Отдельный номер

Предложили Леше путевку профкомовскую в дом отдыха в период студенческих каникул. Дешево. Он подумал, подумал и не стал отказываться.
Перед отпуском надо было много чего успеть. Уже в восьмом часу вечера он сел в электричку и поехал в Звенигород. На станции отыскал нужный автобус и потащился по загородному шоссе мимо полей с россыпью фонарных огоньков, мимо слабо освещенных домиков, сараюшек. Доехал до нужной остановки в полной темноте. Вместе с ним сошел парень лет тридцати, которого он заметил еще в автобусе.
Морозец пощипывал крылья носа на вдохе. Идти предстояло по темной заснеженной дороге, и Леша обрадовался, когда идущий сзади парень окликнул его и спросил, обращаясь по-свойски на «ты»:
— Ты, случаем, не в дом отдыха? — И произнес название того места, куда направлялся Алексей.
— Попутчики! — радостно отозвался Алексей и оглядел мужчину повнимательнее.
Легко одет, в курточке, без шапки, в руках багаж, с которым человека чаще встретишь в аэропорту, чем на проселочной дороге. А так ничего необычного, парень как парень, примерно ровесник.
Разговорились. Оказалось, что почти коллеги. Леша — айтишник, работает на кафедре, немного преподает, пишет кое-какой софт. Вася — вузовский преподаватель, недавно политическую экономию читал студентам, а с недавних пор — маркетинг. Коллеги, правда, один скорее физик, другой лирик.
Леша, еще недавно напряженно раздумывавший, как бы не опоздать и отыскать дорогу в незнакомом месте, окончательно расслабился на сей счет. Он рад был спихнуть заботы о поиске места на новоявленного товарища и шел вслед за ним, отставая на полкорпуса.
За разговорами дошли быстро. Появился сначала деревянный забор, потом железные ворота, за воротами — слабо освещенная территория и, наконец, здание барачного типа с незапертой дверью. Внутри тепло, жилой дух, не сразу определишь, что в нем намешано: запах крашеных досок, смоленых лыж, сохнущих варежек на батарее и чего-то еще из прошлой, без особых претензий к комфорту, молодежной жизни.
Прошли вглубь по коридору. В небольшом холле стоял допотопный советский телевизор. За телевизором по грязноватому ковру ползали дети в валенках. На разнотипных стульях и креслах сидели отдыхающие, человек семь. В темном углу виднелся теннисный стол, на котором валялись ободранные ракетки.
— К кому тут обратиться насчет поселения? — спросил Василий и получил ответ, что Нина Петровна уже ушла, рабочий день закончился. Постучите в седьмую палату, там нянечка должна быть. Нянечка посетовала, что ребята приехали так поздно, и искренне стала переживать за мальчиков, которые заявились на ночь глядя, и что с ними делать теперь непонятно, куда селить: ни ключей, ни разрешения.
— Ребят, могу вам дать ключи от Ленинской комнаты, это прямо в конце коридора, можете там с дороги отдохнуть, а я сейчас чайку поставлю и подумаю, как лучше быть.
В Ленинской комнате был большой, занимающий полкомнаты стол с огромным гипсовым бюстом Ленина. Бюст стоял на бархатной, красного цвета, дорожке, а рядом с бюстом — еще один телевизор марки «Горизонт», видимо, не работающий.
Еще здесь был торшер с перекошенным, наполовину прожжённым старой лампочкой абажуром и два продавленных, просиженных кресла.
Советский строй вышел на пенсию, а дух его еще витал в помещении. И рассеивался этот дух тем медленнее, чем дальше вы отъезжали от Садового кольца.
Только нянечка ушла ставить чай, Василий раскрыл свой чемодан, вытащил бутылку водки, два стаканчика, и не успел Леха озадачиться всей нелепой ситуацией с задержкой в поселении, как Вася уже разложил на столе, рядом с телевизором, газету, резал четвертинку черного, разливал холодную водку.
Только налили, как в дверь тихо постучали.
— Дядя Толя, — представился небольшого роста мужичок, — работаю тут охранником.
Нашелся стаканчик для дяди Толи. Только выпили — подоспел чай. В стаканах с подстаканниками было почти также уютно, как в купе поезда дальнего следования.
Леха жевал черный хлеб, отхлебывал из стакана чай, смотрел в черную тесноту за окном и подумал: да как же это так, он мог думать — брать путевку или не брать?!
— Дядя Толя, — спросил через пять минут Вася по-свойски, — как нам быть? Не можем же мы спать в Ленинской комнате. Никакого почтения вождю. А поселить, оказывается, может только Нина Петровна, а она, оказывается, уже ушла домой, и ключи только у нее.
— Так Нинка здесь рядом живет, это точно. Все ключи у нее хранятся, мне не доверяет, она у нас материально ответственная.
— Ну вот, а я уже думал, придется ночевать на стульях или в этих креслах, — проговорил Леха.
— Ты держись, меня со мной не пропадешь, — улыбнулся ему в ответ Вася.
Выпили еще по одной, и дядя Толя вызвался проводить до Нинки. Леша взял две путевки, сходил с дядей Толей, вернулся с ключами.
Нянечка принесла белье. Рассказала про удобства – везде тепло, туалет и душ через три двери направо. Столовая в соседнем корпусе, идти пять минут. Рядом со столовой библиотека, вечером кефир. В общем, все условия – живи не хочу!
Поселились, постелились. Вася предложил пропустить еще по одной перед сном. И как только налили, в дверь постучали: на пороге стоял дядя Толя с двумя бутылками пива. Говорили долго, наливали не спеша. Обсудили и политику, и историю, и не обнаружили никаких расхождений в политической подготовке. Леха слегка притомился и решил разведать территорию. Прошелся по морозу, вышел к реке. Вдоль поля шла дорога, белая, освещенная луной, без московской грязи, вдали виднелись огни, в воздухе была благодать, а на небе — звезды. Лешка шел и шел и чувствовал, как что-то подсказывает ему изнутри, что вот он, момент, когда надо ликовать и запечатлевать внутри подаренные жизнью моменты.
Вернулся, дяди Толи уже не было. Вася лежал в одежде и ботинках на своей застеленной постели. На тумбочке валялась чешуя от леща, корки хлеба, возле тумбочки стояли две пустых бутылки из-под водки и две из-под пива.
Леша не стал зажигать в комнате свет, ему хватало света из коридора. Смахнул на газету рыбные ошметки, отнес в мусорное ведро, которое стояло в душевой, посмотрел, как сладко спит его новоявленный товарищ, и, после некоторого раздумья, снял с него ботинки, бросил их рядом с кроватью, накрыл приятелю ноги краем одеяла.
Потом улегся сам и тут же заснул.
Утром встали как ни в чем не бывало, позавтракали, взяли лыжи — и в лес. Солнце, деревья, снег. Благодать!
Вернулись к обеду, поели, пошли в номер поваляться. Лежали, обменивались впечатлениями.
— Нет, один день, конечно, можно найти, чем заняться, но что тут пять дней делать, не понятно? — рассуждал Вася.
— Была, кстати, такая байка, — продолжал Василий. — В советское время приехали граждане вот в такой же дом отдыха, типа нашего. Лыж на всех не хватает, санок нет, катка нет. Отдыхающие недовольны, приходят к директору, говорят: «Почему у вас нет в прокате спортивного инвентаря, нет нормальных лыж, почему нет настольного тенниса, шахмат, шашек? Чем нам тут две недели заниматься?!» А он взял паузу и отвечает: «Товарищи, что главное? Главное — это любовь! В доме отдыха надо заниматься любовью. Любви все возрасты покорны, и можете пользоваться каждый своим инвентарем». Вот с тех пор это главное развлечение…
Кстати, в доме отдыха контингент не худший. Лучше в этом смысле только санаторий. Там вообще ничего плохого не подцепишь. Дамы все проверенные, их там специально заставляют всех врачей пройти и получить справку – годен для лечения и развлечения.
Вася был в ударе, хохмил в самом хорошем расположении духа. Леха слушал, растянувшись на своей кровати, отложив детектив, внимая шуткам новоявленного друга.
— Ты, кстати, не женат? — спросил Леша.
— Упаси господи! Нельзя сужать свой кругозор до такой степени! Ну, то есть, уже просто не бывает. Да и не естественно это для мужчины. Мужчина по природе своей — первооткрыватель, завоеватель новых земель, новых городов. А все новое интересно.
Вот приезжаешь ты в дальний захолустный городок и понимаешь, что больше ты в жизни никогда здесь не окажешься! И тебе хочется пойти в краеведческий музей, все посмотреть, потрогать. И ты там как на диковинку смотришь на кусочек окаменелого дерьма мамонта, на коренной зуб первобытного человека, на ржавый кусок железа, который якобы был наконечником от копья в прошлой жизни.
А в Москве мог бы пойти в палеонтологический музей, в Грановитую палату, где этого добра в сто раз больше. Но не тянет, потому что говоришь себе: ну, это я уже пробовал, это у меня под боком, это я всегда успею. И не идешь.
После мороза было приятно лежать в протопленной комнате, и как-то на удивление тепло и уютно.
«С собеседником повезло, — отметил про себя Леша. — Был бы у него одноместный номер — скукотища. Наверное, друзья могут быть не только из детства — школа, институт, почему бы и в зрелом возрасте не найти приятного тебе человека — остроумного, веселого, без комплексов».
Вечером, после ужина, Вася куда-то пропал. Леша еще почитал свой детектив, лежа в кровати, и вдруг услышал шум, вышел в коридор: молодежь расставила вдоль стены стулья, принесли кассетный магнитофон, устроили танцы. Леша поискал глазами соседа — здесь его тоже не было. Стало грустно, что компания чужая, что он уже давно не студент, что не танцует в темном углу этого холла с лыжницей-студенткой. Леха вернулся в номер, улегся опять с детективом, прочитал несколько страниц и, несмотря на шум магнитофона и верхний свет, задремал.
Проснулся от тишины. Танцы закончились, возня в коридоре прекратилась. Васьки на его законном месте не было. Времени было половина первого.
Второй раз Леха проснулся, уже вовсю светило солнце. Вася лежал на своем месте, накрывшись с головой и, похоже, без ботинок. Ботинки валялись возле кровати.
Леха взглянул на часы и понял, что завтрак скоро закончится.
— Эй, сосед, вставай, завтрак проспим…
— Ты где вчера был? Я тебя потерял.
— Потом расскажу, давай скорее, действительно опоздаем на завтрак.
Столовая уже наполовину опустела. Молодые люди спешили на кормежку, а сытый народ неспеша брел им навстречу.
Соседи по столу, немолодая пара лет шестидесяти, уже заканчивали трапезу. Официантка подкатила тележку, поставила перед вновь прибывшими отдыхающими тарелки с едой.
Угощали сносно. Сдоба была сдобной, каша показалась съедобной, по краю тарелки плавало ярко-желтое масло, сарделька лопалась, если удавалось проткнуть ее не самой острой алюминиевой вилкой, и даже еле уловимый запах «тряпки» от недавно протертого стола не нарушал гармонию ароматов. Хлеб был без ограничения, каши давали добавки. Если у кого-то на столе не хватало кофе, по рядам передавали огромные чайники с горячим напитком. Все съесть было нереально.
Всем раздали листочки программы на обед. Возле вазочки с салфетками валялся огрызок карандаша, который соседи по столу передавали друг другу.
— Так, где ты вчера был?
— Вон, посмотри, возле окна, одна за столиком. Только не глазей так пристально, неудобно.
У окна сидела полноватая женщина лет сорока пяти, то есть лет на пятнадцать старше Леши.
— Это ты с ней вчера пропадал?
— Вот именно… Зря я что ли у дяди Толи ключи арендовал от Ленинской комнаты.
— Как это ты так быстро сориентировался?
— Ну, это тот же маркетинг. Если у тебя десять дней, ты можешь завести полноценный роман. У тебя есть время на завязку, кульминацию и развязку, все как положено.
Если ты приехал на пять дней, как мы с тобой тут, у тебя есть время только на короткий рассказ. По принципу «их глаза встретились, и они, конечно же, полюбили друг друга!».
Тут все как в бизнесе или, если хочешь, тебе ближе – принцип из механики: проигрываешь в силе, выигрываешь в расстоянии. Если женщина красивая и сильно тебя моложе — на ухаживания и уговоры нужно больше времени, если старше и не избалована мужским вниманием — меньше. Но мне те, которые постарше, даже больше нравятся, нет всяких этих сомнений, нравственных терзаний. Как там говорится, женщины старшего возраста живут в категориях «здесь и сейчас».
Кстати, в конкретном случае завоевывать ничего не пришлось. Женщина так изголодалась, что представляет угрозу для общества. Надо было только намекнуть — сразу согласилась на визит к Владимиру Ильичу.
Причем меня и Ленин отвлекал, и дискотека за стеной, а она нет, полностью включилась в процесс, наметила борозду и не давала свернуть.
А после этого дела ее сразу на душевные беседы потянуло. Всю жизнь мне свою пересказала за три часа, ну, типа, она мужу иногда изменяет, но очень его любит. Что у мужа тяжелая судьба. Он, оказывается, на стройке в аварию какую-то попал — экскаватор его прижал к песочной стенке, повредил позвоночник, и мужик уже двенадцать лет в инвалидной коляске. Люди простые, в суде ничего доказать не смогли, компенсации никакой от строительной компании не получили. А мужик, бедолага, на всю жизнь инвалидом остался, ноги отнялись, никаких мужских функций не осталось. Но руки целы и растут из правильного места, по хозяйству все делает, на коляске и в магазин, и по дому, готовит, мастерит чего-то, режет из дерева коников разных, жена эти поделки на базаре продает.
Она, как отдышалась, все только про мужа своего и рассказывала, ее прямо гордость распирала. Он и по дому на все руки: мебель делает, какие-то легкие, специальные леса в комнате соорудил, на одних руках себя по этим полкам перетаскивал, на спине все стены и потолок дощечками обил, внизу паркет, наверху мозаика из дерева, в общем, своего рода Сикстинская капелла.
Лешка представил себе, как этот мужик, с головой и с руками из правильного места, жену в санаторий или дом отдыха отправляет. Едет на своей инвалидной коляске встречать свою половину. Как та приезжает, набравшись сил, чтобы возить его по врачам, стоять на базаре, стирать белье, сводить концы с концами.
И, глядя на Василия, резюмировал: «Наверное, она его любит, раз не ушла, не бросила. А он без нее, может быть, и не выдюжил, спился. Не будешь же для себя дощечки к потолку прибивать для красоты. Красоту хочется для кого-то делать!»
— Не знаю… Это, конечно, благородно, когда мужчина обожествляет женщину, главное с этим не перебарщивать. Обыкновенная баба, по-моему, ноги, кстати, сразу раздвигает.
— Ну, есть такое изречение библейское – не суди, да не судим будешь!
— Да брось ты. Вся наша жизнь проходит в рассуждениях, суждениях, осуждениях – это форма нашего мыслительного процесса.
Всю жизнь только и судим кого-то. Раньше царя, потом буржуев, затем Сталина, теперь вот коммунистов осуждаем. Раньше бюст Ленина был почти иконой, а теперь отдыхающим ключи дают, чтобы там выпить и женщину привести.
У меня, знаешь, приятель был, неглупый парень, но без стержня абсолютно. Ему жена рога наставляла, работать не работала, так он мне по пьяни все пытался доказать, какая она тонкая, возвышенная натура, и почему он ее не достоин. Ясное дело, что она его бросила, невозможно жить с тряпкой.
— Не осуждай! — не мог успокоиться Васька. — Как у нас в народе говорят – «все бабы дуры, все мужики сволочи» — это ли не осуждение?!
А насчет того, чтобы всех жалеть и прощать – это, знаешь, та еще философия. Такие сердобольные, вроде тебя, страну и развалили, потому что слишком на много глаза стали закрывать. Я, например, считаю, что зря у нас смертную казнь отменили. Власть должна быть властной. Осудили, посадили, расстреляли – по-другому у нас нельзя. Не понимают.
— Насчет смертной казни ничего не знаю. В перевоспитание иных негодяев мне тоже слабо верится. Но речь шла не об этом…
— А о чем?
— Просто я думаю: почему жизнь одних так испытывает жестоко, а другим все на блюдечке преподносит, балует настолько, что они вырастают черствыми и не видят чужого горя.
— Э-э-э-э, сосед, ты на меня намекаешь?! Я что ли этому мужу позвоночник сломал. Нет, мужику не позавидуешь, конечно, не дай бог, — Вася усмехнулся, постучал костяшками пальцев по обеденному столу. — Есть такие, не везет им по жизни…
Или ты, такой правильный чистенький, наперед стал бы у бабы спрашивать: «Не оскорбит ли лучшие чувства вашего мужа тот факт, что я склоню вас к сожительству?»
Тебе, похоже, вчера никто из местных красавиц не дал, вот ты и злишься.
И уже более примирительно Вася продолжал: — Да ты мне особо не завидуй. Это была нелегкая добыча, далось мне все не просто, хоть и с перерывами, а нелегко.
Леша промолчал, продолжать разговор в том же тоне не хотелось.
После обеда поехали вместе на лыжах, потом рядом сидели на ужине, но разговор как-то не клеился. После ужина Васька пошел на свидание в Ленинскую комнату, а Леша — в библиотеку, потом лежал в номере один с новой книжкой.
Ночью Леха проснулся, лежал, прислушивался. Отчетливо было слышно, как похрапывает сосед. И этот негромкий звук не давал уснуть. Потом Леше показалось, что ему мешает запах, который стоит в комнате – то ли аромат вчерашнего леща, то ли запах пота от одежды соседа. Леха встал наконец, прошелся босиком по прохладному линолеуму, открыл дверь, из коридора потянуло запахом сырости душевой и слегка уловимой вонью хлорки. Постоял посреди комнаты, потом подошел к окну, раздернул штору, в глаза ударил свет луны — белый и настойчивый, как настольная лампа, повернутая в лицо.
Проходя к своей кровати, Леша споткнулся о ботинок соседа, отшвырнул его. Башмак прокатился со стуком, но сосед не проснулся.
Лег в кровать и понял, что не уснет. Захотелось домой, в свою кровать, к своим делам.
И шепотом проговорил: «Ладно, потерплю еще три дня, как-нибудь это соседство, не развалюсь, в конце концов!»
На следующий день он неожиданно для себя направился в комнату Нины Петровны, объяснил, так и так – донимает сосед, храпит, не дает уснуть, никакого отдыха.
— Пьет? — спросила Нина Петровна.
— Пьет, — ответил Алексей.
— Да с таким разве отдохнешь? А с виду приличный, вроде, парень.
Видимо, Лешина жалоба нашла понимание, выдали ему ключ от свободной комнаты.
Леша повернул в разболтанном замке ключ, вошел в помещение. На стенах следы подпалин, на подоконниках — пятна от тлеющих окурков, однако ощущения затхлости не было, не было следов прокуренного воздуха. Пахло то ли мышами, то ли жучками из крупы. Такой же запах был в детстве на даче после того, как мать перебирала руками на столе крупу, выбирая песчинки и мусор перед тем, как ее сварить кашу.
Мебель все та же. Две кровати по разным стенам. На тумбочке полосы, как от когтей тигра, такие оставляют командировочные и туристы, когда нечем открыть пиво. Они прислоняют металлическую ребристую пробку к краю, бьют сверху ладонью. А пробка, если открывается не сразу, прочерчивает на тумбочке вот такие следы.
Под столом валялся мысок от сломанной лыжи. Леша повертел его в руках, понюхал. Дерево было сухое просмоленное… Вспомнилось, как они однажды отдыхали с отцом и жили примерно в таком же номере. Отец катался с азартом, никогда не надевал теплой верхней одежды – легкий свитер, под свитер клал сложенную вдвое газету, когда прибегал, вынимал влажную бумагу и шел под горячий душ.
Завтра Леха тоже поедет по лыжне.
На кровати уже лежало сложенное белье. В платяном шкафу Леша отыскал два байковых одеяла и две подушки без наволочек. Обе подушки были цвета сильно разбавленного молоком кофейного напитка, в легких светло-коричневых разводах. Леха понюхал подушку — ничем плохим она не пахла. Она пахла запахом советской турбазы, сельской больнички, дешевого гостиничного номера.
Леша подошел к окну – на окне были двойные рамы. К ручке внешней форточки был привязан кусок марлевого бинта. Наверное, прежний хозяин комнаты за этот марлевый жгут открывал форточку. Это экономило время: не нужно было ставить стул, просовывать руку, чтобы впустить свежий воздух. Леша потянул за бинт, бинт натянулся, форточка отворилась. И тут же вспомнилось, что это уже конец февраля. Воздух был свежий, почти весенний, показалось, что пахнет чистым снегом, корой тополя, чем-то знакомым из детства — то ли правда всем этим повеяло, то ли показалось.