неба, или…
Он запнулся. По гримасе, с которой кэп произнёс окончание фразы, несложно было понять, что вариант возвращения ему не по душе.
– Милый капитан, почему вы не хотите возвращаться в Сан-Педро? – спросил я напрямую, хотя сам уже принял решение о безусловном возвращении.
– Видите ли, господин Огюст, у меня нет уверенности, что мы доставим вас именно туда, где вы хотели бы оказаться. Со смертью Сандро всё странным образом усложнилось. Я и команда несём за вас ответственность перед…
Тут он ещё раз запнулся и постарался перевести разговор в другой фарватер. Из его недомолвок я понял главное: то, что он не решился сказать вчера, не скажет и сегодня. Мне остаётся или терпеливо ждать прилив его откровенности, или самому обнаружить недостающее звено в цепи происходящих событий.
– Ладно, капитан, не будем мучать друг друга праздным любопытством. Велите подать завтрак.
Капитан облегчённо выдохнул, повернулся и вышел.
* * *
Мы стояли в рубке управления и разговаривали о перспективах путешествия.
– Хозяин, я не знаю, куда на этот раз вынесет волна нашу «Viejo due;o». Но знаю, как хорошо мы бы с вами сходили в кругосветное путешествие! Ну правда же, давайте обернёмся разок! Обещаю, грабить никого не будем, только самое необходимое – без этого никак. А по возвращении – сразу в Сан-Педро! Вы же писатель, соглашайтесь – такой материал!
Я не принял предложение капитана. Почему? Говорят, в каждом из нас есть внутреннее ощущение правды, и как бы гуляка-ум ни распалял чувственное воображение, слушаться его надо с осторожностью.
– Нет, капитан, мы возвращаемся, – ответил я твёрдым голосом, – а там будь что будет.
– Эх, хозяин, дался вам этот Марк Аврелий! – в сердцах воскликнул кэп и вышел из рубки.
Я видел в иллюминатор, как он взошёл на мостик и, перекрикивая разыгравшуюся стихию, в мегафон гаркнул:
– Рулевой, право на борт! Мы возвращаемся.

22. ИВАНКО
Нам повезло. Шторм не вошёл в силу. Через пару часов море успокоилось и, как хрустальное блюдце, над которым зажгли яркую лампу, превратилось в сверкающий источник света и красоты.
Я снял верхнюю одежду и прилёг на кормовую поперечину (хозяйская прихоть!) в надежде ощутить величие Божьего мира и хоть немного пожарить истомившееся под сюртуком тело.
Капитан проверил азимут, намеченный Грегором, и в кителе, застёгнутом на все пуговицы, чинно подсел ко мне с разговором.
– Разрешите, господин Огюст. Плыть нам ещё часов шестнадцать. Вот я и подумал: не рассказать ли вам одну морскую притчу. Ради бога, не беспокойтесь, о нас с вами в ней не сказано ни слова.
– Валяйте, капитан! – улыбнулся я. – Хочешь узнать будущее, выслушай притчу о прошлом. Так?
– Верно, хозяин, – хохотнул кэп, – оно так и есть! Притча о молодом мореходе Иванко.
Капитан расстегнул верхнюю пуговицу и приступил к рассказу.
– Служил Иванко юнгой на корабле. Однажды, как на грех, разыгрался на море шторм. Волны подхватили корабль, вынесли на рифы и потопили. Очутился Иванко в морском царстве. Увидели его коньки-гребешки, подхватили под локоток и повели к морскому царю. «Великий государь, как велишь поступить с человеком?» – спрашивают коньки. Смотрит царь на Иванко.
– Что делать умеешь?
Юнга отвечает:
– Могу палубу драить, паруса штопать, якорь выбирать.
Ухмыльнулся царь.
– Это что! Вот я – владыка, а ты – простой человек. Я, к примеру, умею море штормить да корабли топить. И никто, кроме меня, того делать не умеет. А якорь выбрать и каракатице под силу!
Поднялся самодержец морской, взмахнул рукавами царского камзола, пришло море в движение, стали один за другим тонуть корабли. Царь хохочет, ладони потирает.
– Что скажешь, Иванко?
Нахмурился юнга.
– Губить ты умеешь, грозный царь. Да разве ж губить – умение? Это, великий господин, беда. Помяни моё слово: захочешь ты однажды силушкой с самим собой помериться, сам себя ненароком и погубишь!
Призадумался царь и говорит:
– Судачат люди: «Моряк не тонет, он возвращается». Вот и выходит по-вашему: не гублю я морячков, а возвращаю. Какая ж в том вина?
Взмахнул царь рукой, расступились рыбы, и увидел Иванко тысячи морских тельников, покрывших дно бело-голубым полосатым узором.
– Экая красота! – ухмыльнулся владыка.
Наклонился Иванко, приподнял тельник, глядь, а он на белые и голубые полоски рассыпается. Голубые ложатся обратно на дно, а белые, будто пузырьки воздуха, вверх бегут, только их и видели. Обернулся юнга к царю и говорит:
– Морячков топить – дело нехитрое. Только нет тебе в том ни прибыли, ни радости. Души белые бегут от тебя. О том люди и говорят – возвращаются.
Кэп умолк.
– А дальше что? – спросил я с интересом.
– Да все, слава богу. Отпустил царь Иванко. И многие корабли с той поры возвращались из плавания целыми и невредимыми. Вот такая притча, хозяин.
Я слушал капитана и думал: «Неспроста хитрюга-кэп подсел ко мне, какой уж тут Иванко! Эх, был бы я поувесистей, схватил бы капитана за плечи да вытряс и него то, что не договорил мне Сандро!»
– Капитан, – спросил я, считая, что настал подходящий момент для главного разговора, – в том, что грозный царь отпустил Иванко, нет ли намёка на мою судьбу?
Ответ капитана явил образец византийской придворной церемонии:
– Эх, хозяин, правда ваша. Да только вы-то тут при чём!
Кэп встал, отдал честь и, сославшись на дела по службе, направился в рубку. «Ну вот! – подумал я, разглядывая его уходящую фигуру. – Даже не соврал». Припомнились слова отца: «Ложь во спасение губительна для будущей правды».
* * *
К вечеру до слуха донёсся дальний крик чаек, ещё через час забрезжил берег. Однако из-за непогоды, укрывшей береговую линию дымкой тумана, я не мог определить, к каким событиям нам суждено пришвартоваться на этот раз. Наступила ночь. Яхта сбавила ход и легла в дрейф. Когда же сквозь утренний хмель стали просачиваться очертания береговых построек, я выдохнул с облегчением: перед нами был старый Сан-Педро, припудренный тишиной рассвета и отсутствием суетливых предзнаменований дня!

23. КАК ДОЛГО ДЛИТСЯ ВРЕМЯ
В ожидании швартовки я разглядывал набережную и приметил возле одного из пирсов человеческую фигуру. Утренняя дымка снижала видимость. Я спросил бинокль. Ну конечно! Комочек, притулившийся к швартовочному граниту, – моя несравненная Катрин! Закутав плечи в серебристую шаль, она спала и совершенно сливалась с массой громоздкого кнехта. «Катрин!..» – радостно забилось моё сердце. Я принялся теребить капитана за рукав и поторапливать со спуском шлюпки.
– Сейчас-сейчас, господин Огюст! – взмолился тот. – Мы и так спешим что есть сил!
Шлюпку спустили на воду. Не дожидаясь верёвочной лестницы, я прыгнул с борта в лодку, подхватил болтающиеся в уключинах вёсла и стал усердно грести к берегу.
– Господин Огюст, хоть Вассу возьмите! – услышал я окрик капитана.
– Тише, вы её разбудите! – ответил я, стараясь как можно спокойнее управлять вёслами.
Минут через пять, причалив к берегу и опасаясь потревожить спящую мадонну, я присел чуть поодаль и стал с благоговением рассматривать милые черты. Никогда прежде мне не доводилось видеть Катрин спящей! Всякий раз она просыпалась раньше меня. А уж после рождения дочери – подавно. Теперь же я вволю разглядывал собственную любовь – да-да, именно так выглядит моя чистая светлая любовь! – и подмечал едва уловимую вибрацию век, свойственную тонкому утреннему сну.
Я наблюдал спокойное ровное дыхание Катрин, будто пил из хрустального кубка прозрачную родниковую воду. Будущее, в котором мне довелось прожить двадцать бестолковых лет, не содержало ничего, что могло бы сравниться с утренним дыханием Катрин.
«Не замёрзла б моя дева!» – подумал я, ища причину разбудить любимую женщину. В эту минуту Катрин сладко улыбнулась, запрокинула руки за голову и открыла глаза. Она ещё спала, несмотря на признаки пробуждения. Вдруг зрачки её расширились.
– О-огюст!..
Я подсел ближе и тотчас оказался в объятьях тонких соломенных крыльев. Это напомнило нашу первую встречу.
– Огюст, как долго я тебя ждала!
– Да, любимая!
Удивлённый тишиной швартовочного мероприятия, я обернулся к морю. Яхта подруливала к ближайшему от нас кнехту. Кэп то и дело поглядывал в мою сторону, общаясь с матросами посредством неизвестной мне глухонемой азбуки жестов. Казалось, даже судно откликается на его немые распоряжения и без лишнего скрипа причаливает к пирсу. Облачко вокруг «Viejo due;o» отсутствовало.
Я махнул рукой: «Можно!» Тотчас под руками матросов всё заскрипело, заёрзало друг о друга, слова обрели звук. Яхта, кряхтя канатными скрутками, пару раз глухо ткнулась в дощатую стенку причала и пришвартовалась.
По перекинутому деревянному трапу команда во главе с капитаном сошла на причальный пятачок и выстроилась, ожидая хозяйских распоряжений.
– Хорошенько отдохните на берегу и возвращайтесь в море, – сказал я, обнимая по очереди всех, начиная с капитана, – время ждёт вас!
– Хозяин, – обратился ко мне кэп от лица команды, – зовите нас в любой час дня и ночи. Вам следует лишь произнести «Viejo due;o», и мы окажемся рядом!
– Кто эти люди? – спросила Катрин, когда матросы разбрелись по набережной и потерялись из вида в дымке утра. – Кажется, троих из них я уже видела.

24. «ТИТАНИК»
– Что случилось? Почему ты оказался в море, кто эти люди? – Катрин не умолкала ни на минуту. – Ты ушёл вчера около двух часов дня, сейчас шесть утра, значит, тебя не было целых шестнадцать часов! Я так измучилась, Огюст!
«Странно, – соображал я, слушая Катрин, – если сложить все последние действия: ночь, проведённую на берегу возле яхт-клуба, ночную пирушку на яхте и ночь, прожитую в дрейфе перед заходом в гавань, – моё отсутствие длилось не менее трёх суток…»
– Катрин, милая, я так устал! Мне надо хорошенько выспаться и привести себя в порядок.
С этими словами я повалился на супружеское ложе и для убедительности захрапел.
– Огюст! – взвизгнула Катрин. – Ты ведёшь себя вызывающе!
Визг Катрин отрезвил меня. Между нами никогда не возникали недомолвки или эмоциональные возмущения. Все житейские шероховатости тонули в обоюдном удовольствии – видеть друг друга. И вдруг такое... Я приподнялся на локтях и посмотрел в глаза Катрин.
– Радость моя, а что, собственно, произошло?
Катрин стояла у окна, её тело сотрясал нервический озноб. «Бедная дева! – подумал я. – Пока я пьянствовал в море, она сходила с ума. И теперь, когда нервы, выжженные заботой обо мне, отказывают ей в послушании, я дарю любимой порцию снисходительного удивления, будто бросаю собаке кость... Хорош пилигрим, нечего сказать!»
Я встал с кровати, подошёл к Катрин и обнял её за плечи.
– Прости, милая. Со мной произошла весьма странная история, и мне необходимо время, чтобы осмыслить случившееся. Единственное, о чём могу сказать сейчас, – это то, что все шестнадцать часов нашей разлуки я прожил с мыслью о тебе и желая одного – как можно скорей вернуться.
 * * *
Я проспал сутки. На следующее утро Катрин была беззаботна и весела, как в прежние дни. Она поднесла в постель малышку Мари, и та тотчас принялась выщипывать на моём лице всё, что по той или иной причине выходило за пределы геометрического эллипса!
За завтраком дон Гомес объявил новость, о которой домочадцы и прислуга давно знали и с удовольствием перешёптывались.
– Досточтимый сеньор Родригес, извещаю вас о своём решении навестить нашу родовую усыпальницу в Рабате и приглашаю вас разделить с нами задуманное путешествие. С моей же стороны примите уверения в безусловной поддержке всех ваших инициатив и предложений.
Так я узнал, что род дона Гомеса восходит из африканских земель, и выразил готовность увидеть родовую усыпальницу одного из древнейших испанских семейных укладов. День отъезда был назначен на 20-е апреля 1912-го года.
Чуть раньше, четырнадцатого апреля, случилась ужасная катастрофа, пошатнувшая не только мировой технический порядок, но и моё личное счастье. В мёрзлой хляби Атлантического океана затонул лучший в мире корабль – легендарный «Титаник». Весть о его гибели с быстротой молнии облетела Европу. К вечеру 15-го об этом знали в Сан-Педро.
Я дождался, пока Катрин уложит кроху Мари спать, и сопроводил жену в трапезную залу, где двое слуг вели последние приготовления к ужину. Когда мы вошли, мадам Риарио стояла, отслонив штору, и сосредоточенно разглядывала в распахнутое настежь окно первые вечерние звёзды. Дона Гомеса ещё не было. Я поклонился мадам и присел на диван, Катрин подошла к матери и обняла её за плечи:
– Мама, ты чем-то огорчена?
Мадам Риарио вздрогнула, повела плечами и, повернувшись к дочери, ответила:
– Дождёмся отца, он сейчас будет.
Дон Гомес ворвался в гостиную, комкая в руке газету «Вечерние новости и происшествия».
– Это как изволите понимать? – выпалил он, обращаясь ко мне и едва сдерживая эмоции. – Весь город судачит, что в нашем доме завёлся чёрный предсказатель! Сеньор Родригес, может быть, вы соблаговолите объяснить нам, что всё это значит? Что это за литература, от которой мурашки бегут по коже?! Откуда вы знали заранее о гибели «Титаника»? Завтра здесь будет обер-прокурор с дознанием о ваших литературных достоинствах. Это немыслимо! Знать о гибели тысяч людей и никому ничего не сказать!
– Дон Гомес, – как можно спокойнее ответил я, – простите, но мои книги гуляют по всей Европе. Почему же только сейчас обратили внимание на предсказание о гибели судна?
Дон Гомес на мгновение застыл в нерешительности, потом бросил газету на стол и буркнул:
– Признаться, не знаю.
– Папа, – вступилась за меня Катрин, – Огюст предупреждал о возможной катастрофе! Ты же сам читал его роман «Чужая жизнь». Ты помнишь, что чудо-корабль мистера Бройля тоже назывался «Титаник», и он тоже столкнулся с айсбергом! Но ведь никто не вспомнил об этом, когда из вечерних новостей мы узнали о строительстве настоящего «Титаника»! Говорят, книга Огюста была поднята из воды среди прочих вещей. Значит, о ней знали на корабле!
– Катрин, пожалуйста, спокойнее, – вмешалась в разговор донна Риарио, – всё это очень, очень неприятно.
– Вот что, Огюст, – дон Гомес назвал меня по имени, – двадцатого мы отплываем. Я прошу тебя остаться (он впервые обратился ко мне на «ты»). Ты должен остаться и уладить неприятности, которые вот-вот обрушатся на нашу семью в связи с этим ужасным происшествием. Донну Риарио и Катрин я на время увезу. Надеюсь, у тебя получится.
Ужин был совершенно испорчен. Дон Гомес, не коснувшись столовых приборов, встал из-за стола, сухо попрощался и удалился в кабинет. Донна Риарио сослалась на головную боль и, с трудом сдерживая слёзы, поспешила в дамскую половину.
– Не обижайся на отца, – сказала Катрин, когда мы остались вдвоём, – ему сейчас трудно выбрать правильное решение.
– Понимаю, – ответил я, – поезжайте.

25. НЕВОЗВРАЩЕНИЕ
Дни подготовки к путешествию прошли в ожидании неприятностей, связанных с крушением «Титаника». Двадцатого апреля я получил благословение дона Гомеса на разрешение всевозможных вопросов, нежно поцеловал Катрин и простился с её родителями. Маленькую Мари решено было оставить дома на попечение верной служанки Беренгарии.
Путешественникам предстояло на небольшом моторном судне плыть вдоль береговой линии в Альмерию. Из Альмерии на пароме пересечь Средиземное море, высадиться в Мелильи и по прибытии в Африку каким-то образом добраться до Рабата. Говорили, что из Мелильи в Рабат пустили регулярные конки. Дай-то Бог. Я с волнением представлял тяготы дальнего путешествия и возможные невзгоды пути. Однако случившееся оказалось гораздо хуже…
Когда паром должен был войти в территориальные воды Мелильи, с континента внезапно обрушился штормовой ветер. За час он поднял огромную волну. Паром был перегружен: в трюмную палубу кто-то умудрился загнать целое стадо племенных испанских бычков. Большая волна качнула паром (капитан не успел или не смог поставить судно под ветер), корпус присел на борт. Скот шарахнуло в сторону крена, и от резкого смещения центра тяжести паром… перевернулся.
Погибли все – сто пятьдесят четыре пассажира и семь членов экипажа.
Не стало благородного дона Гомеса, трогательной донны Риарио. Но главное, я потерял мою восхитительную Катрин и с ней смысл новой удивительной жизни, в которой нашёл себя и своё счастье.
Гибель семьи обрушилась на меня тяжелейшим испытанием. Где бы я ни находился, что бы ни делал, я всюду видел перед собой живую несравненную Катрин. Она хмурила бровки и щебетала, как встревоженная чайка: «Нет! Не верь! Этого не может быть!» Моё сердце, переполненное любовью, вторило её суматошному крику: «Милая, два года счастья не могут рассыпаться, подобно карточному домику. Наша любовь выше, чем тысячепалубный "Титаник"! Пробитая треклятым айсбергом, она не вправе вот так запросто исчезнуть из этой жизни…»
 * * *
С неделю меня тревожили дознаниями по поводу четырнадцатого апреля. Но вскоре, взяв в толк личную трагедию, блюстители порядка оставили притязания. Знакомые и незнакомые люди спешили выразить своё участие, а я старался распутать клубок обстоятельств, обративших к гибели всё, что мне было дорого в этой жизни. Главной загадкой произошедшего был внезапный штормовой ветер, в одночасье поднявший на море огромную волну. Система штормовых предупреждений по странной причине не сработала.
Континентальные ветра – не редкость в окрестностях Мелильи, но никогда прежде, как утверждали синоптики, ураган не являлся неожиданно. Об аномальных отклонениях атмосферного давления метеослужба Марракеша по телеграфу сообщала в Рабат, из Рабата информация передавалась в Танжер, оттуда в Мелилью. Ещё этот скот… Следствию так и не удалось установить виновников перегрузки парома. Свершившееся казалось мне зловещим предзнаменованием многих будущих неприятностей.
Однако следовало жить дальше. Осиротевшую сердечную любовь я направил на дочь. Любить эту кроху оказалось совсем не трудно. Маленькая Мария с каждым днём всё более принимала черты резвого очаровательного ангела! Служанка Беренгария взялась воспитывать девочку. Я был не против, зная меру преданности нашей семье этой почтенной и мудрой женщины. Так в старый дом сквозь сумрак смерти вошла новая звонкая жизнь.

Часть 2. Жизнь на два времени

1. ВОСТОЧНАЯ СКАЗКА
Минуло семнадцать лет. Сколько ужасных событий случилось за эти годы. Безумие правителей, их явное пренебрежение жизнью подданных выплеснулись в братоубийственную Первую мировую войну. Слава богу, через два месяца после того, как в Сараево какой-то фанатик угробил эрцгерцога Фердинанда, и Австро-Венгрия напала на Сербию, у нашего правительства хватило ума объявить о государственном нейтралитете. Не то – прощай, Испания!
События следовали одно за другим. Только закончились военные действия, поползли слухи о русской революции. Тысячи мигрантов наводнили парижские улицы. Интересные люди эти русские! Первый раз я близко столкнулся с одним из них в Рабате. Случилось это вот при каких обстоятельствах.
Оставив маленькую Мари на попечение Беренгарии, я отправился в Марокко, посчитав своим долгом навестить усыпальницу рода Гомесов и возложить цветы, которые не довезла на могилу предков моя Катрин. Не стану описывать перипетии самого путешествия, остановлюсь вот на каком событии. Побывав в родовом склепе дона Гомеса, я уже собирался отправиться в обратный путь, как вдруг прямо на улице меня остановил человек, одетый в чёрную священническую рясу. Он улыбнулся доброй открытой улыбкой и спросил:
– Вы, как я вижу, испанец. Вас не затруднит помочь мне в одном деликатном деле?
– Что, собственно, вы имеете в виду, святой отец? – спросил я, отвечая улыбкой на улыбку.
– Мне надо исповедать одного мусульманина, и требуется некоторая помощь.
– Исповедать мусульманина?.. – переспросил я с удивлением. – Разве можно в христианские таинства посвящать иноверцев?
Я не был правоверным христианином, но о таинстве исповеди имел кое-какое представление.
– Над мусульманином нельзя читать разрешительную молитву о прощении грехов, – ответил священник, – но исповедать можно. Это не запрещено.
– Вы русский священник, святой отец?
– Да. Зовите меня отец Варсонофий. Только не называйте святым. Ненароком Бог услышит – сраму не оберёшься! – улыбнулся мой визави.
– Отец Варсонофий, а что я должен делать?
– В сущности, ничего. Разве что отвлечь хозяйку разговором, пока я буду беседовать с её мужем.
Я согласился и таким необычайным образом оказался в особняке знатного жителя Рабата Шерифа Хусейна Джебли. Я назвал жилище Шерифа особняком, потому что не знаю, как правильно величать великолепный вельможный дом с фонтаном и фантастическими птицами.
Два слова о предыстории нашего визита.
Шерифа Джебли постигла тяжкая болезнь. Все марокканские эскулапы были подняты на ноги, но болезнь не отступала. И тогда по совету своей русской супруги знатный марокканец призвал к себе православного священника. Как это могло быть? Радикальный ислам, мягко говоря, не поощряет принимать помощь от неверного. В Коране нет притчи о милостивом самарянине. Но, как известно, утопающий хватается за соломинку. Так случилось и на этот раз. Жизнь и смерть учат нас добротолюбию.
Отец Варсонофий окормлял русскую общину эмигрантов, состоявшую в основном из офицеров и матросов Черноморской эскадры (после эвакуации Врангеля из Крыма русский флот базировался, как известно, в тунисской Бизерте, затем часть личного состава переправилась в Рабат). В день нашей встречи отец Варсонофий как раз шёл к больному, исполнить упомянутую требу.
Зачем священник попросил меня сопроводить его к Шерифу, я так и не понял. Исповедь продолжалась минут сорок. Это время я провёл в саду за разговором с супругой болящего Еленой Алексеевной Безруковой. Мы пили вкусный марокканский чай, настоянный на мелиссе, и говорили о России. Вернее, говорила она, а я с наслаждением слушал её великолепный французский и вежливо переспрашивал то про Пушкина, то про русского царя Петра.
Окончив исповедь, отец Варсонофий простился с Еленой Алексеевной и, отказавшись со всей должной учтивостью от предложенного стаканчика чая, покинул гостеприимный дом Шерифа.
– Как больной? – спросил я по дороге у отца Варсонофия.
– Бог знает. Его недуг тянется с детства и не похож на возрастную простуду. Помолюсь за него, а там посмотрим. Человек он добрый, есть надежда.
Урок любви, преподанный отцом Варсонофием, запомнился мне. Размышляя над христовой притчей о милосердном самарянине, я всякий раз возвращался к мысли о несчастном Сандро. Как жестоко, как ветхозаветно я поступил с горестным калекой! Да, меня возмутило его молчание. Ну и что? Я даже не счёл нужным допустить, что в его молчании могло содержаться неизреченное для меня благо. Господь не напрасно говорил Адаму: «Не ешь от древа добра и зла». Не всё человеку следует знать! Есть разрушительные знания, которых следует сторониться.
К примеру, хоррор, заполнивший телек и интернет в дни моей юности. Помню, как в самом начале девяносто первого года я посмотрел фильм «Молчание ягнят». Говорила мне печёнка: не надо чухаться на эту похабщину. Нет же, повёлся. Мелкодисперсная Лойка таки проткнула мой пыльник: «Ты чё, не мужик, Оги? – сказала она, сплёвывая жвачку. – Пошли, дурачок, потащимся. Фильм – улёт!» Ну, я и пошёл. А потом сам плевался с неделю. Какие они всё-таки сволочи, эти потешные хорроровцы и их лизоблюды. Нельзя этого делать! Нельзя рубить сук, на котором сидит твоя пугливая задница! Ей же, дуре, самой потом больно будет!
По возвращении в Сан-Педро я стал отслеживать рабатские новости и теперь могу авторитетно доложить: романтическая история «межконфессионального» таинства, в котором я так странно принял участие, разрешилась ко всеобщему благу!
Джебли выздоровел. В знак благодарности он повелел Варсонофию (как в сказке): «Проси, что хочешь!» Священник поведал ему нужду о строительстве в Рабате православного храма, и Джебли, исполненный благодарности, пожертвовал русской церковной общине участок земли в самом центре марокканской столицы. Двенадцатого декабря 1929 года была оформлена купчая (поверьте, эта история – чистая правда!), где значилась символическая сумма в один франк. В ней уточнялось, что земля может быть использована – внимание! – только под строительство русского православного храма!

2. МАРИЯ
По вечерам мы с Марией отправлялись к морю. Гуляли по набережной, потом, когда причальная стенка заканчивалась, шли вдоль берега. Выбирали подсохшие на ветру гранитные проплешины, рассаживались и приступали к разговору.
Волны такие болтушки! Часами могут судачить без умолку обо всём, что видели в море. Нам того и надобно. Лежим на камнях, вслушиваемся в нежный рокот прилива и в шуршании пенистых гребешков слышим голоса Катрин, дона Гомеса, милой донны Риарио и ещё многих, известных общей гибелью в то страшное утро.
Катрин… Мари хотела знать о матери всё, и волны наперебой нашёптывали ей историю нашего недолгого семейного счастья. Я видел, как она ждёт, когда сквозь переплеск волн заговорит сама Катрин. Вот тембр шепотков меняется, это значит, Катрин где-то рядом. Мари спрыгивает с валуна и, присев на корточки, обмакивает в пенные буруны розовые ладошки. Она вслушивается в голос, идущий из морской глубины, и обязательно переспрашивает, когда ветер крадёт над водой какое-нибудь слово из уст матери…
В дни штормовых волнений мы оставались дома и глядели на море из залы, понимая, что сегодня ветер и грохот волн не позволят нам насладиться беседой.
 * * *
Я сидел в рабочем кабинете и писал очередную повесть. На столе безмолвствовала внушительная стопка книг, отобранных в библиотеке для очередного литературного путешествия. После случая с «Титаником» я стал осторожнее в прогнозах, чаще обращался к истории, привык пользоваться библиотекой. Однако на этот раз (на посошок!) меня понесло, я устремился в космос, решив, что в космосе взятки с сочинителя гладки.
Действие очередного романа пришлось на вторую половину ХХ века. И если о русской экспедиции 1961 года я имел весьма скромное представление (не помнил даже имени космонавта – Гаринин или Гагарин), то про полёт американцев на Луну в 1969 году знал всё!
В моей новой книге главный герой Нил Армстронг задумывает создать на Луне научную корпорацию и, опираясь на неё как на техническую alma mater, начать колонизацию Солнечной системы. Пилоты Базз Олдрин и Майкл Коллинз становятся его единомышленниками. Три бравых астронавта угоняют самый современный космический корабль серии «Аполлон» и совершают мягкую посадку на поверхность Луны. Их посадка транслируется на Землю в непрерывном видеорежиме.
Однако в планы крупного капитала, захватившего рычаги управления планетой Земля, смелая инициатива Армстронга не входит. Управляющий космической областью некто Смит Браун приказывает инженерам ЦУПа отключить системы жизнеобеспечения корабля. Судьба отважных астронавтов оказывается висящей на волоске, и если бы не смелость инженера-метеоролога по имени Брайтон Роуз…
В дверь постучала Беренгария:
– Господин Огюст, – я позволял этой милой женщине называть меня по имени, –какой-то молодой человек просит вашей аудиенции.
Я убрал рукопись в стол и вышел из кабинета. Возле парадной лестницы стоял юноша огромного роста, на вид лет двадцати. В руках он держал букет.
Я спросил, что ему нужно. Краснея и путая слова, гость завёл долгую бессвязную речь. Минут через пять я всё же понял причину его появления в нашем доме: он пришёл... сватать Марию. Впрочем, догадаться о том, что привело этого симпатичного морячка в наш дом, было нетрудно. Пока парень, сгорая от смущения, объяснял цель своего визита, на верхней площадке лестницы слышалась непрерывная возня.
Ожидая моего ответного слова, моряк замолчал и опустил голову. Я взглянул вверх и увидел в просвете между балясинами ограждения дикого испуганного котёнка – мою дочь. Лицо Мари выражало откровенное страдание за своего, надо полагать, возлюбленного. Я спросил:
– Дочь, объясни, пожалуйста, что происходит? Этот симпатичный молодой человек говорит мне, что пришёл тебя сватать. Это так?
В смущении парень шагнул назад, оступился, но ловко по-корабельному удержал тело, обхватив ладонями перила лестницы, как швартовый канат.
Тут я понял всю бестактность своего поведения. Ко мне, отцу, пришёл в дом мужчина просить руки моей дочери, я же, как баба, разговариваю не с ним, а судачу с Марией! Я подошёл к парню и обнял его за плечи:
– Ты, гляжу, моряк что надо! С кем плаваешь?
У парня засверкали глаза, он стал взахлёб рассказывать о своём отце, старшем брате Ромеро и ещё бог знает о ком. Говорил складно, с прибаутками, при этом смеялся и даже один раз дружески похлопал меня по плечу. Тут уже рассмеялся я, а он пристыжено смолк и вновь виновато опустил голову.
– Ну-ну, – ободряюще сказал я, – как же тебя всё-таки зовут?
– Альберто, меня зовут Альберто, – ответил парень, почему-то краснея.
– Ну вот и славно. Мари, хватит прятаться, подойди ко мне.
Мария выпорхнула «из засады» и с пылким смирением юной католички встала под мою левую руку. Я соединил их ладони и торжественно произнёс:
– Дети, любите и берегите друг друга. Примите о том моё отеческое благословение. С Богом!
 * * *
В очередной раз колесница жизни покатилась по счастливому семейному кругу. Через месяц после описанного выше сватовства Альберто и Мария повенчались в церкви Святой Троицы на Авенида Дель Пилар, в двух шагах от нашего дома, ставшего семейным очагом новой молодой семьи.
Видел я Мари теперь значительно реже. В часы отдыха от рукописных упражнений меня всегда тянуло к морю. Только здесь я мог насладиться сладчайшим одиночеством в компании Катрин, её родителей и маленькой Мари, так и не повзрослевшей в моём воображении. Я проводил на берегу долгие часы, беседуя с ними о днях нашего общего счастья. Когда я подходил к берегу, благородные души Катрин, дона Гомеса и донны Риарио, белые и стремительные, как чайки, рассаживались вокруг меня. Выкрикивая отрывистые «ыа, ыа…», они наперебой рассказывали подробности своего последнего путешествия. А мне слышалось в их словах:
– Ты напиши, напиши, напиши…
– Да, Катрин, я напишу, обязательно напишу!
Лишь только я выражал согласие, одна из чаек устремлялась в небо и, истошно крича «ыа-ыа», делала широкий торжественный круг надо мной.

3.ТАИС
Дни напролёт загружённый сочинительством, издательскими планами и ежедневной текучкой, я не успел истратить любовь сердца целиком на маленькую Мари. Это заметил Бог. Не прошло года, как у меня появилась крохотная внучка Таис.
– Мари, разве ты была такой же очаровательной крохой?! – воскликнул я, когда нам с Альберто разрешили войти в комнату роженицы.
– Папа, – улыбаясь до ушей вымученной улыбкой счастья, ответила Мария, – я была такая же, просто ты был тогда ещё маленький!
Альберто предложил назвать дочь в честь бабки, но я воспротивился. В моём сердце никак не умещались две Катрин. Та, первая и единственная, занимала всего меня без остатка. Я же хотел любить внучку особо. Под складками моей огрубевшей от переживаний кожи начал образовываться самостоятельный орган – второе, вернее, третье сердце. И предназначалось оно для выражения зрелой прародительской любви. Мари изящно разрешила наши с Альберто сомнения:
– Папа, Альберто, посмотрите на календарь, – сказала она, – сегодня день святой Таисии, мне так нравится это мудрое имя!
– «Таисия Египетская, V век, мудрая, плодородная…» – щурясь против яркого солнца, прочитал Альберто.
– Быть посему! – я облегчённо выдохнул, поцеловал Мари и удалился в кабинет, напевая на ходу «Та;я, Та;я, Та;я. Таи;-сия и я!..»
* * *
Альберто служил старшим матросом на почтенном промысловом корабле «La amable Maria». Хозяин корабля дон Панчо подумывал о постройке нового судна, понимая, что время «Кроткой Марии» подходит к концу. На верфи в Аликанте он заложил новый корабль, постройка которого, по расчётам, должна была завершиться через год.
В приподнятом настроении дон Панчо заключил контракт на морской транзит какого-то сельскохозяйственного груза в кипрский Лимасол. В это последнее плавание «Марии» он решил отправиться сам и пригласил на правах почётных гостей многих отслуживших ему верой и правдой матросов.
Двенадцать кают, предназначенных для коммерческих пассажиров, он бесплатно отдал для родственников основной команды корабля. Этим обстоятельством воспользовался Альберто и «на правах старшего матроса» испросил у дона Панчо разрешение взять в плавание Марию.
«Что ж, Мария на „Марии“ – это добрый знак!» – ответил дон Панчо.
Мари была в восторге. Поучаствовать в настоящем морском путешествии и, более того, пересечь Средиземное море на знаменитом корабле дона Панчо было её давней мечтой. Она даже полагала взять в плавание малышку Таю, но я категорически воспротивился, сказав с усмешкой: «Нет уж, внучку на волю волн я не отпущу!»
Почему я так неосторожно пошутил, ведь жизнь научила меня не бросать слова на ветер? Поспешно высказанная мысль (лукавая импровизация ума) часто сбывается. Разве можно шутить с морем? Оно не терпит житейской схоластики. Для среды, не знающей лукавства, сказанное слово обретает силу действия. Мы, люди, можем двояко понимать происходящее. Море – никогда…
И вновь в моей жизни случилось непоправимое. На подходе к Кипру, огибая мыс Гата, «Кроткая Мария» почему-то сменила фарватер и на полном ходу пошла прямиком на рифы.
Кораблекрушение произошло ранним утром. Все, кроме вахтенных, спали. Первый подводный камень прорубил шпунтовый пояс по форштевню около грузовой ватерлинии, второй вонзил свой клык спереди ниже волнореза. Получив две огромных пробоины, «Мария» из-за резкого увеличения положительного дифферента поднырнула, выпятив над водой корму. И тут же, теряя управление, рухнула на третий огромный выступающий из воды риф. От удара корабль опрокинулся на бок и стал погружаться, увлекая за собой в образовавшуюся воронку даже тех немногих, кто успел прыгнуть в воду со вздёрнутой «вверх ногами» корабельной палубы…
Весть о гибели «Кроткой Марии» пришла в Сан-Педро спустя четыре дня. Жители города вышли на набережную. Тысячи цветов плыли по воде вдоль береговой линии. Старая Беренгария с малышкой Таей на руках бродила среди горожан и плакала, призывая Господа Бога в свидетели случившегося. Вокруг меня собралась толпа друзей нашей семьи. Десятки рук трогали мои плечи. Каждый из собравшихся что-то говорил и заглядывал мне в глаза. Я же слышал только звуки, похожие на крики чаек, – «ыа, ыа, ыа…»

4. НЕБЕРУЩИЙСЯ ИНТЕГРАЛ СУДЬБЫ
Третий раз начинать жизнь с точки, едва отличной от нуля (Бог сохранил мне кроху Таю), оказалось непросто. Говорят: «Только раздрав пелену страдания, можно обнаружить истину». Помню, отец положил передо мной небольшую книжку и сказал: «Сын, прочти этот русский бестселлер. В нём есть подсказка, как обрести правду перед Богом». На обложке была нарисована белая русская метель и крупными буквами написано: «A. Рushkin, Еugene Оnegin, la novela en verso».
Повинуясь воле отца, я перелистал роман до конца. Если честно, текст мне не понравился. Как-то уж слишком красиво написано. Жизнь, она проще, невзыскательнее, что ли. А тут и романтично, и насмешливо одновременно. Но одно соображение врезалось в память на всю жизнь: Пушкин очень хотел сделать из фигляра Онегина человека думающего. Заставил Евгения убить на дуэли друга, одарил чистой ангельской любовью и позволил ему от неё отказаться. Когда же Онегин понял, от какого счастья он отвернулся, в нём проснулась настоящая высокая любовь, но поздно. Маленький Наполеон был отвергнут и попросту сдулся.
Я рассеянно листал страницы, и вдруг во мне будто вспыхнула молния: сколько божественных подсказок следует предложить человеку, чтобы он понял простую истину – нельзя принимать обстоятельства жизни за случайную вереницу не связанных друг с другом событий! Всё, что кажется разрозненным и не имеющим отношения к линии жизни, на самом деле является полноценным фрагментом судьбы и не может быть изменено или исключено из перечня прожитых лет.
Эту истину я открыл в шестнадцать! И ныне, сорокалетний, вновь припадаю к ней, размышляя о своём патологическом беспамятстве. Если бы накануне отъезда дона Гомеса я, опьянённый вереницей житейских удач, припомнил мысль о грядущих потерях, разве отпустил бы любимую в Рабат? Я бы упал в ноги и просил почтенного дона отменить намеченное путешествие, вцепился бы в Катрин, как клещ, и вырвал её из родительского сопровождения! Нет! Точно так и в литературе. Томясь жаждой «литературной наживы», я бессовестно зачерпнул ковш ледяной Атлантики с места гибели «Титаника». Совершил грех – исполнил танец сочинителя на костях своих героев! И, как оказалось в дальнейшем, не только литературных. Волна народного возмущения ненадолго отрезвила меня. Но перед Богом я так и остался беспамятным проходимцем – грех не исповедал, замял, а вскоре и вовсе забыл, так и не связав его с гибелью Катрин в единую закономерность. И теперь, благословляя Мари в далёкое и опасное путешествие, я уверил себя, что нет никакого смысла ещё раз ворошить былое, ведь «за истечением срока давности» мои грязные танцы прощены. И вновь просчитался. Многое могло сложиться иначе, умей я вглядываться в жизнь не как лукавый беллетрист-рассказчик, но как аналитик, наблюдающий промысел судьбы…

5. ПРОСТО ЖИТЬ
Я отложил в стол литературные упражнения и стал просто жить. Утром выходил в город, покупал у мальчишек-разносчиков газеты и читал, читал, читал. Политика, спорт, светские новости… Глотал чужие вести в надежде понять самого себя: «Кто я, участник жизни или сторонний наблюдатель?»
Испания встретила новый 1931 год на распутье. И хотя последняя цифра по праву принадлежит годовалой Тае, какое будущее ждёт эту ангельскую кроху? В нашем государстве творится что-то совсем неладное. Прогнали короля, а как жить без короля? Симпатичные уравновешенные люди один за другим превращаются в жестоких фанатиков и идут на заклание, ради ценностей, которые завтра будут объявлены мнимыми. Я не раз убеждался в том, как легко увлечь благородную душу жертвенным призывом! Жертвенное начало – это поводок, за который лукавый бес тянет наши души в ад самоубийства. Ни одна революция или война, развязанная с благими намерениями, не сделала человека счастливым. Бес слишком хитёр, чтобы позволить нам творить благо. Конечно, в минуты личной жертвы Бог всегда с нами. Но мы сами отстраняемся от Него в агонии жертвенного сластолюбства. Почему? Да потому, что даже в присутствии Бога бес умудряется нашёптывать нам свою волю!
– Господин Огюст, да будет вам! – сокрушалась старушка Беренгария, перебирая ворох газет на моём рабочем столе. – И что им всем от вас надо?
– Милая Беренгария! – отвечал я верной служанке, ставшей с годами членом нашей крохотной семьи. – Я читаю «их», потому что беспокоюсь о вас.
– Так я и говорю, – возражала Беренгария, дивясь моему учёному неразумию, – от них всё беспокойство и есть!

6. ВРЕМЯ НЕ ТЕРПИТ ПРОСТОЯ
Закончилась Вторая мировая война. В Сан-Педро вернулись искалеченные лихом добровольцы. И это называется нейтралитет! Впрочем, если б не наш славный каудильо Франсиско Франко, всё могло быть гораздо хуже. С этим прохвостом Гитлером мы бы вляпались в дерьмо по самое не могу.
Наблюдать чужое горе тяжело, но полезно. Многие верят в собственную исключительность и часто страдают от ощущения высшей несправедливости. Обида на Бога за несостоявшуюся карьеру, безответную любовь, изъяны тела или недостатки окружающих обстоятельств подобна Дамоклову мечу, подвешенному над головой «рокового несчастливца» на тонком конском волосе судьбы. В «присутствии» же чужого горя собственные проблемы воспринимаются по-другому. Чужое несчастье насмехается над нашей жалостью к самим себе. Мы смотрим на увечных и невольно думаем: «Чаша страданий пронеслась мимо. Выходит, Господь… любит меня? Любит!»
* * *
Тае исполнилось шестнадцать. Красотой лица, изяществом стана она процвела в бабку. Унаследовав от Катрин манеру двигаться, говорить, даже тембр голоса, внучка беспечно извлекала из моей памяти огромное количество счастливых воспоминаний! Вот Тая вбегает в залу. Золотистая копна волос, кружась в протуберанцах воздуха, как хвост кометы Галлея, следует за ней. Но что это?! Не Тая, а мы с Катрин бежим наперегонки вдоль швартовочных пирсов, и огромное белое солнце мчится впереди нас, размечая «беговую дорожку» жаркими полуденными лучами!..
Вечерами в сопровождении Таи я выходил на балкон и смотрел на остывающее море. Десятки чаек слетались к нам. Они рассаживались на широких перилах, склёвывали свисающий с козырька виноград и выкрикивали по очереди свои протяжные «ыа, ыа». В перекличке птиц мы отличали, к примеру, восторженный голос Катрин от любовной песни Мари, в порывистых «ыа» нам чудились приглушённые голоса дона Гомеса и донны Риарио. Когда чайки после низких горловых всхлипов переходили к забавной перебранке друг с другом, мы слышали пронзительный монолог молодого сильного Альберто.
В тот день наши посиделки на балконе завершились за полночь. Я вернулся в кабинет (при огромном количестве пустых комнат кабинет так и остался моим основным пристанищем) и вдруг почувствовал давно забытое беспокойство – мне захотелось написать книгу! С одной стороны, рука скучала по перу. С другой – мою биографию Господь отметил рядом необычайных и весьма странных событий, замалчивать которые в самом деле преступно. Но как написать правду? Первые же читатели наверняка поднимут автора на смех, даже не вчитываясь в текст. В то, что со мной случилось, поверить невозможно! И тут в голову пришла отличная идея: подать автобиографическое повествование как некое фэнтези. Ну, конечно, фэнтези! Всё, что произошло со мной, – фэнтези, шутка! А уж есть в шутке доля правды или нет – решит читатель.
Довольный своей литературной выдумкой, я засел за работу. Листы множились, рукопись росла. Приступая к работе, я полагал, что размотаю клубок жизненных приключений без особого труда, но вскоре понял свою ошибку. Работа над книгой распахнула бездонную глубину жизни! Я извлекал из памяти события, будто выбирал из моря бесконечную якорную цепь. «Чуть помедленнее, кони!» – слышался с востока хриплый северный голос…

7. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
– Дед, завтра твой день рождения! – объявила за обедом Тая.
Я улыбнулся. Как можно что-то помнить, если каждый день делаешь одно и то же – пишешь книгу и не нуждаешься в разнообразии!
– День рождения? – повторил я.
– Ну да, не юбилей, конечно, но честно нажитые пятьдесят шесть!
«Честно нажитые… – подумалось мне. – Ну-ну». Заговорили о подарке.
– Ума не приложу, чем тебя порадовать?
Действительно, что я хочу? Почему-то представились лакированные перила лестницы, уходящей в сумрак цокольного этажа, туда, где располагалась святая святых нашего дома – библиотека. Сколько раз я спускался по винтовому переходу, как по спирали времени, в блаженное царство тишины и книг! Просторная комната с полукруглым окном, замысловатые кованые подсвечники в простенках между книжными стеллажами и, конечно, книги, книги, книги… Вспомнились живописные уроки отца и наши восхитительные путешествия в Мадрид…
Вдруг моё сердце затрепетало от волнения. «Я приведу в библиотеку детей, мы будем читать! А потом поедем в Прадо, и я открою им глаза на красоту живописи! – мысленно воскликнул я, едва сдерживая радость. – Три тысячи жаренных черепах, литератор я или ржавый буй, выброшенный волной на берег!»
– Ты придумал? – Тая почувствовала моё волнение.
Мне стало легко и весело.
– Хочу, чтобы в нашем доме звучал детский смех!
– Дед, – Тая рассмеялась, – раз тебе этого хочется, значит, ты перестал стареть. Но учти: день рождения не отменяется!
На следующий день я развесил в городе объявления о наборе детей в кружок искусства. Не скажу, что моя затея пришлась по душе всем ребятишкам провинциального Сан-Педро. Город рыбарей и простоватой разночинной интеллигенции не жаловал вниманием высокие темы. Да я и не рассчитывал на аншлаг. И всё же в мои сети попались четыре «лупоглазых дорадо» – четыре мальчика постучались в двери нашего дома. И занятия начались!
Мы листали альбомы по искусству, читали вслух Конан Дойля и Диккенса. Иногда в библиотеку спускалась Тая и, как большая красивая бабочка, лишала наше собрание последних земных привилегий! Тая обладала немалым актёрским темпераментом. Она брала в руки книгу и начинала по ролям вычитывать текст. В такие минуты будущие Веласкесы и Честертоны замирали от восторга и сидели не шелохнувшись, пока чтица, выдохнув усталость, не откладывала книгу в сторону.
По воскресным дням с первым утренним автобусом мы отправлялись всей компанией в Аликанте. Из Аликанте, заранее подгадав электрички, – в Мадрид. Нашей целью был музей Прадо. И хотя свободное время в столице исчислялось тремя-четырьмя часами (вернуться домой следовало засветло), мы успевали пробежать по нескольким музейным залам и даже задержаться в одном из них минут на двадцать, чтобы обстоятельно поговорить о живописи. Путешествия в Мадрид, такие далёкие и недоступные прежде, пришлись по вкусу моим сорванцам. Каждую минуту, проведённую в музее, мальчики ценили не меньше, чем найденную в море жемчужину.
Транслируя уроки отца и подкрашивая их личными переживаниями, я учил ребят видеть красоту живописи Веласкеса, понимать глубину тона картин Сурбарана, Гойи, Мурильо. Однажды мы специально приехали в столицу, чтобы поговорить о «Гернике». Скажу честно, меня волновала мысль: воспримут ли юные рыбари кубизм великого новатора Пикассо так, как это случилось со мной?
Пока мальчики протискивались сквозь плотный ряд посетителей, столпившихся у заградительного парапета, я отошёл в сторону и стал наблюдать. Зря волновался! В отличие от взрослых, созерцающих живопись великого Пабло с выражением надменного удовольствия, мордашки детей стыли от ужаса и превращались, да простит читатель жёсткое сравнение, в белые посмертные маски. Думаю, о таком восприятии «Герники» Пикассо мог только мечтать.

8. НЕУЖЕЛИ ОН?..
Одним из четверых пацанов был мальчик по имени Гарсиа. Его манера держаться, торопливый сбивчивый речитатив казались мне странным образом знакомыми и вызывали каскад воспоминаний, так или иначе связанных с отцом. Например, Гарсия берётся за ручку двери. И тотчас в памяти оживает фрагмент прожитой жизни: поздний вечер, мне не спится. Отец подходит и кладёт ладонь на хромированную перекладину кровати у изголовья. «Пора спать, сынок», – говорит он тихо, поправляя на моей груди скомканное одеяло…
Подобные рефлексии казались случайными, я не придавал им значения. Однако случай возбудил во мне внимание особого рода.
Мы беседовали с Гарсиа о планах на будущее. С печалью в голосе он сообщал, что отец недоволен нашими занятиями, считает их пустой тратой времени и думает определить сына на промысел. Говорит: «Пора и честь знать. Случись со мной беда, тебе кормить мать и брата». При этом Гарсиа вздохнул и, забавно перещёлкнув пальцами, произнёс: «Краб-карраб!»
Его прибаутка «Краб-карраб» обожгла моё сознание, как рыбацкая серная спичка. Пресвятая Дева Мария, он сказал: «Краб-карраб!» Так любил говаривать мой отец, когда что-то огорчало его или путало мысли. «Краб-карраб…» Никогда и ни от кого другого я не слышал подобного восклицания. Это было «родимое пятно» отца, его верный отличительный признак.
Я поспешно распрощался с Гарсиа, проводил мальчика до двери и заперся в кабинете. Необходимо было всё хорошенько осмыслить. «Не может быть! Не может…» – повторял я, приходя в трепет от собственного предположения. Сбросив с рабочего стола газеты – не до новостей! – я положил перед собой чистый лист писчей бумаги и принялся выпутывать «роковые» свидетельства из собственной биографии.
Так… Отец родился в сорок пятом году, восьмого мая, в день окончания войны. Сейчас – пятьдесят четвёртый год. Значит, отцу было бы сейчас… Почему «было»? Время не может происходить дважды. Значит, моему отцу в этом году исполняется девять лет. Столько же стукнуло Гарсиа в прошлое воскресенье. По этому случаю мы впятером ели в электричке шоколадное мороженое! Ели три дня назад. Сегодня одиннадцатое мая. Стало быть, мы ели мороженое восьмого мая… в день рождения отца.
Я вздрогнул от невероятной мысли: моего отца тоже звали Гарсиа. Неужели этот мальчуган мой… отец?! Нет-нет, всё следует тщательно перепроверить. Каких только не бывает совпадений!

9. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОН
Я стал незаметно наблюдать Гарсиа, хотя в конспирации не было никакого смысла – кто в такое поверит? Однако дотошные наблюдения лишь подтвердили ещё один невероятный факт моей и без того невероятной биографии: этот мальчуган действительно мой будущий отец. Поистине краб-карраб! И кто в таком случае ты, старина Огюст, если человеку, назначенному быть твоим родителем, три дня назад исполнилось девять лет?..
 Налицо забавная и одновременно жестокая головоломка: мои уроки основаны на воспоминаниях об уроках отца, в то же время, уроки отца – это продолжение моих уроков, данных ему в молодости! Как в таком случае определить, что первей – яйцо или курица?..
 * * *
Под разными предлогами я просил Гарсиа задержаться по окончании занятий. С одной стороны, представлялась дополнительная возможность без свидетелей понаблюдать за ним. С другой – мне просто нравились его живые ответы и необычный, в чём-то даже парадоксальный склад ума. Порой к нам присоединялась Тая, и втроём мы незаметно заводили разговоры за полночь. Простота и житейская доверительность рыбацкого семейного уклада избавляли мальчика от родительского нагоняя по поводу поздних возвращений.
Отец Гарсиа, почтенный рыбарь Алонсо (мой дед!), был человек хмурого и крутого нрава. Подолгу дрейфовал в море и воспитанием сына практически не занимался. Супруга Алонсо (мать Гарсиа и моя любимая бабушка Аделина), напротив, отличалась живым и весёлым темпераментом. Одна, без помощи мужа, вечного пловца за рыбацким счастьем, она вырастила двух сыновей, Гарсиа и Борхеса. Младший, Борхес, оказался неважным рыбаком. Когда ему исполнилось двадцать два года, он оформил второй гражданский паспорт, записался в добровольцы US Army и через два года (восьмого октября семидесятого года) погиб во Вьетнаме. Гарсиа целый месяц прятал от матери похоронку. Но шила в мешке не утаишь.
Как-то, уже по смерти деда Алонсо, мой будущий отец ушёл в море. И надо же случиться: в Сан-Педро приехала американская делегация. В присутствии городского собрания бабушке Аделине вручили посмертный наградной лист на Борхеса и медаль «За службу во Вьетнаме» с пометкой «вручить родственникам унтер-офицера 1-го класса Борхеса (и т. д.) в знак отличия за героизм, проявленный им при защите интересов USA в южной акватории азиатского континента».
Аделина плакала на все лады, даже ссутулилась от горя. Когда же через полгода приспело время родиться мне, её будущему любимому внуку, бабушка Ада оттаяла, распрямилась и, к великой радости домочадцев, ожила.
* * *
Читатель наверняка заметил подвох в изложении. Автор пишет, что Огюст появился на свет через полгода после смерти Борхеса. Тем самым он незаметно перенаправляет сюжетную линию в то первое (будущее) время, о котором читатель наверняка уже не помнит. Да-а, сочинителю не позавидуешь, носить ветхие одежды старика и одновременно попискивать в младенческой колыбели сложно! Ведь он уверял читателя, что время дважды не повторяется!
С одной стороны, стрелка часов, переступив смерь Борхеса, «беззаботно» отправилась дальше к дате рождения Огюста. С другой стороны, повествование только подступает к печальному событию в семье Гарсиа. И оба действия совершаются (по крайней мере, описываются) независимо друг от друга. Как так?.. Однако не будем забывать – перед нами фэнтези!
И ещё. Припомним замысловатые разводы нефтепродуктов в лужах после дождя: два вещества сосуществуют, не поглощая и не растворяясь друг в друге. Что мешает нам представить одновременное сосуществование двух разных времён как двух параллельных реальностей? На языке Евангелия этот принцип звучит так: «нераздельно и неслиянно». Если такова Божественная сущность, почему не может быть столь же сущностно и Его творение?

10. ОХОТА К ПЕРЕМЕНЕ МЕСТ
Наши встречи с Гарсиа прервала печальная весть: рыбарь Алонсо не вернулся из плавания. Юноша сообщил, что должен занять место отца и кормить семью. С его уходом занятия раз от раза становились короче, скучнее, а вскоре и вовсе прекратились. Я вновь обрёл личную свободу и задумался над вопросом: «Что делать?»
– Посмотри мир, – предложила Тая, – говорят, это способствует.
– Верно, – ухмыльнулся я, – погляжу, как в чужих землях время ходит!
– Дед, ты меня пугаешь! – сухо улыбнулась внучка.
«Странная улыбка, – подумал я и поспешил в кабинет, – уф-ф, что со мной?» Вспомнилось внезапное молчание Катрин, как только я заводил речь о времени и странном стечении обстоятельств. И сейчас, когда я наблюдал улыбку Таи, мне почудилось, что таинственный распорядитель вновь постучался в мою жизнь. Постучался? Нет, подобные персонажи входят без стука.
Утром следующего дня я отправился по делам в Аликанте и, возвращаясь, попросил остановить автобус в Ла Мате, пригороде Торревьехи. Время было дневное, безлюдное. Присев за столик одного из приморских ресторанчиков, я заказал кофе и пару сэндвичей. Огляделся. Внимание привлёк плечистый мужчина примерно моих лет с крупной окладистой бородой. Он сидел за соседним столиком и читал книгу, поднимая голову и напряжённо размышляя над каждой прочитанной страницей. Одет он был в рубаху-вышиванку, так, кажется, называется эта национальная одежда славян, и синие атласные шаровары с широкими золотыми лампасами. Шаровары были аккуратно заправлены в чёрные яловые сапоги. Мужчина поймал мой любопытный взгляд, улыбнулся и наклоном головы выразил приветствие.
– Ола! – ответил я.
Мой будущий собеседник отложил книгу.
– День добрый, сеньор, – начал я, – разрешите представиться: Огюст Родригес Гарсиа.
Мужчина ответил:
– И;лий Воропаев, русский церковный художник.
– Разве России нужны церковные художники? – я немало удивился его ответу. – Недавно я читал передовицу в «El Mundo», так там сказано, что сеньор Хрущёв распорядился уничтожить все христианские памятники и показать по телевизору последнего попа!
– Вы правы, в эсэсэрии моя профессия, увы, не требуется. Я связан с храмом Трёх святителей на улице Петель.
– Это, кажется, в Париже? – спросил я, услышав название знакомой улицы.
– Да, в Париже. Ещё я веду реставрационные работы в Соборе Александра Невского, там же, неподалёку.
– Интересно, – произнёс я, – впервые говорю с живым художником!
– А я с живым…
– Просто человеком!
Мы рассмеялись. Илий пересел за мой столик и заказал два пива. Беседа затеялась.
Через полчаса я уже знал, что в двадцать втором году вместе с семьёй и стареющими родителями Илий эмигрировал из советской России на знаменитом «Философском пароходе». Оказавшись в Германии, он с группой соотечественников перебрался во Францию.
– Какая была компания! – Илий расправил руки, будто хотел обнять небо. – Представьте, Огюст, с того памятного дня прошло тридцать четыре, даже страшно сказать, целых тридцать четыре года!..
– Когда это было?
– О, это был великий день – сошлись две непримиримые противоположности: величие слабых и низость сильных! Случилось это 29 сентября 1922 года. «Oberburgermeister Haken», кстати, весьма приличная мореходная посудина, выкрал нас из Петрограда и отправил на выселки в Европу! Ха-ха! Не имея повода уничтожить, комиссары решили нас унизить. Представителей ненавистной им интеллигенции они согнали на пристань, как скот. Вокруг меня сутулились с чемоданчиками и саквояжами лучшие российские умы! Помню глаза конвоиров – тупые, наглые, брезгливые! Они ржали и пялились друг на друга поверх толпы русских гениев. Я смотрел и думал: какую страну они построят? Сожрут от злости друг друга разве что.
Илий встал и в волнении продолжил:
– Мы долго плыли в молчании, а потом все как-то разом заговорили.
Он улыбнулся.
– Знайте, Огюст, гений – он и на плахе гений! Бердяев, Франк, Ильин... Господи, какая была компания! Они говорят, а я слушаю и удивляюсь: ни слова упрёка! Выгнали как собак: лишили гражданства... А они смотрят в сторону России и улыбаются. Не под силу окаянным комиссарам оказалась высокая нота! Не помню кто, кажется, Ильин процитировал вслух дифирамб Троцкого: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».
– Так и сказал, бесо;в нетерпеливец, – рассмеялся Илий – «терпеть невозможно». Видать, идея мировой революции прожгла его классовое терпение до са;мого неприличия! Милейший Огюст, вот такие люди сошлись на палубе «Обер-бургомистра Хакена».
– Да, – вздохнул я, – сколько людей, столько судеб. А скажите, Россия, она какая? Мой отец как-то побывал в Одессе с траулером. Правда, дальше пристани ему ходить не случилось, но дух южных славян – говорю с его слов – он почувствовал. По возвращении отец купил томик Пушкина в переводе и стал читать между вахтами. Такая история.
– Русские говорят: «Пушкин – наше всё». Верно говорят. Я сам замечал: время идёт, а Пушкин всё тот же, сидит себе на болдинском крылечке да посмеивается, будто каждого человека из его собственной жизни выманить хочет.
– Это как?
– А так. Перечитываешь Александра Сергеича и всякий раз думаешь: вот оно что! Раньше не замечал. Возвращаешься умом назад, ищешь ошибочку, мол, с какого такого места жизнь по кривой дорожке покатилась? Вот он какой, этот Пушкин, – беда!
Илий улыбнулся, заказал ещё пива и вдруг предложил:
– Слушайте, Огюст, задумал я в России побывать, землицы родной коснуться. Едемте вместе, а?
– В Россию?! А как же железный занавес и всё такое?
– Поверьте, я всё узнал! У них появилась новая организация «Интурист». Плати деньги, бери путёвку и поезжай! Сервис – м-м-м-ц-ца! – Илий послал в Россию воздушный поцелуй. – Правда, говорят, все дни расписаны заранее, туристов водят по России, как стадо баранов, не режут, но стригут и всё время пересчитывают! Другой возможности побывать в СССР нет.
– А зачем едете вы, Илий? Коснуться родной земли – это я понимаю. А ещё зачем?
– Зачем? Есть одна идея, – Илий сдвинул брови, – отец обучил меня искусству древней византийской фрески…
– Я что-то слышал об этом.
– Так вот. Благодаря его урокам я являюсь, пожалуй, единственным иконописцем, кто реально что-то знает об этом. Здесь, на Западе, фреска не нужна. Тут пишут маслом, чувственно и нецерковно. А в России, я слышал, вновь заинтересовались древним письмом, даже альбомы издают – Рублёв, Дионисий, может, слышали?
– Признаться, нет.
– Так вот я подумал, грешным делом, может, и до храма когда-нибудь дойдёт дело.
– Вы же слышали про «последнего попа».
– Слыхал. Ну и что? Бог вечен, а Хрущ конечен!
– Я понял, вы хотите…
– Вернуть в Россию фреску, вот что я хочу. Обучить русских художников технике древних – писать по сырому известковому левкасу. И пусть себе Лениных рисуют. Рано или поздно вернутся люди в храм, посмотрят на обшарпанные стены и скажут художникам: «Нарисуйте нам Бога!» Тут-то мои уроки и пригодятся!
– Фантазёр вы, Илий, а может, пророк.
– Ну что, едем?
– Пожалуй!


11. РОССИЙСКАЯ НАТАША
Необыкновенное путешествие в советскую Россию длилось две недели, но пролетело как один насыщенный впечатлениями зимний день. Январь 1956 года выдался снежным и солнечным. Мы, привыкшие к зимней отметке термометра плюс двадцать, смотрели на русский снегопад как на библейскую манну небесную! «Это для вас такая хорошая погода! – говорила весёлая и очень симпатичная гид-переводчик Наташа. – Как только вы покинете СССР, тут такое начнётся!»
– Что начнётся? – переспрашивал девушку один въедливый каталонец (по мнению Илия, приставленный к нашей испанской группе советский комитетчик).
– Как что?.. – тушевалась Наташа.
– Ну, в каком смысле начнётся? – не унимался тот.
– В смысле погоды, конечно… – отвечала Наташа, пряча подступившие слёзы.
– Тогда понятно. Так и говорите – в смысле погоды.
Бедная Натали! В тот день до самого вечера она не могла прийти в себя, говорила тихо, почти шёпотом и под вечер, проводив нас в гостиницу, не осталась на обычное чаепитие с разговорами, но сказалась усталой, простилась до будущего дня и поспешила уйти.
 * * *
«Интурист» отработал визит группы «Turistas espa;oles» как хорошо отлаженный автомобильный мотор. Нам подавали автобус строго по минутам, отменно кормили и даже заботились о том, чтобы мы вовремя ложились спать, – в начале одиннадцатого администратор гостиницы обзванивал наши номера на предмет дознания, все ли на месте.
Посидеть по-дружески с советскими людьми так и не случилось. Наши желания поговорить через переводчика с кем-нибудь из простых строителей коммунизма не исполнялись. Зато руководство «Интуриста» каждый вечер организовывало встречи с передовиками производства, стахановцами и ещё бог знает с кем. Часами мы были вынуждены вести «задушевные» разговоры о преимуществах социалистической системы хозяйствования над анархией западного частного производства. Встречи заканчивались, когда мы, испанские патриоты, начинали «искренне» жалеть, что не родились в Советском Союзе и не пользуемся благами страны Советов – бесплатным образованием, бесплатной медициной, путёвками и прочими социальными льготами.
Наутро, остыв от очередного жаркого диспута, навязанного нам за вечерним коктейлем, мы возвращали умам спокойную рассудительность.
– Господа-товарищи, вам не кажется, что вчерашний передовик производства разительным образом смахивал на профессионального агитатора? – спрашивали мы друг друга и понимающе улыбались.
К сожалению, благородная идея Илия Воропаева так и не осуществилась. Кому только из персонала «Интуриста» не говорил он об искусстве фрески и об удивительной известковой технологии, сохранившей до наших дней памятники древнего искусства. Ответ был один и тот же: будущее за новыми технологиями. История – наука поучительная, но эстафетную палочку человеческих свершений несёт прогресс, зачем оглядываться?
В начале февраля мы с Илием вернулись в Аликанте. Действительно, как только самолёт перелетел границу СССР, погода в Москве испортилась, разыгрался «страшный русский муссон». Слушая по прилёту сводку погоды, мы с улыбкой вспоминали неосторожное (едва не ставшее политическим заявлением!) пророчество милой Наташи, гида-переводчика из «Интуриста».
По возвращении в Торревьеху Илий тотчас собрался в очередной круиз. На этот раз – по Средиземноморью. «Мне трудно подолгу не видеть древние росписи! – сказал он с улыбкой. – Может, поедем вместе, а?»
– А как же ваша работа в соборе Александра Невского?
– О, Огюст, не упрекайте меня в халатности! Процесс письма – всего лишь вершина айсберга. Его подводная часть – это долгий путь накопления. Помните, как ответил Тициан заказчику по поводу денег?
– Нет.
– Ну как же! Великий Вечеллио запросил огромную сумму за портрет, написанный им всего за двадцать минут. Заказчик возмутился: «За двадцать минут работы вы требуете такие деньги!» На что Тициан ответил: «Двадцать минут плюс вся жизнь». Понимаете?
Я улыбнулся. В самом деле, подумать о жизни на борту шикарного круизного лайнера за бокалом мохито, да ещё с таким провожатым, как Илий, казалось весьма заманчивой перспективой. И наверняка я бы согласился, если б не одно «деликатное» обстоятельство. Мою душу переполняло волнение о новой книге. Желание поделиться с читателем опытом прожитой жизни выжигало изнутри. Короткое путешествие в Россию, предпринятое в память об отце и его странной симпатии к этой загадочной северной стране, только подогрело моё нетерпение. А теперь книга, только книга!
Илий улетел в Стамбул взглянуть на Софию Константинопольскую. «Постоять под крышей мира», – как он описывал свои регулярные посещения этого великого византийского храма. А я продолжил работу над начатой рукописью.
Оглядывая всё, что со мной приключилось, я старался строго следовать законам жанра: экспозиция ; завязка ; развитие сюжета ; кульминация ; развязка ; эпилог. Но если по первым трём позициям я знал, о чём писать, и перо порхало над строкой, как отпущенная на волю птица, то перед кульминацией, развязкой и особенно эпилогом мой писательский «джет» буксовал в растерянности, поминутно восклицая: «Не иметь ни малейшего представления о кульминации собственной жизни в шестьдесят три года – это каково!» Я слушал его апокалиптические трели и думал: какой кошмар поджидает меня в будущем, если переселение во времени – лишь завязка в моей биографической драме…

12. ВИДЕНИЯ ТАИ
По возвращении в Сан-Педро первым делом я отправился повидать Гарсиа. «Он в море», – сухо ответила Аделина и поспешила закрыть дверь. Знала бы она, что разговаривает с любимым внуком! Немного постаревшим, правда, но где, спрашивается, голос крови! Чуть позже я узнал, что Гарсиа подписал контракт с крупной рыболовецкой кампанией «Garcimar» и на полгода ушёл в плавание к берегам Австралии.
За обедом Тая заявила:
– Дед, отправь меня замуж! Я одна не справляюсь. Мне уже двадцать два, как ты помнишь.
– Двадцать два?.. – удивился я. – Прости, совсем потерял счёт времени. Стоит попасть в Россию, время перестаёт подчиняться какой-либо логике.
Тая нахмурилась.
– Я слышу по ночам странные звуки. Два женских голоса разговаривают между собой. Иду на звук, выхожу к морю и вижу: две чайки о чём-то курлычут друг другу. А бывает по-другому. На дальней кромке залива присели на камни две женские фигуры. Их разговор бежит по воде, будто существует сам по себе. Я никогда не слышала голос бабушки, да и мамин в общем-то не помню, но знаю – это они. Дед, может, я схожу с ума?
– Милая моя девочка! – упоминание о Катрин и Марии растрогало меня. – Я задумал книгу. Господь создал мир, чтобы наделить этот мир любовью. Прочее Ему безразлично. Быть может, моя писанина окажется никому не нужной. «Причём тут любовь? – скажут люди. – Всё проще!» Однако опыт прожитой жизни подсказывает мне: любовь – единственное, что следует передавать, как эстафетную палочку, от человека к человеку. Поэтому отныне я запираюсь дома, пишу книгу и выхожу в город только за тем, чтобы найти тебе наилучшего жениха!
– Дед, ты прелесть! – воскликнула Тая. – Слушай! Пока ты подыскиваешь жениха, отпусти меня учиться. Мне пора становиться самостоятельной леди.
– Леди? – улыбнулся я. – А ты знаешь, что слово «леди» на староанглийском диалекте означает «та, которая месит хлеб»?
– Так и есть, мне пора замесить собственный каравай!
– А как же замужество?..
– А ну его! У меня есть ты и наш дом, и нам хорошо, правда?
– Ты шутишь?
– И да, и нет.
– Что ж, поезжай!

13. ТАИСИЯ ВЕЛИКОЛЕПНАЯ
Тая вернулась через три недели. Она «благополучно» завалила экзамены в Лондонский университет искусств, но, несмотря на это, была весела и чарующе беззаботна.
– Дед, мы снова вместе, какое счастье! – декламировала она на все лады, расхаживая по дому в сопровождении Розиты, шестнадцатилетней внучки почившей Беренгарии.
Несмотря на разницу в возрасте, Розита была для Таи не только горничной, но заботливой и понимающей подругой.
– Дед, ты нашёл мне жениха? – Таисия потешно сдвинула брови и уставилась на меня строгим немигающим взглядом.
– Радость моя! – улыбнулся я в ответ. – С того дня, как ты уехала, я ни разу не вышел на улицу.
– Я так и знала. – Девушка сверкнула глазами. – Ты обманул меня!
Она хотела прибавить ещё что-то к сказанному, но, не удержав строгой мины, обняла испуганную Розиту и расхохоталась.
Тая оказалась великой умницей. Понимая мою озабоченность написанием книги, она полностью освободила меня от докучливых житейских дел. Но главное, наш дом вновь наполнился пленительным шарканьем детских ботиночек, звонкими криками и всплесками подростковой радости.
К педагогической деятельности Таисия приступила в один из воскресных дней. Прогуливаясь вдоль набережной в сопровождении двух знакомых ребятишек, она стала нарочито громко рассказывать им весёлые истории и исторические небылицы. Воскресное утро – подростковое время в нашем городе. Кто-то из пробегавших мимо детей переходил на шаг и с интересом прислушиваться к словам весёлой тёти, кто-то от нечего делать просто пристраивался сзади. Короче говоря, к концу прогулки Тая, как рыба на мелководье, изрядно «нагуляла бока» – внушительный хоровод благодарных слушателей окружал её.
Прогулкой дело не закончилось. Таисия пригласила детей в дом, усадила за стол и целых полчаса с шутками и прибаутками поила всю компанию лимонадом и кормила бутербродами. Отдав дань гостеприимству, она приступила к главному – разговору об искусстве, о послушании родителям и о любви друг к другу.
Через два часа притихшие дети неохотно покидали наш дом. Я видел, как, переполненные восторгом и горечью предстоящего ожидания (следующее воскресенье будет так нескоро!), они разбредались по соседним улицам. Когда последний сан-педровский сорванец исчез из вида, я с удивлением воскликнул:
– Тая, что ты с ними сделала?
– Ничего особенного, просто они такие. Вот и всё!
Поначалу горожане смотрели на явление барышни-проповедницы с недоверчивостью и усмешкой, мол, нашлась нескромница! Но постепенно город «оттаял», Таисию стали специально поджидать – ну какой воскресный день без милой барышни! Дети беспрекословно выпивали свои стаканы с молоком и, «догрызая» на бегу утреннюю порцию печенья, устремлялись на улицу, чтобы в хвосте ребятишек, сопровождавших тётю Таю, занять место «поближе к голове».
В воскресные дни наш дом походил на «малолетний оперный муравейник». Во все прочие дни в залах и многочисленных переходах царствовала пристойная творческая тишина. Я работал в кабинете, Тая что-то читала или отправлялась с Розитой на рынок.
Как-то за завтраком она спросила меня:
– Дед, не прогуляться ли нам сегодня к бабушке Катрин?
Вопрос не удивил меня. Катрин присутствовала в наших мыслях постоянно. Я рассказывал внучке, как мы с «маленькой мамой Марией» бродили по берегу в надежде услышать, а если повезёт, увидеть Катрин. Предложение Таи означало одно: нам следует одеться потеплей, выйти на набережную и идти вдоль кромки берега, пока не закончится город. Когда же песчаную отмель сменят каменистые прибрежные пороги, выбрать подходящее место у воды, развести костёр и жарить дорадо, замаринованное Розитой. И ждать, когда восхитительная Катрин обнаружит своё присутствие.
Мы остановились среди камней в крайне странном месте. С одной стороны, оно казалось мне знакомым, с другой – неприветливым и даже опасным. Никогда прежде мы тут не останавливались. Я хотел идти дальше, но Тая убедила меня расположиться именно здесь.
Мы развели костёр и принялись праздновать наше «сакральное» одиночество. Вдруг Тая указала мне на стаю чаек, вьющуюся в море вокруг странного белого облака.
– Дед, что это?.. – она вопросительно поглядела на меня.
– Мои очки…
– Да вот они, – внучка подала очешник.
Я поглядел в четыре глаза и обмер. На рейде, бросив якорь в полумили от берега, стояла «Viejo due;o». Появление яхты не на шутку озадачило меня, ведь каждая наша встреча знаменовала очередной, мягко говоря, сюрприз в биографии. Я обернулся и посмотрел на Таю – ещё одну потерю мне не пережить, три тысячи жареных черепах!
Быть может, яхта – мираж. Надо просто отвернуться и некоторое время не глядеть в море. Наверняка мираж исчезнет! Я опустил голову и принялся за костёр.
– Дед, они плывут к нам!
Действительно, спущенная на воду шлюпка приближалась к берегу. Судя по очертаниям фигур, в шлюпке сидели трое – два великана, в которых нетрудно было узнать Филиппа и Вассу, и с ними человек невысокого роста в белом морском офицерском кителе – безусловно, капитан. Вот так встреча…

14. ВИДЕНИЕ
Наблюдая, как шлюпка лавирует между прибрежными гранитами и пытается пришвартоваться к берегу, я обомлел: «А ведь мы с Таей пируем на том самом месте, где я встретил Сандро! Что ж, удивляться нечему – в этой географической точке может быть всё что угодно». Собравшись с духом, я встал и, опираясь на трость (подарок Таи по возвращении из Лондона), зашагал к воде.
– Господин Огюст, какая встреча! – воскликнул капитан, выпрыгивая из шлюпки.
Его резвый (явно не по годам) прыжок через борт привёл меня в замешательство. «Какого чёрта!» – мысленно вскипел я. Но вместо гримасы ожесточения моё лицо осветила дружеская улыбка.
– Ах, капитан, три тысячи…
– Жареных черепах!
– Вот-вот, три тысячи жареных черепах, капитан. Как замечательно видеть вас здесь!..
– Да-да, сеньор Огюст, именно здесь нам увидеться самое место! – ответил капитан, указывая на граниты.
– Но я не вызывал вас.
– Верно, господин Огюст, не вызывали. Мы приплыли, так сказать, по зову долга. Вот ведь какое дело, – кэп нахмурился, – вас ищет Сандро…
– Сандро?.. – я невольно оглянулся на Таю.
– Дед, что им надо? – отозвалась девушка.
– Нет-нет, милая, ничего, – я снова повернулся к капитану, – говорите.
Кэп подхватил меня под локоть и увлёк в сторону.
– Вот какое дело, господин Огюст. Как вы понимаете, все мы существуем не просто так. У каждого своё назначение. У одних – титульное, у других – причастное…
– И что?
– Пожалуйста, не торопите меня! – взмолился кэп. – Сейчас я всё объясню.
Он опёрся рукой о покатую спину валуна. Именно под этим валуном сидел калека много лет назад.
– Так вот. Сандро – весьма титульный игрок в нашем с вами, как говорил старик, «спектакле на водах». Его смерть, в которой вы изволили принять участие, изменила смысл происходящего. По прежнему уговору спектакль замышлялся как безобидная игра воображения, этакая хитроумная прогулка ума…
– Безобидная, говорите?! – возмутился я. – Значит, смерть Катрин, дона Гомеса, мадам Риарио, Мари, Алдьберто и сотен других ни в чём не повинных людей ничего не значит? Как смеете вы, капитан, объявлять факт человеческой гибели хитроумной прогулкой?!
– Э-э, хозяин, – кэп поморщился, – Сандро был вашим, по-церковному говоря, ангелом-хранителем. И пока он был жив, за вами сохранялась роль пришельца, способного перемещаться во времени. Однако с физической смертью Сандро вы потеряли эту способность и теперь навсегда останетесь в… Ну, в общем, останетесь там, где остались!
Чувствовалось, что капитан не доволен своей внезапной откровенностью.
– Дед, что он говорит? – испуганно пролепетала Тая за моей спиной.
Голос внучки прозвучал как набат.
– Вот что! – я почувствовал, как сжимаются мои кулаки. – Плевал я на вашего Сандро и на всё, что вы наболтали о нём. Или кончайте этот спектакль на водах – убейте меня на глазах девушки, – или убирайтесь прочь вместе с вашим безликим хозяином! И точка, три тысячи жареных черепах.
На мгновения мы с капитаном застыли против друг друга.
– Ну вот! – шлепком ладони кэп приветствовал разделяющий нас валун. – Наконец слышу голос не мальчика, но мужа! Верно говорят: кто старое помянет, тому тонуть на рассвете! – хохотнул он и, огибая граниты, зашагал к шлюпке.
Громыхнули уключины, послышались всплески вёсельных погружений, и лодка отчалила от берега. Опершись на плечо Филиппа, капитан помахал мне рукой. «Дружеский» жест призрака в белом капитанском кителе произвёл на меня ужасное впечатление. Господь сладчайший! Тая оказалась невольным свидетелем моей тайны. Я принялся судорожно искать слова, которые хоть как-то могли объяснить эту странную встречу. Однако…
Девушка казалась совершенно спокойной. Она собирала намытые волной пальмовые коряжки и ловко складывала из них оголовок будущего костра.
– Таюшка, я сейчас всё объясню, – с опаской поглядывая в сторону моря, произнёс я.
– Ну вот ещё! – она рассмеялась. – С костром справлюсь сама. Разве я не твоя ученица?
– Я не о костре. Этот капитан мой товарищ. Иногда мы встречаемся, приветствуем друг другу, шутим…
– Какой капитан? – Тая прекратила складывать полешки и, присев на валунок, с удивлением посмотрела на меня.
– Как какой? Тот, с которым я только что разговаривал…
– Дед, не морочь голову. Ни с кем ты не разговаривал, лучше помоги. К нам скоро явится Катрин!
Слова Таи заставили меня вспомнить утро, когда я проснулся владельцем «Viejo due;o» и узнал о том не из судовых документов, но ориентируясь по изменившемуся ко мне отношению корабельной команды. Так случилось и сейчас. Реакция Таи определённо указывала: я оказался во власти видения, и на деле ничего не было! Ни капитана, ни Сандро, ни «Viejo due;o», ни самой Таи, выходит, тоже…
Вскоре явилась Катрин. Всякий раз она являлась внезапно, как бы случайно и в новом неожиданном образе. На этот раз её присутствие первой обнаружила Тая. Желая зачерпнуть воды, чтобы залить догорающие угли, девушка перегнулась через прибрежный валун и долго не выпрямляла тело. Сквозь мерный шелест волн я услышал:
– Ба-а, ты сегодня такая красивая! Твоя красота смущает меня. Я начинаю думать о себе. Мне хочется быть похожей на тебя, но как? Я не нахожу для этого ни малейшего повода!
– Сердце моё, – отвечала Катрин, – я лишь твоё отражение. Единственное, что нас отличает друг от друга, – любовь к Огюсту. Ты любишь его как милого деда, я же – как смысл собственной жизни.
По мелководью бродила мелкая рябь, появлялись и исчезали белые барашки. Тая обернулась ко мне.
– Да вот же она!
И правда, в блуждающих на воде бликах солнца мне почудилась мерцающая Катрин. Она находилась в непрерывном движении и была похожа на танцовщицу, исполняющую огненный фламенко.
– Здравствуй, Катрин, – прошептал я.
Волна ответила мне, но подступающий вечерний бриз стёр драгоценный звук с мелководья.
– Дед, пора собираться.
– Да, милая, здесь хорошо, но нам пора! – ответил я, вглядываясь в расщелину между прибрежных камней, где сидел и удил рыбу фантастический Сандро. Где он так и остался удильщиком моей судьбы – широкоплечий уродец…

15. МАТТЯ
Шли годы. Гарсиа тралил рыбу на дальних берегах, периодичность наших встреч исчислялась годами. Всякий раз после долгой разлуки я наблюдал в нём новые строгие черты, накопленные опытом преодоления. На смену юношеской торопливой восторженности пришли обстоятельность и рассудительность.
Последнее семимесячное плавание рыболовецкого траулера «Блаженный Августин», на котором служил Гарсиа, стало событием в жизни Сан-Педро. Курс судна пролегал вдоль западного побережья Тихого океана. Его передвижение тщательно отслеживалось городскими навигационными службами, поэтому о дне возвращения было известно заранее. Помню, как высыпали на набережную горожане, лишь только белые мачты «Августина» привиделись над горизонтом.
Красавец-траулер торжественно вошёл в бухту, изящно пришвартовался, и через пару минут команда в полном составе по перекинутым трапам сошла на берег. Что тут началось! Горожане тискали моряков в объятьях, срывали с голов просоленные береты на сувениры! Запомнился момент встречи Гарсиа с матерью. Разглядев в толпе моряков любимого сына, Аделина помчалась со всех ног. Не добежав до Гарсиа метра полтора, она подпрыгнула и, пролетев в воздухе оставшееся расстояние, повисла на его могучей груди. Она висела и подвывала на все лады, выплакивая долгие семь месяцев материнской тревоги и истомившего её сердечного беспокойства.
Вечером того же дня, успокоив мать лаской и подарками, Гарсиа постучался в наш дом. На беседу он пришёл с чайным чемоданчиком:
– Вот, приобрёл в городе Иокогама. Три дня стояли на рейде. Кэп оформлял лицензию, а нас отпустил на берег. Понятное дело, все тут же напились. А мне пить неохота, хожу по городу, наблюдаю. С виду японцы худые и маленькие, но плотные, как молодые дорадо. К примеру, плывёт японочка вдоль торговых рядов, спинкой покачивает, будто серебрится в волнах, – я млею, три тысячи жареных черепах!
Гарсиа разлил по чашкам приготовленный из чайных листьев напиток.
– Зашёл в ресторанчик, не поверите, как в театр попал. Гляжу: дворик, вроде нашего патио. Сад камней. Проложены дорожки, текут ручейки. Поверх ручейков переброшены мостки из пеньков и вязаного тростника. Красиво – будто ангелы строили! Дорожки ведут к чайным домикам. Ну, я и пошёл. Вхожу. Встречает японка, усаживает на ковёр, подаёт в горшочке чай и лопочет с улыбкой: «Маття». Пробую – экая гадость! Поначалу меня чуть не вывернуло. А потом глоток за глотком всё выпил. Даже понравилось! Тычу пальцем в чашку, мол, ещё. Она улыбается и подаёт новую порцию маття в новой фарфоровой чашечке.
 Так Гарсиа познакомился с премудростями неторопливого церемониального чаепития и стал поклонником странного зелёного чая маття. Товарищи смеялись над ним: «Ты забыл вкус рома! Жидок чай перед напитком старого Флинта!» В ответ Гарсиа поглаживал ладонью чемоданчик и улыбался:
– Не-е, парни, рому до зелёного чая маття, как до Луны!
При этом он поднимал глаза к небу и указывал своим подвыпившим собеседникам на какую-нибудь весьма отдалённую точку на небосводе.
– Видите?
– Что? – спрашивали друзья.
– Маття – это мудрость неба, а ром – сила бури. Они разные, одно не заменит другое. Теперь понятно?
– За твою мудрость, Гарсиа! – хохотал боцман Рэфа, разливая по кубкам ром из фирменного шотландского бочонка.
И матросы смачно пили за здоровье товарища, который запросто умел говорить непонятные вещи. С того дня кличка «Мудрец» закрепилась за молодым тральщиком. В какой бы порт ни заходил корабль, матросы вели Мудреца в ближайший кабак и сидели там до полуночи, слушая его непонятные байки. А Гарсиа попивал зелёный маття и говорил, говорил... Он знал, что глубоко за полночь ему придется швартовать пьяную компанию к борту родного траулера.
 Семь лет Гарсиа странствовал по миру, бывал во многих переделках. Даже моей необычной судьбы (если перевести житейское лихо в парусиновые лиги ) не хватит покрыть географию всех его приключений.

16. ЗАКОН НЬЮТОНА, ИЛИ ГАГАРИН ИЗ САН-ПЕДРО
Книга подходит к концу. Подходит к завершению жизнь, не разгаданная мною. В юности я был неистовым наблюдателем – этакий любознательный Шерлок! – годам к тридцати под прессом житейского лиха переквалифицировался в аналитика, весьма никудышного, кстати. Когда же пришла старость, вновь обратился к наблюдениям в надежде на то, что жизнь сама подскажет смысл пути, пройденного наугад.
К примеру, первый закон Ньютона гласит: «Замкнутая система остаётся в равновесии, если на всякое действие внутри системы находится противодействие, равное по силе совершаемому действию и противоположное ему по направлению».
Закон Ньютона – это закон жизни. Многое в истории моего перемещения во времени становится понятным, если вспомнить, что двенадцатого апреля 1961 года, СССР запустил в космос первую ракету с человеком на борту. Старт русской ракеты нарушил равновесие земных начал. Возникла новая координата, обращённая в будущее, ведь космос – это наше общее будущее. Уравновесить взлёт в будущее может только падение в прошлое. Значит, то, что произошло со мной двенадцатого апреля 1991 года, явилось релятивистской компенсацией взлёта русской ракеты!
– Вот как? – слышу возглас сеньора Пабло. – Огюст, ты не забыл уроки Bachillerato!
– Жизнь – вот истинный Bachillerato, – отвечаю я, увлечённый собственной мыслью.
В ответ сеньор Пабло хватает мел и чертит на доске релятивистскую формулу Эйнштейна: «E=mc2».
– Ты мыслишь невероятно! – смеётся он. – Но в твоих рассуждениях есть ошибка: одно событие датируется 1961 годом, а другое – 1991-м. Что скажешь?
Отвечаю:
– Ошибки нет. Согласно теории относительности, значение времени может флуктуировать в обе стороны в зависимости от скорости движения и прочих обстоятельств. Когда же речь заходит о скорости мысли, даты и вовсе становятся относительными.
– Довольно, Огюст! – молит учитель. – Из сказанного я делаю вывод: твою судьбу изменил не таинственный рок, но сила диалектики!
– Диалектики?! – слова учителя обескураживают меня. – Тогда ответьте, сеньор Пабло: почему у просвещённой диалектики такое смертоносное жало? Почему она оплачивает собственное торжество жизнями лучших из людей?
– Процесс требует издержек… – вздыхает учитель. – Великий грек Протагор утверждал: «Человек есть мера всех вещей».
– Мера всех вещей… – повторяю я, вдумываясь в смысл фразы знаменитого софиста. – Значит, оплёвывая друг друга или убивая на войне, мы забываем, что каждый из нас – смысл и конечная цель всех человеческих действий?
– Именно так. Расскажи об этом людям.
Вуаль, подобная облаку над «Viejo due;o», скрывает сеньора Пабло, а я думаю вслед: «С такими мыслями надо не заканчивать жизнь, но начинать» …

17. СИРТАКИ
1969 год. Пригород Торревьехи, небольшой ресторанчик в прибрежном районе Ла Мата. Двадцатое марта. Утро.
Я сижу за столиком в ожидании Гарсиа. Солнце едва поднялось над морем. Его косые лимонно-рыжие лучи пробиваются сквозь плотные заросли цветущих бугенвиллий. Ресторан пуст, если не считать пожилой пары, склонившейся над чашечками кофе в тени раскидистой садовой пальмы.
Два дня назад Гарсиа вернулся из очередного плавания и первым делом забежал ко мне.
– Сеньор Родригес! – выпалил он, без стука врываясь в кабинет (я прощал ему подобные шалости). – Мне нужно сказать вам что-то очень важное!
– Слушаю тебя.
– Нет-нет, не сейчас. Давайте встретимся послезавтра утром. Вот адрес, – он вручил мне записку. – Сможете?
– Ла Мата? – удивился я, с трудом разбирая каракули, похожие, скорее, на морские водоросли, чем на изящные испанские буквы. – Почему там? Это не близко.
– Очень надо именно там, сеньор Родригес! – взмолился Гарсиа. – Потом я всё объясню. Так будете?
– Ну конечно, дорогой Гарсиа, буду непременно.
Получив согласие, молодой человек попятился к двери и, махнув рукой, исчез, как видение. «Хм, – подумал я, возвращаясь к бумагам, – любопытно…»
* * *
Я рассеянно листал газету и не сразу заметил, как на пороге ресторана появился Гарсиа. Покачиваясь и по-флотски широко расставляя при ходьбе ноги, он ввёл в зал хрупкую невысокого роста барышню. Одета девушка была в платье серебристо-пепельного цвета, украшенное крупными малиновыми цветами.
Я перевёл взгляд на вошедших и невольно вздрогнул. Точно такое платье хранила в фамильном сундучке моя матушка. Несколько раз в году она доставала его. Перед тем как нарядить Тони для вечернего карнавала, мать бережно расправляла оборки и едва подогретым утюжком гладила оплечные проймы.
– Будь бережлива, – говорила она, передавая наряд Тони из рук в руки, – это платье помнит нашу с папой молодость!
Удивлённый столь разительным совпадением, я внимательно посмотрел на спутницу Гарсиа и… всё понял. Манерой держаться, чуть склонив голову набок, но главное, необычайно милыми чертами лица барышня разительно походила на мою покойную матушку в молодости. Фотографии того времени в огромном количестве хранились в наших фамильных фотоальбомах.
Через пару лет после венчания отец вернулся из путины с приобретением. Шёл обильный тунец, и все участники экспедиции неплохо заработали. На радостях отец купил крутой, как бы сейчас сказали, фотоаппарат «Leica» и так увлёкся фотографией, что добрую половину нашего маленького домика превратил в таинственную для меня, двухлетнего Огюста, фотолабораторию.
По характеру отец был максималистом. Если он за что-то брался, занятие на некоторое время становилось смыслом его жизни. Так было с рыболовством. Отважный мореплаватель избороздил за четырнадцать лет непрерывного рыбацкого лиха вдоль и поперёк все пять океанов, не пропустив ни одного сто;ящего улова ставриды, лосося или тунца. Когда же отцу в руки попалась профессиональная «фотоигрушка», он забросил промысел и с головой ушёл в фотографию. Звали, манили назад – как отрезало. Тогда-то он и наснимал матушку, радуясь и обучаясь фотоделу одновременно.
Как описать чувство, овладевшее мною в тот миг, ведь взглянув на барышню, я увидел одну из оживших фотографий…
Гарсиа и спутница направились ко мне. Я встал и хотел было произнести приветствие, но язык, онемевший от волнения, не был готов ко сколько-нибудь внятному общению. Гарсиа заметил моё замешательство и остановился чуть дальше, чем полагал этикет нашего с ним близкого знакомства.
– Это моя Монсеррат, – улыбнулся он, чуть подтолкнув вперёд девушку, смущённую не меньше моего.
– Монсеррат… – едва выговорил я, теряя последнее самообладание.
Господь праведный! Это же имя моей покойной матери! Как можно вынести подобное испытание? Помилосердствуй, Господи!..
Гарсиа заказал три кофе. Сдвинув крохотные столики, рассчитанные максимум на двоих, он усадил девушку, затем сел сам.
– Сеньор Родригес, – его голос зазвучал трепетно, – я потерял отца, как вы знаете. Мне было семь лет, когда вы приняли меня в группу искусства. После смерти родителя мы с вами были вынуждены расстаться, мне следовало кормить мать и брата. Четырнадцать лет я тралил тунца и практически не видел вас. Но все годы думал о вас с благодарностью и благоговением. Вы заменили мне отца. Пусть вас не было рядом, но вы были в моём сердце.
Гарсиа шмыгнул носом, пытаясь сосредоточиться. «Какой же он ещё мальчишка!» – подумал я, сглатывая подкативший к горлу ком.
– И сейчас я обращаюсь к вам как к родному отцу и прошу ваше благословение на венчание с Монсеррат. Мы любим друг друга, это очень серь-ёознн…
На последнем слове Гарсиа запнулся, а девушка, сидевшая до этого момента, не дыша, вдруг испуганно встрепенулась и прикрыла лицо ладошками.
– Серьёзно, сеньор Родригес, – поправился Гарсиа, – очень серьёзно.
Сейчас уже не вспомню, что я ответил Гарсиа и как перевёл его просьбу о благословении в термин дружеского пожелания. Не мог же я, в самом деле, взять на себя духовную ответственность за брак собственных родителей! Жизнь научила меня решать тонкие вопросы с известной долей осторожности. Припомнились слова русского поэта Тютчева.
 Нам не дано предугадать,
 Как слово наше отзовется…
– Да-да, по-дружески, сеньор Родригес, именно так! – радовался Гарсиа, не заметив подмены понятий.
В тот день мы засиделись в ресторанчике допоздна. Уходили, бродили вдоль моря, возвращались, нагуляв аппетит, и всё время о чём-то говорили. Скованность прошла. В сущности, мы были издавна родные души. Эта особенность проявлялась в каждом слове легко и неосторожно. Нас тянуло друг к другу. Вот когда я почувствовал всю глубину знаменитой фразы Киплинга: «Мы с тобой одной крови – ты и я».
В девятом часу вечера стало темнеть. Мне предстояло заказать такси или ждать рейсовый автобус из Аликанте на Сан-Педро. Я склонялся к варианту автобуса – хотелось немного прийти в себя, просто посидеть минут двадцать на автобусной остановке и помолчать.
– Я вызову вам такси! – предложил Гарсиа, поспешно вставая вслед за мной.
– Не беспокойся, пожалуйста. Это не трудно.
Я подошёл к Монсеррат и обнял её за плечи. Так я обнимал маму, перед тем как отправиться с отцом в воскресное путешествие.
– О, сеньор, что с вами?! – вскрикнула она, увидев на моих щеках слёзы.
– Ничего-ничего, милая, это от радости, – смущённо проговорил я, отводя глаза в сторону.
– Позвольте, сеньор, – она достала из кармашка носовой платок и попыталась вытереть мне лицо, но вдруг всхлипнула, осела на стул и принялась промакивать платком собственные глазницы.
«Нет, это невозможно!..» – я глядел на свою заплаканную матушку и испытывал щемящее чувство блаженной сердечной боли. Даже сейчас, по прошествии дней, воспоминание об этом сжимает грудь и перехватывает дыхание. Я стоял, как большой ребёнок, растерянный и счастливый. Гарсиа опустился перед девушкой на корточки и принялся шептать слова утешения.
– Ну что ты, милая, ну что ты! – повторял он, виновато улыбаясь.
Немного успокоившись, Монсеррат поднялась и с извинениями встала со мной рядом. Какое-то время мы втроём возвышались над крохотным столиком и упоительно молчали.
Мой будущий отец расправил руки и обнял нас. Со стороны барной стойки донеслись звуки. Трель мандолины взметнулась и неспешно рассыпалась на отдельные терции. Трезвучия повисли в фиолетовой плави вечернего взморья, похожие на разбросанные по песку блёстки ночных насекомых-светлячков. Медленно, как бы выступая из бархата сумерек, к нам подкрался пленительный наигрыш сиртаки.
– Танцуем! – воскликнул Гарсия, ослабив объятье.
– Танцуем, Гарсиа! – ответил я.
Мы построились в цепь и…

18. МАРШРУТНЫЕ МЫСЛИ
Я ехал в пустом автобусе и думал о том, что через полтора года согласно семейному календарю мне… предстоит родиться.
Да-да, не отпраздновать ежегодный день рождения в кругу друзей, а именно родиться. Бог запланировал на этот день не весёлые посиделки, но долгие и мучительные материнские роды, которые, как ни выворачивай время наизнанку, невозможно ни повторить, ни дублировать.
«Это значительное событие, – думалось мне, – имеет и оборотное значение: за полтора года мне надо… обязательно умереть». Тут есть о чём подумать – представить существование двух независимых Огюстов попросту немыслимо.
– В смерти нет ничего безрассудного! – говорил я себе по дороге в Сан-Педро. – Наоборот, это прекрасная возможность завершить начатые дела и открыть новую страницу собственной биографии. К тому же книга, которую я пишу, подходит к концу. В ней вся моя жизнь. Эта книга, собственно, и есть я. Она не имеет физического тела, но кому нужно тело? Главный итог моей телесной жизни в том, что я написал книгу-рекомендацию для потомков, некий свод правил «Как выжить в окружении смерти». Друзья, читайте её в моё воспоминание, ведь со смертью человека ничего не меняется. Нет Веласкеса, когда-нибудь не станет Пикассо. Однако написанных ими картин достаточно, чтобы зритель составил мнение не только о живописи гениев духа, но и об их мировоззрении. Любое настоящее произведение искусства – это слепок творца в материале. Тем более книга.

ЭПИЛОГ
Прошёл год. Зима выдалась сырая и ветреная. Я застудил спину и, несмотря на первое весеннее солнце, продолжил вести домашний образ жизни. Тая превратила кабинет в больничную палату и стала исправной сестрой милосердия, в меру сил потакая моим житейским прихотям. В самом деле, не могу же я весь день валяться в постели и ни разу не пройтись вдоль моря, не выпить мохито в прибрежном ресторанчике и не заглянуть в лавку к старьёвщику!
Да простит читатель мою хроническую забывчивость. Увлечённый написанием книги, я попросту «не заметил», как Тая вышла замуж и через год родила мне правнучку Катрин. Именовали родившуюся девочку молодые самостоятельно, не посоветовавшись со мной.
Когда же по окончании очередной главы я обратил на это внимание и выразил неудовольствие, Тая обняла меня и сказала:
– Дед, это имя мы преподнесли тебе в подарок! Ты пиши, сейчас это самое главное!
И я писал, думал, снова писал. Перечитывал, исправлял и вновь переписывал, с равнодушием наблюдая, как время вступает в «свои имущественные права». «Да, надо бороться!» – бубнил я, охая и повисая на трости при очередном простреле в коленях или приступе невралгии.
В апреле дело пошло на поправку. Я повеселел и самостоятельно без помощи Таи поднимался в обеденную залу или совершал небольшие прогулки до портовой набережной и обратно. К маю выздоровел окончательно, но увеличивать нагрузки по лености возраста не спешил.
В один из дней Тая обратилась ко мне:
– Дед, ты себя запускаешь. Я купила абонемент в бассейн с подогретой морской водой. Как раз для тебя.
Она передала мне маленькую синюю карточку, на которой значилось «ТALASIA bono piscinas». Я повертел карточку в руке и спросил:
– Когда?
– А когда хочешь. Знаешь, дед, иди прямо сейчас!
 – А что, и пойду, пожалуй! – усмехнулся я.
* * *
Почтенный человек моего возраста никогда ничего не делает сразу. Нажитая мудрость побуждает его перед началом всякого действия анализировать многие обстоятельства, которые обычно скрыты от близорукой молодости. Он не гонится за новизной. Новое для него – это, как правило, вариация на тему известного, старого. Настоящее новое для великовозрастного чудака – ярчайшая редкость.
Старик консервативен. Он знает, что не успеет в оставшееся время вжиться в незнакомое событие, и оттого к новизне относится как к театральному действию, удобно располагаясь в ложе для почётного зрителя. На предложение снизойти до фарса и поиграть на сцене вместе с молодыми комедиантами он отвечает вежливым отказом.
И ещё. Человек моего возраста с интересом наблюдает сверкающий сиюминутный мир, но видит в нём только то прошлое, в котором случились главные события его жизни. Поэтому лишь на третий день я отправился греть кости в бассейн с тёплой морской водой, выстроенный на краю города, недалеко от набережной Сан-Педро.
Выполнив согласно условиям абонемента водные и массажные процедуры, я вышел в длинный извилистый коридор и, шаркая, как старая заезженная пластинка, поплёлся к выходу. Внезапное нарастающее с каждым шагом волнение в груди вынудило остановиться. Опершись рукой о кафельную стену, я оглянулся в надежде заручиться помощью на случай непредвиденного обстоятельства. Футах в двадцати позади меня паренёк лет шестнадцати тоже прервал движение, вжался в стену и принял вид случайного попутчика. Моя оглядка повергла его в смущение. «О, молодость, – улыбнулся я, – играть в сыскные игры – экая безделица!»
Вдруг чужая воля, внезапная, как взрыв хлопуши, ворвалась в сознание, взметнув мысли, будто блёстки романтического конфетти: «Этот парень – твоя новая жизнь, твой Шерлок!»
Вот оно что... Старику потребовалась ещё одна жертва для продолжения «спектакля на водах». «Ты опоздал, старый негодник!  – усмехнулся я.  – Почтенный Огюст Родригес Гарсиа – не прежний двадцатилетний обалдуй, задвинутый на сыске. Время и опыт любви привели в порядок его мозги. Юношеской системы «бесценностей» больше не существует! И ещё. Неужели ты считаешь, что, репродукция биологического «я» имеет власть над диалектикой?!»
Со снисходительной усмешкой житейского мудреца я готов был попросту отмахнуться от предложенной реинкарнации, ведь опыт долгих лет – надёжный оберег от многих искушений. Но в диалоге со злом ты никогда не застрахован от неожиданностей. Я вглядывался в неловкие движения парня и, не ведая, что творю, с расчётливой внимательностью хищника готовился к атаке. Затем равнодушно – по-бычьи – подцепил жертву на буксир и повёл к пристани…
Мы подошли к причальной стенке. Я поднял руку, приветствуя море. Тотчас над акваторией бухты образовалось знакомое облачко. «Viejo due;o», стремительная, как барышня, о которой вспомнил хозяин, вынырнула из заводи и с усердием назначенной фаворитки пришвартовалась к ближайшему от меня швартовочному кнехту. Команда в полном составе – капитан, рыжий верзила Васса, долговязый Филипп, Грегор… – сошла на берег, застыв передо мной в парадном построении. Выглядели морские головорезы точно так, как шестьдесят лет назад. Время не имело над ними власти.
– Господин Огюст, прошу на борт! – произнёс капитан с придыханием, говорящим о важности происходящего события.
Я перешёл на палубу.
– А ты что? – обратился кэп к пареньку, следовавшему за мной.
Парень занёс ногу, размышляя, как бы половчее перепрыгнуть швартовый канат. Беспечная решительность юного сыщика отрезвила меня. Перед глазами, как дымок сигареты, поплыли печальные лица Катрин, дона Гомеса, донны Риарио, Мари, Альберто…
Кэп скрипнул каблуками.
– Хозяин, соблаговолите подать вам ужин?
– Простите, капитан, – ответил я и взмахом руки остановил акробатический этюд новоявленного Холмса. – Стой, парень. Тебе не следует плыть с нами. Возвращайся.
– Господин Огюст! – воскликнул кэп. – Так нельзя! Вы погубите себя и нас!
– Успокойтесь, дружище, – ответил я, сдерживая подступивший к горлу ком, – за свою жизнь мы должны отвечать сами. Распорядитесь к отплытию.
Капитан ничего не ответил, перешёл на палубу и гаркнул, пряча глаза в поднятый воротник кителя: «Отдать паруса!» Вахтенный Грегор скрутил швартовы, и «Viejo due;o», как девица, которую погнали со двора, приплёскивая гребешками волн ватерлинию, будто смахивая слезинки со рдеющих ланит, поспешила в открытое море.
Команда, взволнованная моим решением, постепенно возвращалась в спокойное расположение духа. Я спросил судовой бинокль и принялся рассматривать исчезающие очертания берега. Вскоре я увидел то, от чего моё сердце забилось легко и радостно! Над причальной стенкой футах в пяти друг от друга колыхались на ветру две былинки: моя несравненная правнучка Катрин и паренёк, которому только что я сохранил право жить собственной жизнью.

Прим.: «Viejo due;o» (исп.) – «Старый владелец» (название яхты).